Скованные одной цепью

В поэзии мира так много случайных ответов.

Бывает, рождаются в мире такие поэты,

Которые… Больше для мира, чем просто поэты.

***

«Я вас никогда не любил»

Я вас, в общем-то, тоже

Но мы помним свои имена

И черт возьми, они слишком похожи

Арсений ходил по балкону из стороны в сторону битый час, продолжая бубнить строчки про себя. Сигарета, зажатая зубами, начинала медленно тлеть. Терпение тоже медленно тлело, и даже «поэтиное сердце» от нервов начинало биться быстрее, пропуская один глухой удар за другим. Вымотавшись полностью за эту ночь, оно ныло время от времени, прося своего хозяина как можно скорее отправиться спать. Но тот был неотступен, и продолжал заливать недостаток сна растворимым кофе, несмотря на то, что на полках на кухне давно стоял целый пакет с зёрнами арабики. Но о какой арабике вообще могла идти речь, когда на бумаге вырисовывались только какие-то слова, плохо связанные по смыслу, а четверостишия никак не складывались. Петербург просыпался вместе с неугомонным жителем той самой Моховой улицы, на которой в своё время проживали литераторы и учёные. И этот житель неимоверно гордился тем фактом, что историк Башуцкий однажды охарактеризовал эту улицу как «царство лучшего общества, место жительства людей высшего круга, большого, тонкого и модного света». Потому теперь при каждой возможности мужчина норовил вставить эту заученную цитату в каком-нибудь диалоге. Он любил тихие переулочки всей своей душой, любил виднеющийся перекрёсток, любил наблюдать за театралами, спешащими в институт сценических искусств, да и вообще любил такую размеренную жизнь — некий оазис вблизи шумного Литейного и сумасшедшего Невского. Ранним летним утром на Моховой, кроме бабушек, спешащих в магазин к открытию, никогда никого и не было. Разве что несколько пожилых женщин выгуливали своих собак, а родители спешили со своими детьми в только что открывшуюся булочную, чтобы купить свежего хлеба. Эта странная тишина, смешанная с гулом, доносящимся от машин где-то в районе Фонтанки и Летнего сада, заставляла мысли всё громче стучать в голове. Бродить по и без того узкому балкону, может, и казалось замечательной затеей для того, чтобы подобрать рифму к одной из уже придуманных строчек, но определённо не в тот момент, когда мерзкий холодный петербургский ветерок задувал в каждую щель незастеклённой перегородки, а вместо солнца накрапывал дождь. Сил не было ни на что, а ещё не было как такового желания лечь спать, чтобы встать чуть позже и на «свежую голову» дописать стихотворение. Утро постфактум уже почти наступило (ну, по крайней мере рассвет). Арсений метался из стороны в сторону, пытаясь дать себе понять, что сейчас он вряд ли сообразит что-то стоящее, но и пойти в кровать он не сможет, мучаясь от чувства вины, что снова бесполезно потратил время. Этот круговорот «невозможности что-либо делать из-за усталости», но и «невозможности отдохнуть из-за вины за ничегонеделанье» взрывал мозг. Синяки под глазами уже давно сменили цвет с фиолетовых на какой-то тёмно-бордовый. И теперь они подходили под цвет халата, в который Попов укутался, чтобы не околеть. Он продолжал недовольно повторять своё «и чёрт возьми, они слишком похожи», изредка перенимая сигарету и протирая веки. Иногда ему казалось, что было бы неплохо отменить Пушкина с его революцией русской литературы и чёртовым реализмом. Потому что просто по-человечески было непонятно, почему одно «солнце русской поэзии» когда-то написало свой миллион стишков, а его последователи теперь вынуждены страдать. Да и в целом, Арсений последнее время постоянно страдал и мало что понимал. Лермонтовское состояние его определённо не отпускало, как и желание уехать на Кавказ, бросив всё. Подступающие сроки сдачи сборника и отсутствие наполнения этого самого сборника слегка пугали, но кого это волновало. Ладно, волновало. Если бы попросили найти олицетворение фразе «человек, который состоит из противоречий», то Попов на эту роль подошёл бы лучше всего, потому что только он мог умолять себя сесть за работу, почитать (хотя бы!) Есенина, послушать музыку, в конце концов выбрать любой способ, чтобы призвать «музу-вонючку», но всё равно ничего не сделать и моментально расстроиться, что вдохновение «просто так» не собирается посещать его светлую голову. В своём хаотичном и тревожном мире больше всего «горе-писаку» волновало, что редакторы уже начинали намекать, что пора поторопиться. И это медленно, но верно становилось проблемой. Вообще, сама идея — выпустить сборник стихотворений под началом одного раскрученного издательства оказалась такой себе, поскольку и денег обещали не особо много, и этот странный выигрыш в конкурсе «литературных талантов Петербурга» не сулил ничего хорошего. Первое время Арсений даже радовался, что его (наконец-то!) заметили, а заявку на участие приняли. Потом бегал всю неделю чуть ли не в эйфории, обзванивая всех своих знакомых из творческой тусовки и рассказывая, что люди выбрали именно его поэзию, что оценили и что проголосовали за него в опросе. Но спустя месяц после выигрыша парень уже молча курил на балконе ранним утром, осознавая, что вписался в мировую авантюру, и теперь выпутаться из неё будет практически невозможно. С одной стороны, он был даже рад, что все шло так, как должно было идти, и, в принципе, фортуна поворачивалась наконец-то удачной стороной. И, конечно, все вокруг говорили, что надо радоваться выпавшему шансу прославиться, ведь наконец-то будет возможность печататься и, может быть, даже вырваться из своих кругов, попасть в Москву, начать издаваться в больших тиражах. Но с другой стороны, количество резко появившихся проблем не то чтобы очень радовало. Как минимум потому, что создать любую письменную вещь «по щелчку пальца» — не так просто, а превращать своё дело жизни в конвейерное производство совсем не хотелось. И Арсений, подписавший контракт с издательством, теперь начинал понимать, почему некоторые его друзья из литературного кружка отказывались от сотрудничества и коллабораций с известными авторами, раскрученными редакторами раскрученных изданий, и всяких журналов про искусство. Он сделал для себя простой вывод — «жечь глаголом сердца людей» стабильно достаточно сложно, ведь среди десяти стихотворений только одно, скорее всего, окажется хорошим. И только одно среди сотни — гениальным. Творить «в рамках» времени, формата и стиля оказалось одной из самых неподъёмных задач. Вот и пару дней назад Попову чётко дали понять, что есть темы, которые «заходят» и которые «не заходят», и «было бы неплохо сделать красивый разворот со стихотворением про ушедшую любовь, у нас есть художник — сделает иллюстрацию». В удивлённые глаза Арсения даже не взглянули, напомнив, что время — деньги. Пусть и маленькие. Конфликт искусства и коммерции раскрывался для молодого поэта с новой стороны. Ему не нужны были картинки, не нужны были специальные форматы. Он хотел, чтобы люди просто находили в его поэзии что-то близкое и родное. Картинки на отклик в этом случае повлиять не могли. А вот неискренние строчки — очень даже. — Они слишком похожи, они похожи, — Арсений со стороны походил на сектанта, читающего мантру последние двадцать минут, и не чтобы он опасался, что ему прилетит от соседки тёти Люды, которая иногда ругалась, когда парень ранним утром будил весь дом своей музыкой на виниловом проигрывателе, — до дрожи, сторожи, рожи, бездорожье. Он продолжал перебирать слова, но никак не мог подобрать то самое, которое положит начало следующему четверостишию. На лестничной клетке хлопнула дверь, но Попов уже ничего не слышал, вышагивая по балкону из стороны в сторону. Солнце медленно выходило из-за зданий, неприятно отсвечиваясь от окон, что заставляло ещё больше зажмуриться и окончательно раствориться в своих мыслях. У выхода из старого лифта продолжало что-то греметь: кто-то впопыхах собирался на работу и нервно вжимал кнопку вызова «адской машины», которая (не факт) обещала довезти до первого этажа со скоростью света. Стальная входная дверь громыхала с перерывом в две минуты, и лишь изредка слышались какие-то голоса, смешанные с шумом от выезжающих со двора автомобилей. Дом на Моховой медленно оживал. — Хорошо, попробуем по-другому, — Арсений щурился, игнорируя почти истлевшую сигарету, и усиленно пытался переключиться на что-нибудь другое, а не на тупой подбор рифмы. Он ненавидел, когда стихотворение «не лилось», а его приходилось «создавать», словно скульптор свою скульптуру, отрезая «плохое», чтобы получить «хорошее». — Тепло, воздух, лето, птицы, ассоциации, — он не унимался, теперь нервно перебирая пальцы, — ну, думай, думай. Из коридора, ведущего на балкон, доносились шаркающие шаги. И их громкость увеличивалась с каждой секундой всё сильнее. Мужчина уже плохо соображал: галлюцинации это какие-то или он настолько мало спал последнее время, что перестал различать реальность и вымысел. Хотелось закончить хотя бы первые две строфы сегодня. И желательно было между всем этим не прикончить свою нервную систему. Разъяренность от собственной безысходности давала свои плоды, и молодому человеку не оставалось ничего, кроме как поднимать свои глубоко закопанные чувства и скрестить их с мыслями. Этот отвратительный приём работал крайне редко, но сейчас в состоянии нестояния уже было отчасти всё равно. Арсений больше всего ненавидел, когда поэзия превращалась в работу, на которую, действительно, становилось всё равно. Сейчас ему нужно было просто выполнить механическую задачу, создав что-то, напоминающее не совсем заурядный стишок, который будут декламировать «сливки общества» на своих встречах. Хотелось, чтобы нашлось то слово, тот надрыв, который заставит строчки литься. Но кроме ненависти ничего не рождалось. Писать о любви, когда давно от неё отрёкся — такая же сложная задачка, как писать о любви на заказ. — Я ненавижу бояться тепла, — и предложение это родилось из полного бессилия и усталости, — и ненавижу бояться встречи. Арсений мялся. Несмотря на то, что он понимал, куда выводила мысль, в эту сторону идти совсем не хотелось, и о прошлом вспоминать не хотелось. Но основа уже была положена, и теперь было никуда не деться. — Да блять, да и как эту хуйню совместить-то! — он кинул бычок в пепельницу, закрыл лицо руками и облокотился на перила. Прохладный ветер превращался в сквозняк, проникая в незастеклённое помещение. Мужчину медленно охватывала тревога. Слова в его голове не складывались воедино, а делать нужно было что-то прямо сейчас. Потому что редактор обещал позвонить и спросить, как обстоят дела. Но проблема была в том, что ничего и никак обстоять не могло. И говорить было не о чем. Балконная дверь скрипнула. За полупрозрачным стеклом показался молодой парень в растянутой футболке с железной чашкой кофе в руках и сигареткой в зубах. Он ёжился от пронизывающего ветра, упорно продолжая кому-то строчить смс-ку и попутно отыскивать по карманам спортивок зажигалку. Арсений не обратил внимание на посетителя этого литературного междусобойчика поэта и его альтер эго, которые не могли решить, кто кого круче, и кто из них соизволит родить хотя бы тему будущего стихотворения. — Встречи, вечно, бесконечно, да чёрт! — Попов всё ещё бубнил что-то вслух, пытаясь сопоставить слова, но ничего не выходило. — Пушкин-Хуюшкин, может твою антитезу попробовать? — он запрокинул голову, перебирая все противительные союзы. — «А у общения есть цена», может? — парень поднял голову от телефона, удивлённо оглядывая мужчину на балконе, который с закрытыми глазами чуть ли не раскачивался туда-сюда, прогоняя странные фразы друг за другом. — Отвратительно звучит, — послышался тяжёлый вздох, — «зато у общения есть цена…», — где-то между матами и гонениями на Жуковского и Пушкина с дурацким романтизмом, проскакивали ещё фразы про желание убить всех, кто придумал рифмовку. — Однако? Же? Что там можно вообще поставить, ну ёмаё! Арсений взвыл, поворачиваясь лбом к стене. Парень достал зажигалку, и теперь ошарашенно пытался найти кончик своей сигареты, не совсем понимая, что за вакханалия здесь вообще происходит. Конечно, в доме были наслышаны о том, что на каком-то из этажей обитает педантичный юный поэт из петербургской тусовки, который выходит из квартиры поздно вечером, а возвращается время от времени под утро в компании таких же весёлых энтузиастов, выращенных в искусстве. Обычно с бутылкой вина. Обычно распевая на ходу знаменитые советские романсы. Обычно под неодобрительные взгляды дворников. И о том, что этого «писаку» звали Арсений, тоже многие знали. По крайней мере, с ним часто по имени здоровалась тётя Люда, спрашивая, каково быть «разгильдяем без работы», на что парень только улыбался, поправляя свой плащ, и сбегал по лестнице вниз, выкрикивая ей в спину «нет в вас романтики, Людмила Фёдоровна». Об этом жителе старинного дома на Моховой знали многие, разве что видели его редко, а чаще просто слышали доносившуюся классическую музыку, сменяющуюся воплями под гитару, а затем — какими-то криками по типу «летс твист эгэйн», и топотом от резко начинающихся танцев. Только вот в лицо Арсения мало кто знал, учитывая его любовь к шляпам, беретам и солнечным очкам, отчего «не при параде» признать его было сложно. Так и сейчас, странный бубнящий мужчина с дикими синяками под глазами и в каком-то странном халате, исключительно подходящим под тапки с открытым носком (не на босую ногу), мало походил на того романтика, пишущего стихи и иногда играющего на фортепиано своего несчастного Моцарта. — Так может там «но»? Парень сам не понял, что произошло после его не вовремя брошенной фразы, но перепуганный мужчина напротив чуть не свалил пепельницу с балкона, еле удержался и (почти что) не упал, запутавшись в халате, и практически получил инфаркт, ударившись головой о кирпичную кладку. Он протёр лицо руками, не ожидая увидеть на без того маленькой территории ещё кого-то. Попов специально выходил ранним утром «подумать», чтобы никто случайно его не обнаружил. Но вот в этот прекрасный не совсем ясный день планы чуть-чуть менялись. Ради приличия стоило бы тактично извиниться и удалиться в квартиру после перекура, оставляя шизика со своими шизоидными мыслями наедине. Но этот мальчик, поправляющий свою чёлку, которая постоянно лезла в глаза и не давала нормально зажечь сигарету на этом ветру, определённо уходить никуда не собирался. Он лишь как-то странно улыбнулся, кивнул, как бы здороваясь и выдерживая эту неловкую паузу, и отвёл свои слегка уставшие глаза, наклоняясь, чтобы поправить задёрнувшиеся треники. — Простите? — Арсений аккуратно забился в уголок, кутаясь в халат всё сильнее. Его слегка напрягал незнакомец, облокотившийся на перила и молча разбирающийся с резинкой спортивок. Это лицо поэту определённо было знакомо, и когда-то давно он его уже определенно видел. Смутно, но вспоминалось, что однажды ночью они, вроде бы, даже ехали вместе в лифте. Правда Попов в тот день шёл с отмечаний успешной премьеры одного спектакля в негосударственном театре своего друга, и алкоголь несколько затуманивал разум. А парнишка был в капюшоне и с двумя пакетами из магазина. Он вышел на четвёртом. Арсений вышел на пятом. Таким нехитрым логическим путём мужчина выяснил, что всё-таки у него не галлюцинации, и человек напротив действительно существует, и вроде даже существует в этом доме давно. По крайней мере, радовало уже то, что от недосыпа ещё не начали мерещиться люди. Хотя это было вопросом времени. — Кого простите-то? Попова из рассуждений выдернул удивлённый голос. А за ним — не менее озадаченное выражение лица. — Чего? Арсению на секунду показалось, что он разучился складывать слова в предложения не только в стихотворениях, но и вообще по жизни, иначе он не мог объяснить, почему обыкновенный диалог с незнакомцем у него вызывал столько затруднений. Конечно, при других условиях он бы сейчас кратко объяснил, что не нужно пугаться, просто так странно выглядит творческий процесс у не совсем адекватных питерских интеллигентов в сотом поколении, что существует проблемка в виде цели как можно быстрее закончить стихотворение, и что вообще, «меня зовут Арсений, я с пятого этажа, и видел вас около месяца назад в лифте, вы же недавно переехали?». Но вместо этого получилось только «чего?». Собственно, на лице молодого человека тоже значилось простое «чего?», потому что он определённо не мог понять, что здесь вообще к чему. Догадаться, что перед ним тот самый «писака», было не так сложно, однако его образ представлялся несколько другим, и из-за этого было чуть-чуть сложнее определить, что это за чудо природы, выглядящее, как измученное чудо-юдо, вообще делает в такую рань на балконе. — Ну, ты перебрал вообще все, — молодой человек отвёл взгляд от перепуганного Арсения и тихо затянулся, пытаясь вспомнить, как называется «те самые, которые типа предложения соединяют», — как их там… — Союзы? — послышался робкий голосок. — Во, их. — И? — Кстати, вот «и» тоже не было, — он будто бы на секунду задумался, — хотя «но» вот прям нормалёк звучит, — парень выпустил дымок, растирая свои плечи, слегка околевшие от сквозняка. Совершенно обыденная ситуация. С кем не бывает. Просто один курящий мужик в трениках без лишних вопросов заводит разговор со вторым максимально странным мужиком в халате на балконе ранним утром. Без каких-либо вопросов. Действительно, это же Моховая. Здесь каждый день встречаешь людей, которые что-то бубнят про себя, когда идут в сторону Литейного. Иногда они ещё пританцовывают и выстукивают своё «ча-ча-ча», радуясь солнечному летнему дню. Но обычно нормальных людей такие ситуации напрягают, особенно, если эти ситуации развиваются у тебя на балконе. Но этот парнишка, медленно потягивающий сигарету и рассматривающий только что проснувшийся город, не то чтобы сильно переживал по поводу происходящего. — Да, вы правы, неплохо звучит. Арсений слегка отошёл от своего немого шока, пытаясь вернуть мысли на круги своя и вспомнить, как составляются буквы в слова. У него это всё ещё получалось плохо, и он не знал, куда себя деть. На творческих тусовках он всегда был в центре внимания и не раз оказывался на открытых террасах и балконах вместе с неизвестными людьми. Обычно затевался разговор на минут десять, происходило обсуждение гостей, последних публикаций новых книг писателей из общего круга знакомых. Часто беседовали про удачные картины петербургских молодых художников, говорили про спорные постановки в театрах и потом мирненько расходились, оставляя друг другу свои контакты «на будущее». Здесь же ситуация обстояла несколько иначе. Перед Поповым стоял совершенно обычный парень, который, на первый взгляд, вообще бы ничего не понял, если бы с ним сейчас пришлось поделиться насущной проблемкой. Обсуждать творческий кризис в своей тусовке — это одно. В ней общение клеится как пазл. Причём обычно, к этому общению дана инструкция, и если действовать по определённой схеме, то пазл соберётся удачно с первого раза. Да и темы там давно одинаковые: с каждым понимаешь, с чего начать диалог. Обсуждать хоть что-то с людьми «не из своего мира» оказывается гораздо сложнее, когда привык жить в вакууме, в котором большую часть своего времени предаёшься рассуждениям о высоком. На этом балконе из высокого наблюдался только парень напротив. Арсений плохо понимал, с чего в его голове родилась тысяча тревожных теорий, но ему очень надо было прямо сейчас как-то исправить эту неловкую ситуацию: объясниться и сделать вид, будто бы всё нормально, и он вообще здесь каждый день таким образом «медитирует». Зачем и без того проблемному (по жизни) поэту потребовалось оправдываться перед левым человеком — оставалось под вопросом. Только Арсений не учёл, что в глазах мужчинки в спортивках он тоже оставался под вопросом. — Звучит охуенно, — он выгнул бровь, протягивая Попову свою пачку сигарет, — только вот мне теперь интересно, это как надо загнаться, чтобы в шесть утра перебирать союзы. Сигарету всё-таки пришлось принять ради уважения, хотя во рту уже по ощущениям была если не пепельница, то уголь. Арсений пытался подобрать хоть какое-то трезвое объяснение для «обычного человека», поскольку вариант «у меня подгорают сроки сдачи стихотворения, и я так-то поэт, но у меня ничего не готово, и я не то чтобы гениальный Лермонтов, а сдавать всё это в ближайшее время, поэтому вместо сна я хожу полночи по балкону в надежде найти рифмы и тему для своей недопоэзии», не очень подходил. Он снова завис, чем вызвал ещё большее удивление в глазах соседа. — Ну так чё? — Что? Попов пытался не заострять своё внимание на натянутой улыбке на чужом лице. Уровень неловкости доходил до максимума, и нужно было взять себя в руки и начать что-то говорить, пусть и самое абсурдное, лишь бы поскорее избавиться от неожиданной компании и пойти дальше пытаться заниматься литературными делами. — Что делаешь в такую рань тут, вот что пытаюсь у тебя узнать. Молодой человек ухмыльнулся, поглядывая на мужчину, который сначала пытался вымолвить слово и попросить у компаньона зажигалку, потом пытался трясущимися руками поджечь сигарету, а затем и вовсе бросил эти попытки, чувствуя, как уже полностью обслюнявил фильтр. — Действительно, рань, — он взглянул на наручные часы, и не заметил, как прикусил чёртову никотиновую палочку, которая уже медленно начинала трескаться пополам. — Боже, дай сюда, — парень забрал зажигалку, одним движением крутанул железное колёсико, — я подкурю. И правда, через секунду показался красненький огонёк. — Спасибо, — Попов слегка закашлялся, очевидно стараясь не показывать смущения и не ёжиться от чужого пытливого взгляда, — большое. — Ага, огромное, — мужчина напротив усмехнулся, — жесть ты, конечно, долго на один вопрос ищешь ответ. — На какой? Молодой человек только хмыкнул и рассмеялся, оставляя Арсения в полнейшей прострации. Понимал бы этот «писака», как себя вести, когда ты нормально не спал тысячу лет, последний раз ел пару дней назад, а в квартире сейчас вместо расстеленной постели, скорее всего, гора листков с попытками в стихотворения. Мозг очень долго прогружал информацию, а это смеющееся нечто напротив этот процесс нисколько не ускоряло. — Ладно, не взорвись только, — Попов всё ещё молча потягивал дымок, вообще не осознавая, что ему делать в этой ситуации. Впервые за последние года два ему приходилось общаться с кем-то не из творческой сферы, от чего неожиданно начинало расти волнение. Уже пару лет как он не посещал никакие клубы, тусовки, вечеринки, а большая часть вылазок была организована кем-то из знакомых. Утратить навык общаться с кем-то из «другого мира» в свои (вроде как) молодые годы — это, конечно, было неожиданностью для самого Арсения. Внезапно оказалось, что вокруг существуют люди, которые ещё носят растянутые спортивки, не ходят вечером в магазин за багетом, и, судя по всему, предпочитают пивасик и футбольчик всем этим вашим изыскам. — Давай разберёмся с простым, ты с какой квартиры? — С 65-й. Всё, что смог вымолвить Попов между своими пространственными рассуждениями. По-хорошему, не хватало в этом диалоге простого «а ты?», но тут даже перейти на «ты» оказывалось для него проблемой, несмотря на то, что парень напротив не казался сильно младше или старше. — Это которая на этаже что ли? Конечно, все жители дома на Моховой завидовали жителям пятого этажа, учитывая, что только у них был выход с лестничной клетки прямо по широкому коридору на центральный балкон, с которого открывался вид на всю длиннющую улицу, которая на перекрёстке пересекала Гагаринскую. Остальным приходилось спускаться по неудобной главной покатой лестнице, боясь, что лепнина с потолка и стен соизволит шандарахнуться на голову, либо выходить на второй балкон с черной лестницы, откуда открывался вид максимум на клумбы во дворе. Всё-таки, это здание оставалось памятником, и курильщиков в нём не особо приветствовали, поэтому речь о дымлении из окон даже не шла. А спускаться ночью на улицу казалось кощунственной идеей. — Первая от лифта, да. Слова на этом заканчивались. Парень медленно догадывался, с кем разговаривал, но всё ещё точно не был уверен, не понимая, как вообще такое возможно, что исходные данные на тысячу процентов отличаются от того, что есть на самом деле. Так его в секунду прошибла шальная мысль, что, может, и изящный Есенин был вовсе не таким белобрысым красавцем в костюмчике, а обычным курильщиком в халате. Хотя об этом уже думать не хотелось совсем. — И ты типа тут давно живёшь? Типа твоя квартира? — Дедушкина. Живу давно. — Вот это у нас состоятельный диалог, — молодой человек обреченно улыбнулся, докуривая свою сигарету. Попов уже весь извёлся, не понимая, куда себя деть. Он не привык к таким разговорам. А последнее время он вообще мало говорил. Литературный кружок был уже давно родным местом, все близкие отношения были выстроены, а в остальной творческой тусовке мало кто стремился выстроить какие-то новые взаимоотношения. По большей части все со всеми были на «короткой ноге» и дальше куда-то идти не планировали. Так все и жили, как бы общаясь, но медленно утрачивая желание приобретать новых знакомых. Ведь зачем, если вы все друг друга знаете по Петербургу, знаете семьи друг друга, и нет никакого смысла мучить себя, притираться к кому-то новому, если можно из бывших простых взаимоотношений соорудить дружбу, из дружбы — какую-никакую любовь, найдя себе какую-нибудь актрисульку, а из неудавшихся романов — целые истории для произведений. В общем и целом, зона комфорта давно была очерчена, и такой резкий выход из неё для открытого «среди своих» Арсения превращала в его потерянного котёнка «среди чужих». — Я из 57-й, — молодой человек протянул руку Попову для рукопожатия. Сохранялось странное ощущение, что вместо имён они представились друг другу номерами квартир, — Снимаю. — Это из вашей квартиры музыка посреди дня на колонках включена? Поэт слегка ошарашил соседа, впервые сказав фразу, состоящую более чем из двух слов. — Я один живу. — Нет, вы не так поняли. — Нет, я так понял, — он будто бы передразнил мужчину и его дурацкое желание обращаться на «вы», — когда не работаю, отдыхаю под Бутусова и Машину Времени, так что считай это культурным просвещением, — парень усмехнулся и облокотился на стенку, наблюдая за резковатыми движениями компаньона на балконе, — ну, а ты? — А я Арсений. Попов ухмыльнулся, снимая общее напряжение и пытаясь встроиться в нормальный диалог. — А я менеджер в Икее, — и снова послышался тихий смех, — у нас такая игра в несвязанные факты? Они улыбнулись друг другу, и оба поймали себя на мысли, что может, не такая уж и некомфортная эта встреча. Два уставших человека ранним утром на балконе не могут встретиться просто так. Это всегда что-то обещает. Хотя бы диалог, который вызовет у обоих улыбки, а большего и не надо. — И что делает менеджер в Икее? — парня слегка подотпустило, и теперь он более-менее спокойно пытался разговаривать, чтобы не подавиться попутно дымом. Сосед стоял, облокотившись на стенку и скрестив руки, теперь беспардонно рассматривая чужое потерянное выражение лица. — Я первый спросил ещё минут десять назад, что ты здесь делаешь в такую рань, — он легко выдохнул, и снова растёр плечи, уже откровенно коченея от холода. Попову действительно было непонятно, почему этот молодой человек из 57-й после своего законного перекура не собирается сразу же подняться в квартиру, а продолжает мёрзнуть на этом сквозняке. Арсений потёр веки, понимая, что уже нет никаких шансов быстренько попрощаться и разойтись, так что хочешь-не хочешь, но сказать о происходящем в любом случае пришлось бы. Хотя бы из-за уважения к замерзающему соседу. Мужчина не знал, как этот менеджер, вероятно, далёкий от мира искусства, который дай Бог из музыки знает Бутусова, вообще поймёт эти муки писательства. Почему-то зрела определённая уверенность, что о поэзии этот человек вообще понятия не имел, и по-хорошему, даже после простого объяснения проблемы, просто развернётся, посмеётся и уйдёт. Никто ни на что не рассчитывал. На понимание тем более. Но как Попову однажды сказала его подруга: «выпалить чужому человеку что-то сокровенное чаще намного проще, чем кому-то близкому». Этим советом он и собирался сейчас воспользоваться, уже готовясь сгореть от стыда за секунду. — Я вроде как пытаюсь написать стихотворение, — он набрал в лёгкие побольше воздуха, — ты не сочти меня неадекватным, но я действительно полночи и почти всё утро пытаюсь подобрать рифмы, а я ненавижу подбирать рифмы. Оно либо идёт, либо нет, а работать «под заказ» — сущий ужас, потому что у тебя есть точные дедлайны, но только вот в дедлайны вдохновение не впишешь. Арсений закрыл лицо руками и облокотился на перегородку, ожидая разливающегося по балкону смеха или хотя бы ухмылки. Но на него только посмотрели два заинтересованных глаза. — Я всё-таки угадал. Молодой человек ласково улыбнулся и поправил чуть съехавшее плечо футболки. — Что именно? — мужчина поднял голову, удивлённо вглядываясь в эти уютные ямочки на щеках. — Да я чё-то всё пытался понять, ты этот поэт или не ты, — он хмыкнул, — ну, как я и думал в итоге. — Вы сразу поняли? — тот кивнул. — А почему сомневались? Парень только выгнул бровь и усмехнулся. — Думаешь, что здесь живёт ещё кто-то кроме разваливающихся бабушек и студентиков? — Арсений вопросительно помотал головой. — Ну, так и типа какой нормальный человек будет торчать на балконе утром? — Вы, например. — И общаться на «вы», да, — этот смех разряжал неловкую обстановку. — Я здесь, потому что после ночной приехал пару часов назад. — В любом случае, странная у вас логическая цепочка, — Попов докурил и кинул окурок в пепельницу, — если я не бабушка и не студент, то обязательно поэт. — Да ты, блин, в рифму разговариваешь. Оба рассмеялись, отчего-то заостряя друг на друге взгляд. — Это ни о чём не говорит, — и он снова закатил глаза, но теперь искренне улыбаясь. — На самом деле, я нихера не был уверен. — Поэты выглядят не так? — Я не ебу, как они выглядят. Чётко. Ёмко. Понятно. И, собственно, дальше говорить было не о чем: Арсений продолжил загоняться по поводу того, что он, действительно, и не выглядит, как тот человек, который может составлять строчки в стишки, а сосед продолжил мёрзнуть и о чём-то думать. Это сложное ощущение, что, может, зря всё это — и поэзия зря, и авантюра со сборником тоже, теперь разве что подтверждалась. Просто из-за того, что какой-то чужой человек не сразу признал в «поэте поэта». Вот такое одно дурацкое «но» могло выбить на очень долго. Просто эта мысль о своём ошибочном выборе жизненного пути итак время от времени прошибала, причём такой неприятной ноткой, заставляя всю мелодию перейти в минор, а из-за мелких событий выводила всю накопившуюся боль на поверхность. Лицо в секунду сменило радостную маску на маску «пьеро», тщетно переживающего свою неудачу на литературном поприще. — Не кисни, разберёшься ты со своими стишками, — сосед вроде хотел приободрить мужчину, но это ужасное брошенное в лицо «стишки» загоняли Арсения и вовсе в угол. — Это не так просто. — Да что там сложного? — Попов явно чувствовал, как отчего-то странно начинался раздражаться, будто возвращаясь в те времена, когда ему в очередной раз твердили, что поэзия — это поверхностное бесполезное занятие. — Много нюансов, не нужно обесценивать. А пальцы неприятно напряглись. — Чё кипишуешь-то, я ничего плохого не имел в виду, — парень улыбнулся, потёр руки и подошёл ближе, — с чем проблемки, давай сейчас порешаем с твоими рифмоплётствами, — на него снова взглянули два недовольных глаза, — пардон, стихотворениями. Арсений сдался ситуации, уже не надеясь вообще ни на что и морально готовя себя к тому, что вечером придётся звонить редактору и объясняться, какого чёрта происходит, и почему ничего не будет готово вовремя. — Да вы же ничего не понимаете в поэзии, — он пожал плечиками, грустно вздыхая. — Это ты с чего взял? — Назовите хотя бы одного вашего любимого поэта, — Попов знал на что давил, и только устало прикрыл веки. Сосед на секунду замялся, но быстро вспомнил какую-то фамилию, которую ему точно вдалбливали в школе. — У Булгакова чё-то было, я помню! — он стал размахивать руками, словно пытаясь показать, что не всё ещё потеряно. — Это, конечно, находка, если вы Михаила Афанасьевича читаете как поэта, а не как писателя. О нём мало кто знает в таком контексте, — у бедного парня глаза полезли на лоб. — Вообще, моё любимое стихотворение у него — «Funerailles», — этот чистый английский звучал как-то неправильно в условиях этого разговора, — похороны, то есть. Но Булгаков в поэзии не так отличился, на самом деле. — Да знаю, у него там про собаку вообще-то есть. Молодой человек определённо старался изо всех сил произвести впечатление, но Арсений напротив него только по-доброму улыбался. — Это «Собачье сердце», роман такой. У меня в новом и старом переплёте в стеллаже до сих пор стоит, — когда он говорил о литературе, глаза начинали светиться голубыми огонёчками, — если будет нужно, можете взять почитать. — Ага, обязательно, — было видно, что парень не хотел обижать поэта, от того эту фразу он сказал максимально вежливо, но оба сразу поняли, что два экземпляра так и останутся стоять в стеллаже в 65-й квартире. Попов подошёл чуть ближе и повернулся спиной к перилам, теперь молча рассматривая широкие двери, ведущие через коридор на лестничную клетку. — Ладно, я нихрена не понимаю, но может хоть расскажешь, что ты тут за молитву читал, когда я пришёл? — мужчина присел на корточки, облокачиваясь на перегородку, и не заметил, как сосед сделал тоже самое, подсаживаясь рядышком. — Это что-то типа «рифма приди»? Арсений рассмеялся, слегка уводя взгляд, чтобы молодой человек лишний раз не замечал его морщинки у краешка глаз. — Эта молитва никогда не работала и закончилась ещё на литведе в вузе, — он смотрел в одну точку, будто и не веря, что такому странному парню в спортивках, который вообще-то обычный менеджер, может быть интересна вся эта тема с поэзией, — а тогда я просто подбирал тематически следующее четверостишие. Обычно, если стихотворение надо собрать как конструктор, то помимо перекрёстной и кольцевой рифмовки, сочетания слов в конце, начинаешь думать, как ещё соединить по темам, где найти кульминацию. Ни один, скажем так, настоящий поэт не оценит такую поэзию, потому что будет видно, что она — пазл, и собрана рационально. — От души надо как-то сообразить, я так понял? Мужчина только ухмылялся этой детской непосредственности. И на секунду он сам задумался, что, может, и правда, надо просто «сообразить от души», не пытаясь сделать «красиво», «хорошо» или так, как понравится редактору. — Но вот это и не получается. Я уже и лирического героя пытался по всем стадиям провести, и придумать сюжет какой-то, предысторию ему, — Арсений всплеснул руками, — оно всё не то. — У тебя хоть какие-то наброски есть? Тема там? Неожиданно, но в секунду показалось, что эта атмосфера работы, царившая в литературном кружке, медленно перенеслась на этот пыльный балкон, оставляя за собой новое дыхание нового человека. — Заявка на несчастную любовь есть, — послышался тяжёлый вздох, а за ним — второй, но уже от соседа. — Приколдесно, — в голове мужчинки в трениках начинался мыслительный процесс. — Первые строчки звучат так: «Я вас никогда не любил. Я вас, в общем-то, тоже. Но мы помним свои имена. И чёрт возьми, они слишком похожи», — Попов перевёл дыхание, вглядываясь в болотистые глаза молодого человека, — дальше всё, что у меня получилось, звучит по типу: «Я ненавижу бояться тепла. И ненавижу бояться встречи…», — повисшая на пару секунд тишина оглушила обоих, — и стопор. Парень быстро встал на ноги и стал ходить из стороны в сторону под удивлённый взгляд поэта. — А чё тебе сказать-то хочется вот этим всем? — он обвёл руками воздух, словно начерчивая схему. — Ну боишься ты встречи, ну типа помнишь всё, но к чему ведёшь? — К тому, что прошлое всё равно остаётся с нами. — Воспоминаниями или… — сосед не успел закончить, его перебили. — Да, воспоминания! — Арсений подскочил тоже, будто доходя до той самой мысли, которая бы связала все задуманные эпизоды в стихотворении. — Я хотел сказать, что несмотря на то, что время идёт, воспоминания всё равно не выкинешь никуда, что они и становятся платой за прошлое. Жизнь как бы продолжается, а какие-то чувства к прошлому всё равно остаются. Молодой человек снова задумался, поворачиваясь к мужчине. — Тогда плата за прошлое — воспоминание, а цена какая? Попов достал телефон и быстро набросал последние строчки. — «Но у общения есть цена. И она выбита камнем на дряхлом предплечье». Его снова удивлённо рассматривали, но почему-то в эту секунду разгоралась дикая атмосфера вовлеченности в процесс работы. — И получается, что прошлое типа, по твоим словам, так и не отпускает, да? — парень довольно подпёр стену, наблюдая, как в голове у мужчины напротив рождается рифма за рифмой. — «Мы обещаем забыть, обещаем не думать о прошлом», — и снова возникла пауза, — а вот дальше не знаю, как продолжить. Попов остановился с телефоном и поднял глаза на оживившую Моховую улицу, надеясь достать из происходящего там, снизу, что-то настоящее и искреннее для следующих строчек. — Ёпта, ну, подумай, мы же потом вспоминаем всё равно всю херню, пральна? Арсений кивнул, и снова затарабанил пальцами по клавиатуре. — Так и запишу, послушайте: «А потом вспоминаем всё то, что вчера казалось таким невозможным». — Звучит здорово, можешь ещё добавить чё-нить про то, что сейчас это уже не имеет такого смысла, как имело раньше, прошлое же, хули, — парень только улыбнулся, растворяясь в этом чужом творческом экстазе от нахождения «той самой мысли». На улице всё громче шумели машины, в парадную стали заходить люди, на другой стороне перекрёстка женщины спешили из булочной домой, школьники ждали свой автобус на остановке, а семьи возвращались с прогулки с собакой. И даже на Литейном проспекте медленно стихал шум. У соседа зазвонил телефон, и наскоро пишущий Попов совсем не заметил, как молодой человек отправил какую-то дежурную смс-ку и начал быстренько собираться. Уже у выхода в коридор Попов его одёрнул, обнаруживая, что скрипучая деревянная дверь неприятно заныла, а этот звук совсем не напоминал сквозняк. — Я принесу вам первую версию на днях. — В смысле «принесёшь»? — парень ехидно повёл бровью. — Надеюсь на коне и с поданными? В белом конвертике и со штампом каким-нибудь? — Не совсем так, я просто всегда переписываю на бумагу стихотворения, так легче… — он не закончил, наблюдая, как сосед уже нервно пытается уйти в квартиру, судя по всему, опаздывая куда-то. — Конверты, правда, действительно есть, но крафтовые. — Жесть у вас, у поэтов, загоны, почему просто не скинуть в инсте? — это постукивание пальцев уже говорило само за себя, но никто так и не подрывался с места. — Или ты по графским манерам просишь вместо фотографий тебя нарисовать, да? Кому нужны эти ваши технологии 21-го века, — он только цокнул языком и отвернулся. Всё-таки просто так разойтись они не могли. Точку в этом диалоге хотелось поставить обоим. — У меня есть инстаграм, не преувеличивайте. — Вот и напиши мне его на своём письме, и надеюсь, не на старославянском, — он улыбнулся, — сообщишь как раз, что там редактор твой тебе скажет. Молодой человек уже почти вышел на лестничную клетку, как Арсений резко подорвался, чтобы придержать дверь. — Пджди-пджди-пдждите, — раздалось эхом по коридору. Парень обернулся, отвлекаясь от печатания очередной смс-ки. — Ты как из мема «я не договорила», — слова сменило эхо от разлетевшегося смеха. — Я так и не узнал ваше имя. — И не узнаешь, если будешь обращаться ко мне на «вы», это не я, между прочим, стихотворения в письмах доставляю. Арсений сам и не заметил, как неловкость как-то растворилась в этом практически приятельском диалоге. — Хорошо, как я могу к тебе обращаться? — и всё равно этот пафосный тон было ничем не сбить. — Менее официозно, — и снова веснушчатое лицо залила ехидная ухмылка, — а вообще, я — Антон, только не перемудри, за какого-нибудь «Антонио» даже писательствами твоими будет не откупиться. Он улыбнулся и вошёл на лестничную клетку, отправляясь по лестнице на свой этаж. «Антуан из 57-й» было записано в блокноте на следующий день под знаком вопроса. А через три дня с этой же подписью Арсений принёс соседу письмо со стихотворением на крафтовой бумаге, символично оставляя его вложенным в щель дверного косяка. Тем же вечером Антон нашёл в конверте отдельный листок бумаги с обещанной инстой: «aspeintre», и после дословного перевода, ломания головы над заданной шарадой, выяснилось, что этот жук назвал профиль тоже не случайно: as — по инициалам имени и отчества, и добавил своё фирменное французское peintre, в переводе — художник. Антон не верил в случайные встречи, а ещё не верил в совпадения, и играющего полночи Наутилуса Помпилиуса с его знаменитыми «Крыльями» этажом выше. Так он и читал первую версию стихотворения, осознавая для себя, что, может, всё-таки стоит подняться в 65-ю квартиру за «Собачьем сердцем».

Я вас никогда не любил, Я вас, в общем-то тоже, Но мы помним свои имена, И черт возьми, они слишком похожи

Я ненавижу бояться тепла,

И ненавижу бояться встречи,

Но у общения есть цена

И она выбита камнем на дряхлом предплечье

Мы обещаем забыть,

Обещаем не думать о прошлом,

А потом вспоминаем всё то, что вчера

Казалось таким невозможным

«Я вас никогда не любил»,

Я вас, в общем-то, тоже,

Но это теперь всего лишь слова,

Нами тогда уничтоженные

И утренний звон —

В телефоне письмо

Помогает забыть об обратном

Сегодня тепло, вчера замело

Воспоминания шепчут отвратно

Пройдёт этот год,

А за ним и второй —

Бесконечное время прощания,

И когда мне в марте напишут «прощай»,

Я не отвечу своим «до свидания».