Растопить лëд

Сессии — надежное лекарство от безэмоциональности моего милого Герберта. При чëм не важно, были ли это наши с ним сессии или университетские: и после тех, и после других, он был одинаково измучен, но доволен. Экзамены Герберта не щадили. Он вбил себе в голову, что должен сдать всë на высший балл. Он шуршал конспектами половину ночи, за завтраком переслушивал заранее записанные лекции и всë время повторял названия костей, мышц и болезней. Смотреть на него было больно: эти чëртовы профессора превратили моего парня из наиопрятнейшего красавца в заморыша с синяками под глазами. В квартиру он натурально, ну, насколько о натуральности в нашем случае вообще может идти речь, вползал. Потом падал на табуретку и пялился минут десять в стену, не в силах даже меня поприветствовать. Я старался ему помогать, как мог. Собирал перекусы, не мучал домашними обязанностями, гонял по терминам и уверял в стотысячный раз, что «всë он сдаст». Одно лишь меня утешало. После любого зачета, теста или экзамена Герберт позволял себя тискать, гладить по волосам и целовать. Чтобы отпраздновать его последний экзамен, я отпросился с работы пораньше, взял в пекарне торт, взял вина и уже предвкушал. Но стоило мне увидеть его, сидящего на кухне, как я понял, что что-то не так. У ножек стула валялся пиджак. Он же смотрел на стол перед собой, как вегетарианец на копченую колбасу. — Герберт, ты чего такой грустный? Его обычно строгое лицо было как-то странно искажено. Нижняя губа подëргивалась, а глаза, обычно узкие и холодные, были несчастными, как у голодного котëнка. — Милый мой, что случилось? — сел я напротив него, поставив торт с вином на стол. Он промолчал и стыдливо опустил голову. Его лицо залил красный румянец. — Три, — прошептал он и зажмурился. Я тут же подсел ближе к нему и утешительно поцеловал в скулу, чтобы он не думал, что я его, троечника такого, мигом разлюбил. Потом, подумав, поцеловал ещë раз и приобнял за плечи: — Поздравляю! Должно же это было когда-нибудь случиться! — я попытался поцеловать его вновь, но он спрятал лицо и отвернулся. Меня кольнуло в самое сердце и захотелось сделать что угодно, лишь бы он, как обычно, высокомерно фыркал и изображал статую. — Оставь меня на минуту. Я потрепал его по голове и тут же вышел в коридор. Мне было немного тревожно, и я, стоя в у двери, прислушивался к его шагам, хлопанью холодильника и звукам крана.Ожидание было мучительным: у меня руки тряслись, так хотелось его укутать и зауютить. В моëм доме никто не должен страдать! Ну, по крайней мере, без собственного на то желания. Когда я осмелился вернуться, Герберт резал сыр к вину. Его движения были отточены, и слышались мерные постукивания ножа по доске. — Ты в порядке? — Разумеется, я в порядке, — жëстко сказал он. На лицо легла обычная маска, пиджак был вновь аккуратно повешен на спинке стула, а о его печали напоминала лишь слегка подëргивающаяся губа. Э-э-э, нет, дружок, этим ты меня не проведëшь! Может, подарить ему на день рождения сертификат на курс актëрского мастерства? Скорее всего, стыд не позволял ему спокойно сказать мне: «Ля, вот это, конечно, я влетел. Хотя… чëрт с ним, тройка — тоже хорошо». Комплекс отличника. Но я знал, что могу ему помочь. Что раз он не может выпустить эмоции просто так, я могу дать ему повод! Я прикинул, что же такого мог ему предложить. Что-нибудь экзотичное (праздник, в конце-концов) и не требующее особых заморочек. Открыл холодильник и сунул нос в морозилку: кубики льда были, а длинные, витые восковые свечи мы купили сразу много штук и, кажется, в кладовке их была целая связка… Игра с температурой давала летящее чувство танца на границе, где слева — холод, а справа — жар. Когда температуры смешивались, мозг путался, не зная, что чувствовать, и оставалось лишь немного пьянящее, лëгкое ощущение танца. Так он объяснял мне. — Ты совсем устал или у тебя есть силы на поиграть? — В шахматы или в карты? — я хихикнул и его глаза блеснули. Ему нравилось, когда его шутки попадали в меня. — Не… — я пошуршал формочкой со льдом. — Смекаешь? Он слегка кивнул: — Перестилать сам будешь. Я с ужасом представил, как опять буду возиться с двумя пододеяльниками. А ещë же и чëртова простыня, которую придëтся подтыкать за матрас… Мой взгляд как-то сам собой упал на стол и я, подойдя, потрогал его. Крепкий. Надëжный. — А, может, прямо тут? Он хмыкнул и, подойдя, тоже осмотрел стол. Придирчиво провëл пальцем по скатерти и, погдядев на меня, сказал: — Хорошо. Жди. И он, велев мне задернуть шторы поплотнее, отправился в душ. Внутри меня загорелся огонëк нетерпения и я быстро побежал собирать по квартире всë необходимое. На ходу перечитал в интернете пару статеек, сохранëнных на такой случай и, вернувшись на кухню, снял скатерть и стырил ломтик сыра. Обед явно откладывался. Из ванной Герберт вернулся в черных джинсах и белой рубашке, и я тут же приказал ему лечь спиной на стол. На гладкой, блестящей столешнице его кожа казалась ещë белее. Герберт подложил руки под голову и уставился в потолок. Несмотря на расслабленную позу вид у него был напряжëнный и немного усталый, и я поцеловал его напоследок. Он скривился, но на поцелуй ответил, слегка приоткрывая губы и прикусывая мою нижнюю губу. Когда мы закончили, он вновь уставился на потолок. Но пялиться долго я ему не разрешил и завязал ему глаза, после чего заткнул раковину и набрал воды. Чтобы тушить, если что. Я не смог отказать себе в удовольствии побрызгаться, но Герберт сделал вид, что не замечает. А вот чего не заметить он не мог, так это то, что я расстегнул его рубашку, оцарапав кожу ногтями. На кухне было немного прохладно и он поëжился. — Не жалко одежды? — поинтересовался я. — Я в этом в люди не выхожу, — заметил он высокомерно. — А чë так? Классная рубашка же. И материал приятный… — Еë рукава несколько коротковаты. Я хмыкнул и, достав зажигалку, поджог фитиль длинной парафиновой свечи. Заиграл огонëк, чьи отблески появлялись в ручках кухонных шкафов, на двери холодильника и плитках пола. И мне хотелось, чтобы он разгорелся, чтобы свеча поскорее начала плавиться… От предвкушения у меня сладко заныло где-то внутри и я прикусил губу. Гербертже был спокоен, губы и челюсть — расслаблены, поза — та же, в которой валяются на траве. Наконец, парафин потëк и я быстро поднëс свечу к груди Герберта. Мне хотелось, чтобы первая капля попала прямо по соску, но я промазал и она покатилась вниз, к животу. Ноль эмоций. Мы будто в покер играли: я знал, как жëг парафин, видел покраснения, а ему хоть бы хны! Как он умудрялся — не знаю. Мне даже от тех капелек, что спускались по столбику свечи и попадали на пальцы, хотелось сунуть руку под холодную воду! А вот следующая капля попала, куда я хотел, и он весь вздрогнул. И следующая тоже. Парафин, блестящий и белый, покрывал его грудь перламутровыми пластинками. Я покрутил свечу и поднëс ближе к коже. Так меньше успевает остыть в полëте. — Тчс, — выдал он и тотчас же прикрыл губы рукой. — Что, мой хороший? — я убрал свечку и потушил в раковине. — Горячо? Он проигнорировал меня. — У тебя проблемы со слухом? Молчание. — Ну, как хочешь, — я залез в холодильник и взял кусок льда. После парафина, в котором я изгваздал руки, лëд жëг пальцы ещë сильнее. Мне тут же пришла в голову злорадная мысль, и я сунул ножик для масла в морозилку. — Для чего тебе нужен рот, Герберт? — я отцепил его ладонь ото рта и аккуратно мазнул кубиком ему по губам, отчего он инстинктивно облизнулся. — Дога… — воспользовавшись моментом, я прижал лëд между его губами и попытался протолкнуть внутрь. Он засопротивляся: вздумал увиливать, слепо пытался нашарить меня рукой и отодвинуть. Тогда я прижал его к столу и попытался силой разжать его рот, но он не позволял. — Дружок, ты или открываешь ротик или я засовываю тебе этот кубик в зад. А потом ещë и ещë один, пока тебя не сведëт изнутри от холода и ты физически не сможешь молчать и сжимать зубы. Он попытался повернуть голову на бок и я, пытаясь удержать его, чуть не выронил льдышку из пальцев. Моя речь едва не оборвалась на середине. — А знаешь, что я сделаю потом? Когда ты будешь умолять меня отпустить? — моя свободная рука спустилась к его плоскому животу и огладила его. — Я тебя заткну и положу сюда грелку. Хочешь? Он прекратил вертеться и слепо повернул на меня голову. Хоть он меня и не видел, я улыбнулся ему. Поразмыслив немного, он всë же сдался и разомкнул губы. Я закинул ему подтаявший кубик льда. А потом в наказание ещë два, после чего, прежде, чем он выплюнул их, закрыл ему рот рукой. Он мыкнул что-то неразборчивое, но я продолжил зажимать ему губы. Моя ладонь чувствовала обжигающий холод льда даже через его кожу: должно быть, ему безумно хотелось избавиться от него, вытолкнуть, ведь он жалил и жëг, как жжëт кипяток. Но когда я убрал руку, он покорно продолжил рассасывать лëд и даже пробовал перегрызть — я слышал хруст. Кубики были большие и вскоре он не смог удержать воду во рту и тонкая струйка потекла по подбородку и шее. Он провëл по ней пальцами и слепо на них уставился, после чего его рот свело холодной судорогой. Он поднëс ладонь ко рту и, думая, что я не замечу, попытался незаметно избавиться от одной из льдышек. — Это что такое?! — я подошëл поближе. Пожалуй, если бы не его недавнее уныние и общая эмоциональная вымотанность, я бы исполнил угрозу. Заставил бы его корчиться и вымаливать прощение. Но, в конце-концов, я же — человек добрый. Так что я просто заставил его взять в рот большой кубик взамен полурастаявших, и вновь взялся за свечи. Кожа была невинно-белой, как лист, и мне стало жаль, что свеча бесцветная. Должно быть, красный или черный парафин оставлял бы красивые узоры. Пераламтуровый же лишь блестел точечными линиями, перечеркивающими его грудь или живот. Каждая заставляла его сжимать кулаки, так что ногти впивались в ладони и запрокидывать голову. Мне захотелось исцеловать его. Такой слабый. Такой покорный: ему же было больно, его же жгло — но он терпел. Надо было лишь чуть-чуть добавить ощущений, чтобы добавить к этой чарующей слабости и покорности свободу. Я загасил свечу и он громче задышал. Его мышцы были напряжены, а лоб, несмотря на лëд во рту, покрылся испариной. Он не проронил ни звука. Господи, эта мысль вихрем меня закружила и я поцеловал его в нос в награду за стойкость. Нож для масла замерз так, что держать было больно. Я перехватывал его из одной руки в другую, не чувствуя кончиков пальцев. Его кожа была чувствительной и, когда я снял первые капельки парафина, он выгнулся, будто нож был раскалëн, и заскулил. Мне захотелось увидеть его глаза. Плевать, на эффект неожиданности, взгляд Герберта стоил того, чтобы им пожертвовать! — Тише, тише, — я снял повязку и показал ему нож. Его глаза, казалось, были темнее обычного, а зрачки немного расширились. Я почувствовал себя мышонком перед удавом Каа, и мой голос дрогнул, когда я спросил его. — Давай поменяем правила. — М? — Ни звука, милый. Хорошо? Он кивнул и я продолжиь снимать парафин, специально подцарапывая кожу, которая будто истончилась. Нож всë ещë жëг, и Герберт болезненно жмурился, отчего мне кружило голову. Но ни звука он не произнëс. И это было потрясающее чувство власти: я сказал ему молчать — и он, такой гордый и независимый, молчал. Иногда я прикладывал лезвие к коже, с которой только-только снял слой парафина. И не знаю, кому было тяжелее: ему сжимать зубы, или мне не сворачиваться в комок от возбуждение. Когда я подцеплял последние застывшие капельки, я даже торопился. Мои мысли загоняли меня в ловушку, и я остановился, чувствуя, что ещë немного и буду пищать, и прыгать вокруг него, умоляя сделать хоть что-нибудь, а не выжидающе глядеть на меня. В штанах стало тесно, в голове пролетали образы всех наших с ним ночей, и горячий воздух будто обдал бедра. Мои руки вспотели и я выронил нож, который звякнул об стол. Я пялился на Герберта. Герберт, смотря на меня, сел и изогнул бровь в немом вопросе. — Этой новый способ издëвки? — спросил он. — Знаешь, я был в паре минут от того, чтобы сбежать в ванную и там кончить. Я не ответил, а от его слов мне совсем начало сносить крышу. — Макс, — в его одеревенелой интонации засквозила нежность. Он встал рядом со мной и, наклонившись к уху, шепнул, — мне воспользоваться моментом и утащить тебя в постель? Я почувствовал, что его рука скользнула по моим бедрам. В голове всë совсем смешалось, запуталось, и очень хотелось прикоснуться к себе. Сердце билось бешено. А потом он неожиданно подхватио меня и усадил на тумбочку, а сам присел на пол и игриво постучал по моей ноге. Потом он совершенно бесцеремонно расстегнул пряжку моего ремня, и я лишь успел издать жалкий писк, прежде чем оказался в одной футболке. Я попытался сдвинуть ноги, заложить их друг на друга, но он игриво постучал по моему бедру, а, когда я попытался немного прикрыться руками, перехватил запястья: — Видишь, я тоже могу быть подлецом… — он усмехнулся и от его усмешки новая волна жара прошлась по телу. Я чуть не взвыл! — Ни о чëм попросить не хочешь, м? Он скопировал мою интонацию! Я прикусил губу до боли, пытаясь избавиться от вязкого, душащего чувства возбуждения. Оно точно осьминог оплело меня своими жгучими щупальцами и теперь сдавливало. Мне стало совсем жарко. А потом он, в очередной раз хмыкнув, ловко взял мой член в рот. Я застонал. Господи. Я чувствовал, что его язык и губы всë ещë были холодными после льда. Холод смешался с жаром в голове, как мешается сахар в чае. Дыхание перехватило, и я откинул голову. Это действительно походило на полëт… А он ещë и намерянно тянул время, намерянно медленно водил языком, не упуская ни сантиметра чувствительной кожи. Рука сама опустилась ему на затылок, требуя большего. А потом я кончил до потемнения в глазах. Более менее я пришëл в себя минут через пять, сидя на полу и глупо хлопая глазами. Герберт возился на кухне и протирал стол. Я еле-еле дотащился до ванной, и уже чуть более живым и одетым вернулся на кухню, где меня уже ждал сыр, и вино. — Что на тебя нашло? — спросил я. — Откуда столько пылу? — А я, что, памятник что ли, чтобы просто сидеть и смотреть, как ты изводишься? — Иногда похож. Он налил мне вина и мы чокнулись. — Поплакаться о тройке ещë хочешь? Если хочешь, могу помочь придумать, как отомстить идиоту-преподу. — Знаешь, это странно, но нет. — Точно? Просто если тебе всë ещë плохо, то… — Ну как мне может быть плохо после сегодняшнего, — ухмыльнулся он и, перегнувшись через стол, крепко поцеловал меня. —