Скованные одной цепью

Ах, Александр Сергеевич, милый —

Ну что же Вы нам ничего не сказали

О том, как дышали, искали, любили,

О том, что в последнюю осень Вы знали

***

Этот поэт из 65-й не выходил из головы целыми днями, и с этим что-то срочно нужно было делать. По крайней мере, Антона не очень устраивало, что он на полном серьёзе пролистал все фотографии Арсения, выяснил, что тот в данный момент собирается публиковаться, очень часто бродит по каким-то «культурным» тусовкам, и, зараза, время от времени посещает ещё и фотосессии. Антон не то чтобы не замечал за собой особой любви к искусству, он просто явно понимал, что не его это всё, и что не видит он ничего особенного в непонятных стишках, картинах каких-то якобы великих художников, современных театральных постановках, и вот в этой классической музыке, которую приходят слушать обязательно в вечерних нарядах. Так-то оно так, но парня уже около недели не отпускало явное желание подняться на этаж выше, постучаться в злосчастную дверь и всё-таки выяснить, что же там Булгаков написал про собачье сердце. В общих чертах по пересказу в интернете всё становилось понятно, но вот как было связано перерождение собаки в человека с канонической русской литературой — для него оставалось тайной из тайн. Последний раз приходилось что-то читать из «списка основных произведений» ещё в школе, и Михаил Афанасьевич в этот список даже если входил, то никто не был уверен, что он благополучно не был забыт. Вообще, как таковая фантастика Антона иногда интересовала, и воображение у него было неплохо развито, может, из-за того, что ему приходилось придумывать самые разные истории, почему старший менеджер опаздывает на утреннюю смену, может, потому что часто приходилось разбираться с детьми, которые наглым образом запрыгивали на чисто убранные кровати прямо в грязных ботинках. В эти дни он особенно материл свою работу, не понимая, как так вообще получилось, что, имея неплохую должность в Икее, он существует без помощника, который бы мог следить за этими несчастными родителями и их потомством, чтобы не приходилось придумывать всякие сказки о чудовищах, которые откусят ноги, если белый плед вдруг станет чёрным. Конечно, это не совсем напоминало Булгаковскую историю, но сам сюжет его неплохо так заинтересовал, и теперь молодой человек долго пытался понять, как это вообще так получилось, что он на полном серьёзе залез на сайт «Буквоеда», чтобы узнать, при каких условиях оформляется скидочная карточка. К слову, буквально за пять минут освоения книжного магазина выяснилось, что скидка действует при заказе от тысячи рублей, а покупать книг на тысячу рублей не то чтобы очень хотелось. Антон рассматривал вариант, в котором можно было просто подняться в 65-ю, попросить Арсения немного рассказать про произведение, поблагодарить за недавно присланное стихотворение, и удалиться восвояси с книжонкой. Но ситуация складывалась несколько иная. Просто на одном интересе Антон бы никуда не уехал, и он сам это прекрасно понимал, а вот на двухстах рублях очень даже. Его еврейская жилка напоминала ему, что всё, что куплено — должно быть либо съедено, либо использовано. Да и дотошный Арсений, скорее всего, начал бы спрашивать, понравилось ли его соседу произведение, какие интересные фрагменты он отметил, и дальше по списку. Поэтому было принято решение зайти с другой стороны, не показывая излишнего энтузиазма, спокойно купить книгу, прочитать, а потом выхватить поэта на балконе и ошарашить его своими знаниями. Но вот проблема начиналась со слова «прочитать». Парню хватило и стихотворения, которое он прочитал и загрузился, пытаясь понять, что сосед вообще имел в виду в конце, и как это всё взаимосвязано с его изначальной идеей, и больше он не был готов на пару часов выпадать из реальности, чтобы «подумать». Но милая девушка в чате поддержки уже напоминала, что на стадии оформления карты пути назад нет, и всё-таки на кнопочку «завершить» стоит нажать. Таким образом Антон приобрёл скидочную карту книжного, Булгакова в корзине покупок, и целых два повода подняться к Арсению в квартиру. Третий оставался под вопросом, но любопытство брало верх, и всё-таки очень хотелось узнать, что в итоге случилось с тем стихотворением, которое соседи сообразили на балконе неделю назад. Парень пару раз всё-таки выходил утром на лестничную клетку пятого этажа в надежде встретить поэта и переговорить с ним, но тот так и не появлялся. Из его квартиры редко доносилась музыка, пару раз только раздавались какие-то сонаты на фортепиано, но это слово было слишком сложным, поэтому уважаемый менеджер называл их просто «пиликаньем». Потом Антона нагрузили работой, и приезжал он домой уже глубоко за полночь. Несмотря на свои догадки о том, что Арсений не то чтобы живёт по режиму, стучаться в дверь к чужому человеку в два часа казалось не самой уважительной авантюрой. На выходных приходилось выходить в утренние смены, когда сосед усвистывал по своим делам. Только вечером пару раз удавалось застать его плащ, стремительно удаляющийся по главной лестнице вниз. Но разговора так и не получалось. В конечном итоге Антон сам не понял, как превратился в нервного сталкера, который отслеживал местоположение поэта по его историям в инстаграме. Его вторую неделю мучила чёртова мысль о Булгакове, о судьбе стихотворения, и о том, почему на рассвете на балконе ему приходится курить одному. Взяв все свои силы в кулак, парень решил временно отпустить ситуацию, но ситуация решила больше не отпускать его. Пользователь «aspeintre» подписался на вас. И, наверное, на этом моменте Антон вспомнил все маты в своей светлой голове, не понимая, что к чему, и какого чёрта он отмечен в одном из новых постов Арсения (как оказалось, Попова). То самое стихотворение, которое они сообразили «на двоих», теперь гордо располагалось под красивой фотографией поэта у Невы, где он придерживает берет, зажимая тонкими губами сигарету в мундштуке. Помимо самого парнишки там красовалось ещё более четырёх аккаунтов, а за ними — рассказ мужчины о том, что первая часть сборника почти закончена, и он благодарит всех, объясняя, что начало работы положено. Так Антон узнал, что с этим несчастным стихотворением всё сложилось, и редактор, вероятно, его одобрил.

***

Арсений последнее время медленно сходил с ума. Основную цель на последние несколько дней он выполнил, и издательство даже оценило такие темпы работы, но вот ему не то чтобы заплатили за труды, а редактор мягко намекнул, что гонорар за первый этап задерживается, а поскольку пока ничего не свёрстано, не закончено и не продано, то дохода, соответственно, нет, и платить так-то нечем. Студенческие годы медленно начинали о себе напоминать, а вместе с тем — пакеты гречки на полках и лапша быстрого приготовления по пять рублей. Мужчина серьёзно начинал нервничать, учитывая, что прошлый оклад уже успешно кончался, требования всё больше увеличивались, как такового времени на создание второй части сборника не дали, но вот основную тему «для охвата аудитории» снова подбросили как нельзя лучше: «напишите что-нибудь, ну, более позитивное, о любви, даже влюблённости, вот». У Попова была одна проблемка: когда он подписывал договор, он чётко прояснил, что в сборнике большая часть стихотворений возьмётся из уже готовых, и весь концепт продумает он. Но это уже мало кого волновало на этапе запары, и всю его печальную лирику благополучно запихнули на первые несколько страниц, ведь замечательная команда, которая работала с юным поэтом, уже всё давно решила, продумав план таким образом, что стихи будут запущены в формате «путешествия лирического героя»: от печали и угнетения до счастья и избавления от боли. Проблемка номер два блистала ещё ярче предыдущей: Арсений не помнил, когда последний раз писал хоть что-нибудь позитивное. Сроки и дедлайны ему выставили, а мужчина собирался наставить себе курок к виску, если дальше всё пойдёт по такой же схеме. Наверное, он бы и дальше мучился, слушая на полную громкость излюбленного Агутина, если бы в его дверь не начали стучать, причём с такой силой, будто бы решаясь сообщить о потопе или пожаре. Ожидать кого-либо после одиннадцати не особо-то и входило в планы поэта, и выглядел он, мягко говоря, не для званых ужинов. Проведя весь день за работой в попытках вспомнить хоть что-нибудь хорошее из своих любовных опытов, а потом найти хоть какие-нибудь черновики, пусть даже школьных стихотворений, сил уже не оставалось ни на что. Арсений плохо помнил, когда последний раз нормально ужинал, и теперь его желудок отвратительно урчал, а общее состояние напоминало американские горки, где от дозы кофеина сначала хочется бегать по всей квартире, гоняясь за единственной строчкой, пришедшей из ниоткуда, а потом втыкать в потолок от усталости, сто часов раздумывая над тем, как же так получилось, что некогда талантливый мальчик превратился в почти что кряхтящего деда, убитого творческим кризисом. Причём в не самый удачный период жизни. Нет, мужчина не считал происходящее проделками судьбы, с кризисом по жизни он столкнулся давно, пытаясь понять, тем ли он занимается, но когда в его жизни были отношения, стабильная работа в творческом литературном пространстве, постоянная помощь со стороны родителей и нормальные дни по плану «учёба-диплом-работа-друзья-искусство», мир казался чуть проще. И стихотворения как-то писались сами по себе, и вдохновение посещало не раз в десять дней. Столкнувшись с собой на реальном перепутье и осознав некоторую разбитость во всех сферах жизни, литература перестала наполнять, забирая в свой утопичный мир, и теперь приходилось наблюдать за суровой взрослой реальностью, где вместо компании близких знакомых за дверью оказывался тот самый быдловатый парень из 57-й, которого Арсений так и не соизволил нормально поблагодарить за «совместную работу», и не нашёл ничего лучше, чем сожрать себя виной, а потом просто отметить мальчика в посте, надеясь, что тот сам сделает для себя выводы. О том факте, что редактор назвал новый стих, созданный в максимально быстрые сроки, одним из лучших в первой части сборника, Попов решил умолчать. Как и том, что впервые за последнее время он чувствовал то ощущение, когда строчки «льются», а не переставляются, как пазлы. Расписываться в одах соседу он не посчитал нужным, понимая, что это поставит под сомнение его личность, разбив образ чуть ли не «поэтиного молодого гения» в своих кругах, но и проигнорировать то, что понравившаяся всему издательству вещица была создана в тандеме, а не в одиночку, он тоже не мог. Собственно, именно поэтому Арсений старался не трогать свою (и без того) несчастную совесть, взять себя в руки, и написать самостоятельно что-то хорошее. Но хорошего ничего не получалось. — Здравствуйте? — мужчина внимательно оглядел Антона снизу вверх, потом быстро кинул взгляд на время на наручных часах, протёр глаза, и резко прикрыл дверь, вспоминая, как он вообще выглядит. По-хорошему, сейчас стоило бы устроить сцену, что не очень здорово ближе к полуночи так громко стучаться, но потом устроили бы сцену уже поэту, напоминая, что не все такие фанаты Агутина и «Сиреневой луны» двадцать два раза по кругу. Попов подтянул съехавший носок, кое-как поправил свои пижамные плюшевые штаны, и очень упорно пытался сделать вид, что свитер на нём совершенно новый, а не пережил бабушку и прабабушку. Но смотрелся парень в своём образе «культурного бомжа из 80-х» действительно уморительно. Ко всему, ещё отросла чёлка, и прядки начинали виться, отчего причёска напоминала последствия побега какого-нибудь искусствоведа от голубей. — Я не поздно? — парень слегка нервничал, постукивая ногой. — Да в общем-то… — но Арсений не успел закончить. — Занят сильно? — Не сильно. — Минутка есть? — Даже две, — Попов только устало переминался на месте, снова протирая веки в попытке остановить этот бешеный поток речи Антона. Сосед облокотился на дверной косяк и теперь что-то отчаянно выискивал в телефоне. — Короче, тема такая. — Так? — мужчина всё ещё непонимающе осматривал взъерошенного парня, который сейчас выглядел ничем не лучше, чем несчастный поэт. Перед ним красовались такие же синяки, сливающиеся по цвету с растянутой худи, старые конверсы с развязанными шнурками, которые, видимо, надевались на бегу, и снова те же старые серые спортивки. Создавалось ощущение, что человек напротив либо кутил полночи, либо не спал полночи, либо только что приехал с работы, учитывая, что от него неплохо так несло теми самыми фрикадельками из Икеи с брусничным соусом. И ко всему этому чуду мешался щедро вылитый на разгорячённое тело гель для душа с запахом морского бриза. Арсению не очень хотелось представлять, что могло случится такого серьёзного, что спустя неделю с лишним после их первого (и, к сожалению, не последнего) разговора на балконе, и простой отметки в посте на маленькую аудиторию, что потребовалось нестись с дневной смены не в кровать, а прямо к соседу этажом выше, не успевая себя нормально привести в порядок и отмыться от фрикаделичного запаха. — Смотри, там «Буквоед» заебись акцию запустил, один плюс один типа равно три, и я решил, ну, точнее, не то чтобы прямо решил, скорее только подумал, — он продолжал листать какую-то страницу в браузере, пытаясь игнорировать максимально ошарашенный взгляд Арсения, — что хер ли возможность пропадает, у меня же скидочная карта, — теперь Попов определённо ничего не понимал, только одним своим лицом уже задавая миллион вопросов, — да блять, так получилось, что у меня скидочная карта книжного, это не суть важно, как она у меня появилась, — одна бровь у поэта поползла наверх от такого речитатива, — и вот сегодня последний день, осознаешь, да? — тот только кивнул. — Надо срочно что-то заказать! Мужчина застыл на несколько секунд, смотря на то, как ему в лицо тыкают телефон с красочным баннером на сайте «Буквоеда». — Стой, подожди, — и ему снова не дали договорить. — Куда подожди, сейчас лавочка закроется, книжки твои ебейшие заберут, и чё мы делать будем, — парень приблизил таймер, — ты видишь, там время тик-тоник, час остался! У меня промокод ещё дополнительный есть, я тут такое нашёл, ты бы вообще видел, и… — он не унимался. Арсений нажал на кнопку блокировки на смартфоне. Экран погас, а сам Попов наоборот, только улыбнулся. — Антон, ты время видел вообще? — поэт только ласково усмехнулся, показывая соседу на стрелку на своих часах. — Видел, в том-то и прикол, ты думаешь, чё я мчался туда-сюда того-этого, даже перекурить не успел, — он демонстративно протёр рукавом толстовки испарину со лба. — Кстати, сигареты есть? — Сигареты есть, а понимания, что происходит — нет. Как бы мужчина не пытался в вежливость, у него это плохо получалось. — Ну что непонятного! — молодой человек всплеснул руками. — Зибен-зибен ай лю-лю сейчас будет, если мы не успеем в корзину твоих этих поэтов накидать. — Ты мне человеческим языком можешь объяснить, почему у тебя вообще появилась мысль, что я остро нуждаюсь в новых книгах? — и ухмылка снова расползлась по лицу, а Арсений чуть отклонился в сторону, открывая обзор Антону. Не заметить четыре высоченных почти двухметровых шкафа с литературой было невозможно. — Так нет, что ли? — задор мгновенно сменился какой-то совершенно детской печалью. — Не надо так категорично. Попов, глядя на эту ужасно раздосадованную моську, ничего не мог с собой поделать. Его и так глушило чувство вины, что он нормально не поблагодарил соседа за помощь со стихотворением, а теперь ещё и собирался отказать в заказе книг. Ему вообще мало верилось, что это происходило в реальности, и человек напротив него не стебался, буквально нервничая, что может не успеть заказать книги. Антон. Заказать книги. Вот это совсем не сходилось у Арсения воедино. — Так да? — и снова в глазах появилась детская надежда. — Если тебе что-то надо из литературы взять почитать, ты можешь просто посмотреть по алфавиту у меня в стеллажах ту книгу, которая тебе нужна. И забрать временно. Не обязательно тратить деньги и заказывать. Но сосед, вероятно, ожидал совсем не этого ответа. — Да ничё я не планировал покупать. — То есть ты просто пришёл в ночи, чтобы поделиться со мной скидкой и промокодом, а сам не будешь ничего покупать? — Попов улыбнулся, поправляя рукава свитера. — Очень галантно. Ладно, в такой интерпретации это звучало ещё хуже. Антон слегка помрачнел, пытаясь игнорировать, что его практически раскусили. За исключением одного момента: «Собачье сердце» Булгакова всё-таки лежало в корзине. — Не надо — так не надо. — Почему же сразу не надо? У меня практически нет ни одной биографии той же Ахмадулиной, можем поискать какую-нибудь букинистику или новое издание, — но сосед уже слегка накуксился и теперь отрешённо листал ленту «Буквоеда». — Это получается, что ты мне одолжение делаешь, — парень отвёл взгляд, — так неправильно как-то. — Неправильно на пороге разговаривать. Арсений отошёл в сторону, пропуская Антона в квартиру. Тот аккуратно зашёл, игнорируя скрипящие полы. В старых интерьерах квартиры поэта молодой человек вёл себя менее развязно, молча изучая старинный камин, который уже много лет никто не затапливал, большие, практически панорамные окна до потолка в деревянной раме, широкий подоконник, усыпанный подушками, диван в центре зала с аккуратным стеклянным столиком рядышком. Размер помещений определённо превосходил малюсенькую студию, переделанную на новый манер хозяйкой 57-й. Эти восемьдесят квадратов удивляли, учитывая, что планировка на этом этаже, вероятно, так и не менялась с времён революции. Единственное, что сразу бросалось в глаза помимо кучи разбросанных по полу листков — большая дверь из тёмного дерева с витражными вставками, отделяющая спальню от зала и столовой, совмещённой с бежевой кухней. Антон аккуратно снял конверсы, огляделся, и направился к уютному плетёному креслу, на котором валялся большой плед. Всё в этих интерьерах напоминало картинки из справочников о жизни петербургской аристократии. Примерно так парень и представлял апартаменты коренных жителей Питера, когда переезжал в «северную столицу». Но вот лично удалось ему познакомиться с представителем какой-то, судя по всему, династии — только сейчас. И это «сейчас» его напрягало, потому что ровным счётом было непонятно, как вести себя при таких обстоятельствах. На балконе ты видишь только внешний облик человека, слышишь его речь и делаешь свои выводы. А заходя в чужую квартиру, ты словно открываешь маленькую дверцу чьей-то души, вступая на запрещённую территорию, где всё страшно разбить и сломать. — У меня в гостиной беспорядок небольшой, — донеслось из широкой прихожей, — и в рабочем состоянии только две лампы в торшерах, — парень боялся притронуться к резным свечам, занимающим почётное место у большого тёмно-бордового лакового стола у окна, боялся даже дышать рядом с открытыми полками с фигурками из слоновой кости, — так что света там мало, — Антон подошёл ближе к книжным полкам, и взглянул на подсвечник в виде трезубца, чинно расположившийся на деревянной тумбочке вместе с фотографией Арсения с родителями. — Только не трогай, пожалуйста, канделябр, — поэт выглянул из прихожей и направился в сторону кухни, наблюдая за слегка ошарашенным соседом. — Ага, понял, не двигаться, — оба отчего-то посмеялись. — Телефон валяется на диване, положи Ахмапулину в корзину, я тут пока посмотрю, — он двинулся к шкафу с застеклёнными дверцами, и с детским восторгом принялся трогать старейшие издания книг. — Она — Ахмадулина, — Попов быстренько нырнул на кухню, поставил греться электрический чайник, игнорируя существование обычного свистящего, и зашёл в зал в поиске чужого смартфона. — А это чё, всё реально твоя коллекция? — молодой человек продолжал осматривать стеллажи, прощупывая форзацы старых произведений. — По большей части моего дедушки и его матери, — Арсений уткнулся в экран, подходя чуть ближе к соседу и изучая содержимое сайта, — та литература, что поновее, куплена мной, букинистки тоже много, но она на пятой полке, — он поднял глаза и улыбнулся, осматривая удивлённого Антона, — там есть издания и девятнадцатого века, и двадцатого. То, что в пыли — то и оно. Оба синхронно улыбнулись, а затем послышался знакомый звук добавления товара в корзину. — И прям всё читал? — Не всё, но в детстве отец вместо того, чтобы что-то мне объяснять, всегда говорил «посмотри в словаре», поэтому я вырос на хороших произведениях. — Пиздец, конечно, всё детство книжки читать, а там в войнушку поиграть, по гаражам побегать, того-сего, не, не было? — сосед взял в руки чью-то рукопись, обнаруживая за ней какую-то пустоту. — У меня из войнушки только война 1812-го года, изученная по Толстому, но и обычные детские игры тоже были, я не совсем сноб. Арсений продолжал шерстить биографии поэтов в поиске хоть чего-то цепляющего. — В жмурки хоть играл, не совсем сноб? — Антон расплылся в ухмылке, пролистывая странички. — В жмурки играл, в догонялки тоже, но чаще сам с собой был. Эта фраза прозвучала отчего-то ужасно грустно, и парень даже на секунду вскинул брови, пытаясь понять, не послышалось ли ему. — Почему? — он подошёл к поэту ближе. — Ты же такой типа, ну, начитанный, умный, все дела, с такими хотят дружить, тем более в этом вашем Питере. — В этом нашем Питере, Антон, дети ничем не отличаются, и все хотят с тобой играть, если ты весёлый, бегаешь быстро, в футбол, извиняюсь, гоняешь, и попить можешь вынести, — мужчина печально усмехнулся. — Моё детство — это фортепиано, скрипка, сочинения, ужины с гостями, игры в нарды и лото, и прогулки у Невы. Ну, и музеи, картинные галереи, и всё лето в Петергофе. — Что ж не в Царском селе, Пушкин? Но Арсений только поднял на него свои уставшие глаза, и подошёл ближе к стеллажу. — В Царском селе у меня жила бабушка, и туда я тоже иногда приезжал. К слову, это место ещё и Ахматовой известно. Антон только кивнул, протягивая соседу рукопись, которую тот аккуратно поставил на полку. — Жесть, да я не поверю, что такой весь из себя интеллигент не тусовался с крутыми всякими сливками общества, — он отвёл взгляд в сторону о чём-то задумываясь, — это же дохера интересно быть таким прошаренным в искусстве. — Дохера интересно, — жаргон от Арсения и в ту встречу на балконе как-то резал слух и не совсем сочетался с его образом, от чего создавалось ощущение, что именно этот образ юного поэта и убивал, — когда вот такое происходит, — он нажал на одну из книг, и прямо перед Антоном открылась потаённая полочка с ровненько сложенными тетрадями с крафтовыми листами и подписями «Арсюша Попов, 10 лет», «Арсюша Попов, 14 лет», и так по каждому году, — родители сохранили мою писанину. — Нет, ты реально в десять лет уже чё-то писал? — парень чуть рот не открыл, показывая своё искреннее удивление. — Ты вообще кто, гений, прости-пожалуйста? — Был бы я гений, догадался бы, что ты не просто из-за скидочной карты пришёл, — мужчина протянул соседу телефон с добавленным в корзину сборником по поэтам двадцатого века, — Булгаков, Антон, серьёзно? — Ёптвоюмать, — он закрыл лицо руками, чувствуя подступающую волну смущения. — Ещё и «Собачье сердце», — поэт усмехнулся. — Легче купить, чем попросить, что ли? Я же, вроде, предлагал. — Не в этом дело, ты просто, ну, не так понял, — молодой человек замешкался, не зная, почему действительно начал ощущать подлинный стыд. — Или неловко? — теперь улыбался Попов, медленно осознавая, в чём истинная проблема происходящего. — Да не неловко! Антон взял телефон и нажал несчастную кнопку «заказать». — А чего тогда умолчал, откуда карточка появилась и для каких целей? Арсений вёл себя, как самый настоящий жук, загоняя парня в максимально некомфортные условия. — Не докапывайся. — Не хотел, чтобы я знал, что тебя всё-таки заинтересовал Булгаков? — Не заинтересовал. Они стояли друг напротив друга и практически пыхтели. Один — в раздражении. Второй — в ухмылке. — Брось ты, если захочешь, я могу тебе хоть целую лекцию по «Собачьему сердцу» провести, а потом и по «Белой гвардии», только зачем обходными путями идти, я вот этого не понял, — он пожал плечиками. — Где я, а где Булгаков, ты чё, — Антон закатил глаза, чувствуя, что его раскусили. — Если проблема только в этом, то проблема — дурацкая. — Кто тут ещё дурацкий, — парень скрестил руки на груди и присел на диван, отворачиваясь от Попова. — Не обижай Михаила Афанасьевича! Арсений пошёл на кухню, чувствуя, как вслед ему пуляли злостные взгляды. — Я про тебя, вообще-то, — донеслось из зала. — Тебе чай или что? — Мне нормального соседа, вот что. Эта перепалка, сотрясающая стены старинной квартиры, сейчас максимально странно вписывалась в общее ощущение аристократичности. Вместо высокопарной лексики звучали маты, вместо Баха — Агутин, а вместо восхищений литературными классиками — обзывания несчастного писателя. — Мне тоже бы не помешал. Попов принёс две кружки с блюдцами фиалкового цвета с жемчужными цветами и рельефными ручками. Антон надеялся, что поэт сейчас оттопырит пальчик и начнёт пить, как полагается интеллигенту в любом фильме. Но ничего, кроме смешного сёрбания, обнаружено не было. Так они и просидели в тишине под тиканье старых часов, распивая вкусный барбарисовый чай, заваренный Поповым за несколько минут. Наверное, обоим уже было пора расходиться, если бы Арсений не поспешил на балкон, а Антон не решил «на дорожку» присоединиться. В холодную летнюю ночь они больше практически не говорили. Парень из 57-й много думал. Попов, наоборот, пытался не думать. Уже в коридоре на лестничной клетке сосед мягко сжал плечо поэта, подходя чуть ближе, чтобы озвучить ту просьбу, которую лелеял последние двадцать минут. — А прочтёшь может чё-нить мне, ну, из своего? И Арсений зачем-то прочитал. И не одно стихотворение, и даже не два. Так они и остались сидеть на мягком диване до рассвета, разбирая строчки. Мужчина пытался объяснить основной замысел своей лирики в разный период жизни, а молодой человек по-простому и очень точно разбирал каждое произведение, спрашивая, как обычное чувство можно описать такими метафорами. Попов неожиданно для себя понял, что эти простые слова сейчас, может быть, и являются залогом хорошо написанных стихотворений. Путаясь в своей паутине из мыслей, он стал превращать поэзию в искусственный карточный домик из аллегорий, сравнений и ассонансов, совсем забывая о том, что образ не надо искать, образ есть сама жизнь, как сказал однажды Тарковский. Под утро совместным трудом родилось несколько четверостиший, которые, после ухода Антона в свою квартиру, Арсений ещё долго перечитывал вслух. И это сулило начало новой эпохи в его творчестве.

Горячая вода по ледяным щекам

Осталась каплями

Горячее сердце в густых оковах

Сделалось злостным и яростным

Не подготовиться к цунами и айсбергам

Как не подготовиться к количеству боли

Сладостной

Сладостной — звучит как признак действия

Звучит как ненависть искренняя

Когда-нибудь всё изменится

Да, точно изменится