Весь фанфик ради собаки

      В последнее время он действительно был неосторожным. Как в своих действиях, так и в своих словах. На мгновение ему показалось, будто скоро станет совсем как Бёрт, который не упустит возможность лишний раз нагрубить и оскорбить, указав на то, как Свен оброс и скоро придётся собирать волосы в две косички, как стереотипная школьница, идущая в первый класс с огромными белыми бантами, чуть ли не больше головы. Не такой участи он хотел бы, это Свен понял точно. Куда бы жизнь не катилась, но повторять за этим придурком он не собирается.       Но доля правды здесь всё же была, следить за собой было нужно. До добра это не доведёт. Собственно, как и вся его, грубо говоря, карьера. Жизнь, кажется, никогда не была добра к Свену, ставя подножки и палки в колёса слишком часто. Так что у Свенссона все колени, ладони и локти были стёрты в кровь, метафорически, конечно. К счастью, период физический прошёл ещё с конца школы. Тогда он, пытаясь успеть за всем, куда его только смогли запихать родители, нередко опаздывал на автобусы, а противные длинные шнурки, которые Свен просто ненавидел завязывать, препятствовали нормальному движению, что он нередко запинался о них же. А эти ненужные бордюры и кусты, протягивающие свои ветки, он избил все ноги о них.       К сожалению, будучи подростком под контролем, бросить все занятия он не мог, с отличием закончив практически всё. Сейчас он не вспомнит и половины знаков фа-минора, что уж говорить о каких-либо произведениях, кроме собачьего вальса. Какая же была противная учительница, старая дряхлая карга с охрипшим голосом, но при этом умудряясь как-то необычно громко кричать о том, как Свен совсем не занимается и ничего не хочет (Это было правдой) и не научится играть на великом инструменте, если продолжит так себя вести. «Мне после этого ещё на послеурочные занятия, поторопись, женщина!» — проносилось в голове, когда он уже привык к писклявым визгам справа.       Уже сегодня кричать визгом в уши Свену никто не собирается, да и не может, не в их полномочиях, но ощущение звона в ушах не покидало его, как и паника с тревогой. Да, воспоминания обо всех людей из прошлого и о самом прошлом было изначально затеей сомнительной, однако, контролировать мысли совсем не получалось. Итого собиралось целое бинго в виде неприятного осадка воспоминаний и доза беспричинного нездорового волнения, будто прямо сейчас кто-то ворвётся в кабинет и начнёт строго отчитывать за непослушание и жалоб учителей.       Свен чувствовал себя маленьким мальчиком, получивший плохую оценку, а теперь он ждёт суда, когда родители начнут ругаться, ругаться и ругаться на него, ведь они так много на него возлагают, а Свен не в силах принести в дом несчастную оценку? Свен чувствовал себя неспособным членом клана, взявший на себя такую должность, а теперь он в центре внимания всех топпатов, которые, несомненно, так много на него возлагают, а он не в силах сделать вообще что-либо прямо сейчас. Он даже не в силах справиться со своими эмоциями, запихнуть их куда-нибудь подальше или выкинуть к чертям собачьим в корзину со скомканной бумагой, чтобы больше никогда их не видеть и не чувствовать, чтобы было абсолютно всё равно, что о нём думают и будут думать, чтобы было абсолютно всё равно до того, что он сам о себе думает.       Помещение будто бы сужалось, хотя на деле единственное, что сужалось это, кажется, его сосуды, что кровь тупо не поступала в конечности, не хватало только снова упасть. Чувствовать себя так паршиво было… паршиво. Свен точно не в состоянии сейчас составлять какие-то сложные сравнения. Было просто плохо. Плохо-плохо. Так плохо, что даже Микаэль здесь не помог бы, беспомощно виляя хвостом и стараясь протиснуть свою длинную мордочку к лицу хозяина. Да здесь даже Бёрт, который вполне существовал, в отличие от Мики, не помог бы, и даже не потому что тот ушёл, а потому что он всё же смог запихнуть эти самые чувства куда-то далеко. Только иногда он подавал признаки каких-то эмоций, но только отрицательные, что жутко раздражало Свена, единственное, что делал Бёрт — ворчал и указывал. Даже если с целью позаботится, звучало это так холодно и не по настоящему, по противному, будто ему было глубоко всё равно до Свенссона, а всё это просто выдавливал из себя для вежливости.       Всё тело онемевает, а боль в груди из-за нехватки кислорода начинала давить сильнее, но глубоко вдохнуть никак не получалось, а сам мужчина уже переместился под стол, будто стараясь спрятаться от несуществующего врага. Был бы только способ спрятаться ото всех и желательно от самого себя тоже, чтобы не видеть эту вечно накручивающую себя по пустякам морду. Он должен быть сильным, он не должен плакать, он не должен показывать слабость, он не должен! Он должен сейчас встать и продолжить. Продолжить что-то, что бы там ни было. Ужаснее всего было незнание. Самовнушение это, у него на самом деле всё хорошо, не более чем небольшие приступы паники, или ему правда уже пора выбить дверь собственного кабинета и как сумасшедший выбежать из адского места, чтобы заявить всем, что он отказывается от этого дерьма. Это было слишком, я больше не буду этим заниматься!       Наконец, начинает отпускать. Чувства в конечности возвращается, что было не самым приятным, ведь Свен уже успел разодрать свои пальцы. Неприятно. Но теперь можно спокойно вдохнуть, выдохнуть. И снова вдохнуть, и снова выдохнуть. И как будто ничего не было. Приступы неожиданной паники на ровном месте из-за собственных мыслей начинали раздражать, когда начали становиться слишком частыми. Он выше этого, он «не девчонка», чтобы вести себя так. Он лидер. Он лидер, он должен идти вперёд, он не должен стоять на месте, перебарывая собственный страх, а идти только вперёд, несмотря ни на что и вести всех к лучшему. Выходило откровенно плохо.       Поднявшись за рабочий стол, Свен смог разглядеть, чем занимался до погружения в мысли и последующего падения под стол. Орбитальная станция. Точно.       Изначально эта идея казалась ему крайне сомнительной. Конечно, в теории это было просто замечательно! Ты можешь отправляться в практически любую точку планеты, обворовать какую-нибудь дамочку с красной сумкой и тут же сбежать. Это давало преимущество перед правительством, которому было бы довольно проблематично и трудозатратно добраться до клана. Это давало бы множество возможностей, о которых никому из топпатов даже не снилось.       Но идея была крайне утопическая. Именно это пугало и заставляло Свена сторониться этих чертежей. Не может быть всё идеально, так не бывает. И как только он углубился в это дело, штыки проткнули все надежды хоть на что-то дельное, убив и растоптав весь потенциал. Мало того, что нужно было рассчитать все биологические потребности, это было очевидно ещё с самого начала, эта ракета должна была подняться на орбиту Земли, неся на себе, кроме самих членов клана, ещё и их ценности, большие склада, комнаты, оборудование. Насколько должны быть мощными турбины итак немаленькой и нелёгкой станции, чтобы разогнаться до первой космической, чтобы эта махина держалась на орбите и чтобы всё работало так, как это задумывалось изначально.       А действительно ли им так была необходима эта станция? Может, если он выбросит эту папку, то никто не заметит и даже не поймёт, что кто-то там о чём-то мечтал? Определённо нет, что за глупости. Если Свен посмеет сказать, что не сможет воплотить идею вылета на орбиту его просто изобьют до смерти прямо на том же месте, где он это и скажет. Это не было худшим из всех возможных вариантов, но и не лучшим. Надо было многое обдумать, прежде чем начинать считать хотя бы финансовые затраты.       Бумага, карандаш в руке и каракули в углу странички, похожие на собаку. К сожалению, рано или поздно ему нужно было сесть за реальную работу, хотя и разбор документов готовых материалов по плану уже казался «реальной работой», под которой Свен обычно подразумевал что-то кроме чтения и выделения главных мыслей. Ещё осталась пара бумаг и папок, но он смотреть на них не мог, решив, что пора отвлечься от готового текста хоть немного, переключившись на текст свой.       А первый раз он взял бумаги с таким энтузиазмом. Наконец-то хоть что-то, кроме злосчастных поручений отнести кофе. И Свен правда постарался на славу. Смотря на это из близкого будущего, он бы назвал это большой ошибкой, ведь теперь на него взваливали только больше макулатуры, раз он так отлично справляется с этим. Но глядя на это уже с точки зрения настоящего, даже радостно, что он смог осилить это, а не бросить на половине пути. Иначе, кто знает, возможно, так бы и помер на какой-то миссии будучи живым щитом.       Настольная лампа пару раз помигала, снова возвращая Свена в настоящее. После недавно выгоревшей яркой лампочки, освещавшая весь кабинет, здесь остался только маленький светильник, горящий тёплым жёлтым светом, но на этом его практичность заканчивалась, даже стол он полностью осветить не мог, что уж говорить о помещении. А текст, который мужчина только вывел, сразу же пропадал в темноте, оставаясь только в смутных воспоминаниях. Конечно, потом ему придётся это перечитать, но сейчас это не более чем набор букв, не значащий ничего, машинально выводимый из-под руки, которая так сжала карандаш, что, кажется, он даже хрустнул где-то внутри, костяшки пальцев некрасиво выпирали, отдавая каким-то больным оттенком, а на безымянном пальце останется синяк из-за давления.       Хруст.       И грифель карандаша ломается. Свен не любит ручки, они мажут, протекают и их нельзя стереть. Карандаши проще, однако, есть большой минус, который произошёл только что: они ломаются, если сильно надавить, что он, хоть и не специально, но делал. Тогда, как и сейчас, ему пришлось достать канцелярский нож, чтобы наточить предмет канцелярии. Уставши, размашисто, чуть ли не от груди, мужчина срезал карандаш до грифеля, погружаясь в какие-то свои мысли, но быстро приводимый в чувства мигающей лампочкой.       — Держись, товарищ, я же работаю, — как будто светильник что-то поймёт. Но он действительно перестал мигать, обещая стойко держаться и не подводить лидера, его слово — закон. Неумело, но старательно освещая бумагу и опилки, оставшиеся от карандаша, свет работал без передышек. Даже он, кажется, работоспособнее всех в этом клане, начиная со Свена, хоть это и просто настольная лампочка, скорее подходившая для освещения у кроватной тумбочки.       И писать уже не хотелось. Мужчина крутил карандаш в руке, иногда поглядывая в окно, где солнце медленно заходило за горизонт, забирая с собой последние по зимнему тусклые лучи с собой. На улице становилось всё темнее и темнее, как и в комнате. Всё темнее и темнее, что скоро кабинет начал пропадать из зоны видимости. Здесь был только он и стол. Он и работа. Он и полное одиночество. Сомнительное мероприятие и конкурсы неинтересные.       Циферки и буквы продолжали бесцельное выводиться тёмным серым цветом грифеля, который чуть ли не царапал бумагу, крошась и оставляя за собой линию из обломков. И ради чего этот карандаш буквально отдаёт часть себя? Ради листочка, который рано или поздно отправится в корзину к остальным. Он умирает ради ничего. Но никто его жертву не примет, он не более чем единица, среди тысяч. А Свен не более чем половина лидера, как бы неважная деталька. Как только всё наладится, он не будет нужен, эта паранойя хватала всё больше и больше.       Спасибо Кёртису, что специально, как казалось Свену, преследующий какую-то злую цель поиздеваться лишний раз над его нервозом. Он и его странное (По факту плохое) чувство юмора около злых издёвок и насмешек, чем дружеские подшучивания выводили Свена из себя и заставляли задуматься, почему он вообще считает это смешным. не всегда даже понятно, когда Бёрт пытается в шутку, а когда намеренно оскорбляет. Выбешивало, когда нелестно говорили, а потом с будто наигранным сожалением извинялись, будто ему абсолютно всё равно до чужих чувств. Но в то же время эти тупые шутки напоминали ему о том, что он всё ещё жив и всё ещё такая же единица общества, что помогает не выпасть из реальности окончательно, хоть и таким радикальным способом, заставляя чувствовать себя подавлено.       Это такой мутный тип, почему Свен вообще решил, что довериться ему было хорошей идеей, иногда кажется, что легче отречься от общения в целом, чем надоедливый Бёрт со своими тёрками и тараканами в голове. Свену своих достаточно, ему свои бы мысли разгрести, а тут как ком снега наваливаются чужие странности. Кёртис частенько говорит довольно сомнительные вещи, заставляющие его напрячься, как такое вообще может взбредить в голову?       Но Свен сам грешит спорными высказываниями. Может, он просто не понимает Кёртиса, поэтому винит его в ненормальности. Ненормальные здесь все по своему, чего только стоит чертёж аэродинамики собаки. Наверное, он слишком демонизирует образ главы коммуникаций только из-за неудачных дней.       Хруст.       И снова привычный звук. И снова точить карандаш. срезать, оставляя небольшие стружки на столе, незаинтересованно, машинально, совсем не обращая внимание на собственные действия. Всё же, надо было взять ручку, её хотя бы точить не нужно, просто писать без остановки, пока не закончится. Но тогда за ошибки в документе Свен очень поплатится переписью всей бумаги, что ещё хуже, чем несчастный ломающийся грифель.       — Блять.       Это был уже непривычный звук. Это был звук испуганного и одновременно злого на себя шведа. Неожиданная неприятная боль, да, сучка, он порезался, это то, чего Свену не хватало всю жизнь. В последнее время он был довольно неосторожным, но так тупо навредить самому себе было какой-то верхушкой маразма. Не хватало только заляпать кровью всю работу и стол, лишнего свободного времени на оттирание крови в планах точно не было.       Стараясь быстро сообразить, что делать, хоть это и выходило сомнительно, из-за такого быстрого развития событий, голову осенила мысль о бинте, который он когда-то давно украл у Кэрол. А зачем Кэрол хранила его, у Свена идей не было, лишь понадеявшись, что он не был слишком нужен. Кое-как достал его из скользкой коробки и коряво перебинтовал. Это было лучше чем ничего, теперь хотя бы больше ничего не испоганит своим недоразумением, свой стол уже успел.       Наконец, снова упав за рабочее место, мужчина решил, что с него достаточно писанины. В конце-концов, у него ещё есть папки, которые надо перечитать для точного удостоверения в том, что он творит. Карандаш и канцелярский нож снова отправились во встроенный шкафчик.