Скованные одной цепью

В уснувшем городе,

Где сны сбываются,

Где в летнем сумраке

Следы теряются,

Туман пронзая до утра,

И корабли, и катера

Плывут в краю ночном.

Там, потерявшись мы с тобой,

Бродили над Невой

Всю ночь вдвоём.

[Татьяна Буланова — Белая ночь]

***

Попов проклинал себя с самого начала несчастной морской прогулки, когда Антон от страха выпасть с этого катера постоянно вжимался в кресло и попутно сжимал чужое плечо. Дядя Лёва странно поглядывал на парней, но свой план всё-таки выполнил, несколько раз поздравив одного из пассажиров с днём рождения, потом прокатив обоих под разводными мостами, и заставив бедного менеджера чуть ли не пищать, когда рядом проплывала баржа. Арсений ситуацию игнорировал. И один плед на двоих тоже. Они сидели слишком близко, от чего у поэта как-то странно начинало стучать сердце, сигнализируя, что соприкасаться коленками — вообще не лучшая затея. На разговоры времени не находилось, сосед только фотографировал с воды каждое здание, тыкал пальцами в людей у ограды Невы, постоянно всовывал телефон поэту в руки, чтобы тот сделал миллион кадров. — Это я типа держу Ростральную колонну на ладошке! — Антон не унимался, глядя на уставшее выражение лица мужчины напротив. — Или лучше, чтобы я как бы толкал её, и она падала? — Лучше, чтобы вы сели, молодой человек, — постоянно одёргивал его капитан. Поездочка эта выдалась слегка нервной, учитывая желание Попова выпрыгнуть к чертям с катера, чтобы не видеть это восхищение в чужих глазах, и постоянные улыбки мальчика из 57-й людям на берегу, которые отчаянно махали ручками, завидуя «понтарям в лодочках». От этого «экстрима» и полётов по реке на дикой скорости у Арсения уже нехило так стучали виски, и он очень надеялся, что его мысли не начнут играть с ним злую шутку, заставляя голову раскалываться ещё и от кучи размышлений. Но и здесь случался облом, потому что это состояние оказывалось очень даже заметным, а странные предложения Антона слишком привлекательными. Или Антон оказывался слишком привлекательным. Это ещё выяснялось. По крайней мере, парень несколько раз донимал соседа своим «ну чё такой грустный, укачало что ли?», «да норм же покатались, тебе не понравилось?», «дядя Лёва твой — вообще бомбезный мужик». Когда уже не осталось сил допрашивать загрузившегося Попова, который молча шёл по Марсовому полю домой, было резко вкинуто желание завернуть в один магазинчик на Гагаринской, о котором по городу ходили легенды. Там и алкоголь продавали после десяти, правда только знакомым, но, как выяснилось, такие знакомства у менеджера из Икеи заводить получалось лучше, чем у несчастных культурных творцов всея Петербурга. Таким образом Арсений узнал, что если переделать обычный продуктовый в «бар с напитками на вынос» и получить лицензию, то продажа алкоголя после десяти перестанет быть такой уж проблемой. Светлую пшеничную голову там определённо знали, поскольку мужчина кавказской внешности очень ласково поздоровался с Антоном, сразу спросил «э, брат, тебе как обычно?», и потом под удивлённые фразы компаньона своего посетителя молча поставил на прилавок две бутылки пенного. Но светлая пшеничная голова только вежливо отказалась, поворачиваясь к своему соседу в немом вопросе и тыкая пальцем на стенд с красивыми стекляшками. — Сударь, пивасик вы не пьёте же, да? — Допустим. — А что пьёте? Продавец стал показывать всю коллекцию хорошего алкоголя, начиная с бутылок егермейстера и вплоть до шотландского виски. Но выбор был остановлен на красном сухом вине. Парень несколько раз переспрашивал, не понимая, как можно пить эту кислятину, потом снова переспрашивал, но уже цену, не понимая, как эта кислятина может столько стоить, а в конечном итоге отговаривал Попова доставать свой кошелёк, потому что «кататься на кораблике за бесплатно — это, конечно, хорошо, но платить за меня тут ты не будешь». Так и порешали, что двух скляночек на двоих им будет более, чем достаточно, а Арсений решил, что его целомудрия на сегодня вообще недостаточно, поскольку любая доза спирта всегда играла с ним ужасную шутку. Стоило сделать один глоток и сразу же за этим глотком следовали провалы в памяти. Последний раз, на литературной тусовке, всё закончилось каким-то ужасным стихотворным баттлом с одним из знакомых искусствоведов. Они долго начитывали друг другу стихотворения, как в одном из фильмов Маяковский и Есенин, потом долго слушали восхищённые аплодисменты, через пару часов вместе курили, а потом как-то удивительно вместе проснулись. С тех пор Попов пообещал себе, что пить с ним никакая паршивая сука больше не будет. Жаль только, что не пообещал себе, что никакой Антон с ним тоже пить никогда не будет. Сосед, разведя поэта сначала на один глоток, чтобы «лицо перестало быть таким, будто ты нахлебался воды из Невы», потом ехидно ухмылялся половину дороги до дома. Они остановились перекурить возле парадной, и как-то первая бутылка стала медленно заканчиваться, пока Попов рассуждал о катерочке и вообще всех возможных опасностях, которым он подверг своё бренное тело (так и сказал), решаясь на такой отчаянный поступок, чтобы порадовать парня из 57-й. Это он озвучил случайно, но молодому человеку хватило и такого откровения, чтобы ужасно умилиться, и допить вино до конца. Перекур затянулся какой-то полемикой о Булгакове. Полемикой. С Антоном. О Булгакове. Вот тут совсем шарики заходили за ролики, и разморённый от алкоголя мозг выдавал какие-то совершенно сумасшедшие идеи. С этими сумасшедшими идеями они ввалились в дом на Моховой почти под утро, агрессивно пытаясь не перепугать всех жильцов своим диким гоготом, ужасно громкими пародиями на поэтов (потому что только Антон мог найти в интернете портреты гениев прошлого века и начать их показывать), распеванием песен группы «Кино» во весь голос, а затем — долгими уламываниями друг друга пойти спать. Арсений не хотел идти в квартиру, потому что «ну это надо раздеваться, ложиться, засыпать, а завтра редактор звонить будет: пока я не сплю — «завтра» не наступит». Антон не хотел идти в квартиру, потому что уже забрался на пятый этаж, а «перекурить через полчаса захочется снова, и значит снова подниматься, а навернуться лишний раз на лестнице не хочется». Так и остались сидеть в коридоре между лестничной клеткой и балконом, споря о природе возникновения слова «казус» и истерически подчёркивая, что сидеть пьяным с соседом в парадной на рассвете, зная, что в воскресенье куча дел — не просто «казус», а целый «конфуз». Через ещё один час размышлений и споров, когда солнце уже било в деревянную балконную дверь, оба дошли до того состояния, когда превращение из «весёлых молодых людей, живущих свою лучшую жизнь», в унылые депрессивные существа уже было запущено. Да, те самые, готовые прыгнуть с окна потому что «ну невозможно так больше жить». В пылу нытья парень из 57-й благополучно рассказал о своём перепутье и полном непонимании, зачем переехал в Питер после окончания вуза, зачем пошёл работать в Икею, пусть и по профессии, и отчего не решал нормально проблемы, а просто сбежал от них, якобы оставив тяжёлый разрыв отношений в Воронеже. Мужчина, сидящий напротив, зачем-то дополнил, что сам находится в такой же прострации, не понимая, что правильно в его жизни, а что нет, и ещё ко всему подметил, что и со стихотворениями последнее время ничего не получается. В это утро выяснилось, что Антон не такой уж «далёкий от искусства» человек, который ни с того ни с сего вбросил странную фразу — «я, прикинь, так запарился, что тебе будет со мной прям не о чем говорить, что прошерстил дохуища биографий писателей». А после этого ещё и дополнил, что его, в общем-то, в детстве интересовала история, и всё, что с ней было связано, но жизнь «по понятиям» наложила определённый отпечаток, и интересы пришлось задвинуть. О глубоком изучении гуманитарных наук он больше не задумывался после переезда, но теперь просто из-за одной дурацкой встречи снова смотрел фильмы про 19-й век, потому что Арсений заставил его вспомнить о самом главном вопросе юношества — «а такие кризисы жизненные — это лишь проблема только моя личная или такие кризисы были у людей и раньше?». И ответ на этот вопрос стал находиться не только в летописях, мемуарах и различных лекциях по истории Руси и Российской империи, но и в книгах. Парень с ужасом для себя понимал, что читать ему, пусть медленно, но начинало нравится. Точнее, не читать начинало нравится (эти сложные предложения ему всё ещё не давались, а слог казался ужасным), а захлёбываться переживаниями героев. Потому что эти герои начала 20-го века всё чаще задумывались о своём предназначении. Сказать, что Арсений несколько выпал с этого факта — ничего не сказать. Он всерьёз не верил, что его простецкое занятие поэзией может кого-то подбить поднять в себе то, что было закопано воспитанием и определённым обществом. Когда вторая бутылка вина уже была наполовину пуста, в его голову начинали заползать непонятные желания рассказать что-то о себе. Сосед быстро смекал, что Попов многое скрывал и практически не рассказывал никакой личной информации. За месяц с лишним их общения поэт лишь изредка делился какими-то воспоминаниями студенческих лет, пару раз показывал детские фотографии, иногда шутил, что пришёл к литературе просто потому, что не знал, куда ещё податься. И в каждом его слове о своей «профессии» звучала странная тоска и неуверенность. Антон переспрашивать не решался, но и не мог продолжать мучить своё любопытство. Наверное, позже он бы обязательно себя обвинял, что воспользовался человеком в пьяном состоянии, который ломается, думая о том, стоит ли сказать лишнего или не стоит. Но парень всё-таки расспросил. Пусть кратко, и пусть ответы были скомканными, но ему этого хватило, чтобы узнать, что родители Арсения всё также не считают его работу работой, всё также просят пойти в юриспруденцию, и всё также умоляют завести себе какую-нибудь воспитанную девушку из такого же воспитанного общества. Мужчина не только о своей лирике и произведениях говорил с какой-то болью, с каждой новой фразой о личной жизни его глаза всё мутнели и мутнели, и уже точно не от алкоголя. Он рассказывал, что в Петербурге действительно остались династии, которые сводят своих детей ради выгодного брака и соединения активов компаний, желая своим чадам не счастья, а успешной жизни. И Поповы были одной из таких семей. Он много говорил о своём юношестве, вспоминая постоянные званые вечера, эти разговоры с родственниками из Франции, чёртовы лекции от тёти по этикету, когда она поясняла, как пользоваться десятью видами вилок, странные нотации о том, что Бах всегда будет лучше Моцарта, споры на кухне с гувернанткой по поводу переперчённой курицы, и ещё эти отвратительные салфетки, которые надо было обязательно класть на колени и цеплять на ворот рубашки. Бабочка всегда ужасно душила, а эти идеально выглаженные брюки сжимали кожу, впиваясь на бёдрах так, что к концу дня уже казалось, что они слиплись с телом. Антон это слушал, будто уже даже не удивляясь, что такое вообще возможно, и что человек из этого «светского» мира не очерствел полностью, а всё-таки вырвался, оставшись вполне живым. Пусть и поэтом. Пусть и с тяжёлой душой. Но не сломался под гнётом «правильности». — А в подростковом возрасте протестовал же, наверное, против этой херни? — у соседа уже потихоньку заплетался язык, но сейчас двое мужчин сидели на холодном полу в коридоре, щурясь от приглушённых солнечных лучей, пробивающихся сквозь дверное стекло, допивали вино, и их уже мало интересовали последствия подобных вопросов. Друг у друга они уже спросили достаточно. — Протестовал конечно, но мне напоминали, что я учусь в школе-пансионе для одарённых мальчиков, что мне крупно повезло, что я там не живу, а меня отвозят прямо из дома, — он отчего-то усмехнулся, но так горько, что улыбка эта оказывалась совсем излишней. — Это прям, ну, как из книжек, да? Типа как Пушкин ты был? И снова слышался глоток. — Да, типа того, — Арсений продолжал растягивать губы в полуулыбке, но всем было понятно, что это лишь сухая попытка укрыться от воспоминаний о прошлом, — только все мои одноклассники, скажем так, существовали внутри пансиона пять дней в неделю, а на выходные их забирали, а мои родители договорились и я приезжал на целый день. — Это у вас уроки были столько часов? — Академическая президентская программа, три языка, дополнительные лекции на французском, как дань традициям века Просвещения, безумное количество спорта, фехтование, по выходным меня привозили туда ещё и на конный спорт, но я быстро это дело бросил, — поэт всё загибал и загибал пальцы, — постоянное хоровое пение, которое я ненавидел, фортепиано, скрипка, чего там только не было. Рассказ этот звучал, как полноценная реклама, а в глазах продолжили дробиться осколки. — И так одиннадцать лет ты хочешь сказать? — Антон отлепился от стены, переползая ближе к соседу и садясь прямо напротив него. — Это звучит как что-то нереальное, потому что, ебать, мой максимум в Воронеже — в футбик погонять после уроков, от матери получить за то, что классручка звонила и отчитывала, потом с девочкой какой-нибудь погулять, и вечерком с пацанами на гаражах посидеть. Больше ничё такого и не было. Это странное ощущение, словно два человека из разных миров столкнулись, но их не отбросило друг от друга, а, наоборот, скрепило, как минимум удивляло. Антон находил в Арсении проявление того, что сам в себе закопал, пообещав, что будет «ровным парнем» и не будет заниматься этой «хернёй профессорской», а Арсений находил в Антоне ту простоту, которой его лишили слишком рано. — Нет, десять лет, — он пытался умолчать что-то важное, но изучающий чужой взгляд этого сделать не давал, — в сумме, может, даже чуть больше, потому что мне сначала дали домашнее образование, а потом уже отправили в «предпервый класс», чтобы я социализировался. — Одиннадцатый экстерном небось сдал? Парень усмехнулся, но на лице Попова не отразилось даже отклика на неудачную шутку. — Нет, пришлось переводиться просто, поэтому заканчивал уже в гимназии, которая напротив «Мухи». И снова тяжёлый вздох. — Кого? — Училища имени Штиглица. Если к Летнему саду идти от Гагаринской, то там красное здание виднеется, вот это гимназия и есть. Антон будто бы так и не получил ответ на свой вопрос, подползая уже непозволительно близко. — Ну, не, это я знаю, я «кого» спросил в смысле «почему ты перевёлся», — он рассмеялся, глядя на то, как Арсений потерянно хлопал глазками, — всё-таки против родителей пошёл? — Просто скандал был в пансионе, вот и пришлось менять школу, чтобы честь папы не замарать совсем уж, да и директора не выставить в плохом свете. Он замялся на этих словах, сделал сразу несколько глотков и отвернулся, пытаясь не смотреть на заинтересованное лицо соседа напротив. — Чё, всё-таки подрался с кем-то? Эта ухмылка вынуждала зажмуриться. — Нет, такого, к счастью или к сожалению, не было. — А что тогда? Ты ж дохера примерный был по твоим рассказам, — парень слегка коснулся кулаком плеча Попова, отчего тот неприятно поёжился, — или чего, рапирой кого-то уколол? — Антон не унимался и униматься не собирался. — Не знаю, что ещё придумать: парту сломал, коня ударил, преподавателя на французском обматерил? — тот только качал головой. — Бля, ну, цветы из клумбы сорвал, портрету какому-нибудь усы пририсовал? Рассказывай давай, я сдаюсь. Попов допил вино до конца, откладывая бутылку в сторону, и как-то слишком взвинчено взглянул на молодого человека в растянутой худи. — Да влюбился я. Повисла какая-то странная минутная пауза, а за ней — ласковый заливистый смех Антона. Парень уселся совсем близко к Арсению, не замечая, как перекинул руку через его ноги, пытаясь удержать равновесие. Он изучал его. И это было заметно обоим. — Не помню, чтобы за влюблённость выгоняли из школы. — Там долгая история, если честно. Парень теперь был совсем близко от чужого смущённого лица, и этот напор совсем не радовал. Таким образом из горе-писаки потрясающе выбивали правду, заставляя его сердце колотиться раза в три сильнее, чем обычно. Пьяные, дурные, ещё и в коридоре на рассвете, когда город только просыпается. Чем не романтика старого Петербурга. — У нас времени много, — Антон снова слегка ударил Попова в плечо, но теперь как-то более нежно, напоследок поправляя чужую съехавшую рубашку. Две чёртовых пуговицы были расстёгнуты, и белая ткань откровенно оголяла худощавые ключицы. — Правду тебе говорю, ничего интересного не случилось, просто недоразумение. Арсений всё ещё увиливал от ответа, а Антон всё ещё задерживал руку на плече, теперь просто сжимая его и не собираясь отпускать. Казалось, что ещё немного — и он начнёт трясти бедного поэта. — Вообще-то, ты мне сейчас врёшь пиздец как открыто и даже не стесняешься. На самом деле мужчина ещё как стеснялся. В особенности стеснялся того, что напротив него сидел взъерошенный и поплывший от алкоголя сосед, который нет-нет да кидал свой взгляд на чужие тонкие губы, вспухшие от количества выпитого вина. Попову это всё казалось. Он был уверен, что и рука на плече — случайность, и эти глаза, изучающие его контур лица — тоже, и странные улыбки в его сторону. Всё становилось под знак «равно», когда речь шла о «совпадениях». — Не надо тут, не вру я. — По глазам видно, Арсений, — парень практически промурчал имя, наклоняясь настолько близко, что в какой-то момент показалось, что носы уже просто столкнутся. По крайней мере поэт ясно почувствовал запах этой кислятины, которую они распили на двоих, причём совсем не из своего рта. Этот виноградный запах теперь был повсюду. — Книжек по психологии начитался? — «Собачье сердце» прочёл. Попов резко всмотрелся в чужое выражение лица, которое уже праздновало свой триумф. Антон правда прочитал, и мужчина очень пытался скрыть своё ликование и некоторую гордость, но ему слегка мешала его ужасная улыбка, заставляющая щёчки розоветь, а морщинки проявляться всё сильнее. — И что там такого написано? — он уже не сомневался, что переходил на откровенный флирт. — Что глаза — значительная вещь. Вроде барометра. По ним всё видно, у кого великая сушь в душе, кто ни за что, ни про что может ткнуть носком сапога в рёбра, а кто сам всякого боится, — сосед буквально выучил цитату. — Ты, блять, выучил цитату? — да, свои мысли Арсений всё-таки озвучил. — В какой ситуации ты вообще собирался её применить? — Вот примерно в такой, — теперь и вторая рука опустилась на плечо. Мужчина был в шаге от того, чтобы окончательно превратиться в красную свёклу и сгореть от стыда. Но его только потрясли слегка, напоминая, что в свои мысли улетать вообще не стоит. Оба замолчали на несколько секунд, в одно мгновение сталкиваясь взглядами. — Меня отчислили, Антон. Поэт это проговорил на таком тяжёлом выдохе, что в минуту показалось, что сейчас эти стены рухнут, и после такого чуть ли не признания наступит апокалипсис. — За влюблённость, серьёзно? Ты в кого влюбился, ёбене? В дочку директора? В учительницу? — В своего одноклассника. И оба застыли. — А, — а за неловкой паузой — ни одного вопроса в глазах соседа, — ага. — Вот тебе и ага. Они снова замолчали, будто раздумывая над тем, что сказали и услышали. Будто бы пытаясь понять, как реагировать дальше. Антон не собирался убегать, резко не отпрянул, руки не одёрнул — на том спасибо. Арсений от вины за лишние слова сожрать себя не успел, но и отдать себе отчёт о том, что сейчас вообще произошло — тоже. В общем, пока ситуация оказывалась не такой фатальной, какой могла бы быть. — Но отчислили-то почему, я всё равно не понимаю. И вот это было серьёзно единственным, что волновало молодого человека из 57-й. Это и удивляло больше всего. Какая-то совершенно спокойная реакция на странное откровение, сказанное по вынуждению, и такое аккуратное поглаживание плеч будто бы в попытке утихомирить бешеное сердцебиение, которое чувствовалось за километр и дать понять, что всё в норме. Что в глаз лишний раз никто не получит. Арсений привык к своей литературной тусовке ещё и потому, что все всё про всех знали. Большая часть друг с другом уже давно имела разную степень близких отношений: все театралы знали, какие на вкус губы у художников, актёры и актрисы знали, какие самые нежные места для прикосновений у писателей. В этом «творческом болоте» грани дружбы стирались, грани образов тоже. Да и само понятие ориентации давно куда-то улетучивалось, да так, что создавалось ощущение, что его никогда и не было. Поцелуи вообще воспринимались как что-то обыденное и правильное, будто и не выражающее определённую интимность между людьми. Просто привыкли пить шампанское на брудершафт и касаться губами чужих губ, привыкли танцевать своё уставшее танго и перемещать руки чуть ниже поясницы, привыкли сидеть друг у друга на коленках и обниматься, если вдруг перестанет хватать тепла. Только вот вне этой тусовки люди чуть иначе относились к тем, кто отличался хоть чем-то от серой массы. И речь здесь шла совсем не о чужих отношениях, не о том, кто с кем спит, а в сумме: о том, как ты одевался, чем увлекался и как себя вёл. Страх получить за что угодно рос в геометрической прогрессии — стоило только уехать на проспект Ветеранов или в Купчино. Арсений боролся с собой, но в Антоне всё равно проглядывался типический образ «парня, живущего по правилам», который и приложить об асфальт может за «отклонение от нормы». Мужчина и получал. Изрядно. Годами. И, наверное, именно это и читалось в его глазах, от того парень с такой осторожностью и оглаживал чужие плечи, невербально напоминая, что он — не они все, что он — рядом, что он — не среагирует негативно. Слишком много теплоты и ласки исходило от человека, который просто жил этажом ниже и просто помогал набрасывать строчки для стихотворений. Только за месяц с лишним всё стало, вероятно, совсем не просто. — Я написал стихотворение этому мальчику, — Попов всмотрелся в молодого человека, чьё лицо было уже совсем непозволительно близко. Здесь должен был звучать заливистый смех. Этот поступок должен был быть высмеян. Но этого не произошло. Поэта только внимательно слушали, перемещая пальцы ближе к лопаткам, теперь легонько массируя напряжённые мышцы, — потому что мне было страшно подойти, заговорить, а он был одним из тех самых «главарей», если так можно сказать, вокруг которого крутилась огромная компания, куча девочек, и всякое такое. — Об этом кто-то узнал, да? — Не просто узнал, — Арсений тяжело вздохнул и неожиданно для себя обхватил чужую кисть своей, заставляя Антона дёрнуться от мысли, что его руку сейчас уберут с плеча, — меня высмеяла та самая компашка перед всем классом, потом передала это письмо классному руководителю, которая в бальном зале на триста человек произнесла речь о «развитии порочности и невозможности продолжения обучения ученика десятого класса Арсения Попова в президентской школе-пансионе в связи с рассадничеством разврата». Дыхание стало неприятно сбиваться, но сосед зачем-то оглаживал покрасневшие костяки, и теперь уже точно совсем не в дружеском жесте. Мужчине хотелось, чтобы ему это не казалось. Он просто не знал, что ему не просто не казалось, многие моменты он просто не видел последние три недели. — Подожди, а как они поняли, что это ты? — С дуру написал букву «А», а они никогда не были глупыми ребятами, и очень быстро смекнули, что никто больше не мог написать ничего подобного, кроме единственного человека, чьё имя начинается на «А» и по совпадению числится в списке учащихся поэтического клуба школы, — Попов тяжело выдохнул, — и поскольку пансион был для мальчиков, а все девочки учились в отдельном фланге для женщин, подумать больше было не на кого. — И как ты справился? — почему-то на этой фразе голос дрогнул. — Да никак, если честно, — поэт на пробу стал переплетать пальцы и не встретил сопротивления. — Родителей вызвали, провели мне профилактическую беседу, отец в кошмаре был, сразу отправил к психологу знакомому, мама стала моментально бегать по всем педагогам, пытаясь замять ситуацию. Очень много денег было потрачено на «замаливание моих грешков», и директор получил свою долю, на которую потом теннисный корт отстраивали. Антон ошарашенно смотрел на него, будто бы принимая эту ситуацию слишком близко к сердцу. Такими глазами мог смотреть только тот человек, который на собственной шкуре познал, что такое — иметь проблемы просто потому, что полюбил кого-то. И не потому, что тебе кто-то отказал, а потому, что общество отказало тебе в твоей собственной воле быть счастливым. — Расскажешь, чем всё кончилось? — чужие пальцы, сжатые трясущейся кистью, начинали подрагивать. Попов хотел спросить, в чём дело, но не мог, глядя на это потерянное выражение лица, которое маячило о том, что Арсений, сам того не понимая, затронул внутри соседа что-то болезненное и глубоко зарытое. — Факт отчисления исчез из документов, меня взяли в гимназию, как образцового мальчика из интеллигентной семьи, — он так ласково улыбнулся, надеясь дополнить, что и из таких ситуаций бывает выход, — а родители ещё полгода несли какую-то чепуху на встречах с родственниками, рассказывая, что мне просто нужно было выбирать направление по жизни, а пансион для этого не подходил, — и снова проскользила горькая усмешка. — В гимназии стало проще? Вот вам и вопрос-ответ, где сосед спрашивал уже ради себя, будто бы надеясь на благополучное разрешение конфликта, ведь если у кого-то получилось, если кто-то справился, то и он смог бы. — Не особо, потому что мне потом полгода мыли мозг, тщательно следили за тем, с кем я общаюсь, постоянно отслеживали, чтобы СМИ ничего лишнего не написали, — Антон смотрел на поэта заворожённо, совсем стеклянным взглядом, — а одноклассники не то чтобы меня принимали, учитывая, что грязь всё равно не отмыть полностью, и Питер только кажется большим городом, по нему слухи ползут очень быстро. — Значит, всё-таки расползлись? — сердце загоняло ритм, ровняясь с диким волнением Арсения. — Куда-то совсем далеко — нет, но взглядов в мою сторону было достаточно, — вдох, — и в сторону того мальчика, наверное, тоже, учитывая, что на первом курсе мы нечаянно пересеклись в какой-то общей компании, и он подошёл ко мне, спросив, как я и как моя жизнь после того случая, — выдох. — Выродок, блять. Такой реакции от парня напротив Попов определённо не ожидал, но в его глазах метались молнии. — Да, наверное, так и есть, но ему тоже досталось, — пальцы сжали сильнее, — если тебе посвящают стихотворение, то вряд ли это не станет темой для обсуждения. — Он заслужил, Арс, он пиздец как заслужил. Эта вариация имени пробила пулемётом в саму грудь, заставляя поэта нервно сжаться просто от одного осознания, что впервые в его жизни имя сократили верно без излишних предупреждений. — Ему тоже было больно, на самом деле, — чужие губы плясали в каком-то странном ощущении гнева, расползающегося по всему лицу, но Арсений продолжал говорить, зная, что Антон должен это услышать и понять. — Люди никогда не делают ничего просто так. Тот детский поступок тоже был определённым криком от безысходности. Практически нет вещей, которые происходят без причины, я это тогда и понял, — он выдохнул и заговорил так тихо, что по коже стали пробегать мурашки. — Нельзя оправдать юношеским максимализмом это безрассудство, но мог ли тот подросток поступить по-другому? — ему в ответ покачали головой. — Мы потом говорили пару часов на тусовке, он извинялся даже. Тот мальчик, став довольно успешным культурологом, только к первому курсу понял, что в нём сидело и что скрывалось. Он сделал херню, и на кучу проблем меня обрёк, но потом сам же страдал от себя же. — Так и сказал? — Так и сказал, потому что нет ничего страшнее, Антон, чем пытка чувствами, — и на этом моменте они столкнулись ужасно болезненными взглядами. — Когда тебе семнадцать, ты ещё беспокоишься за свою репутацию, за положение «крутого парня» в школе, за какой-то авторитет, а меня задушили этими понятиями «статусности» с самого детства, и в десятом классе мне это всё уже было неважно. Потом это осознание подтвердилось, когда после литературоведения я не пошёл работать в издательство, которое когда-то давно купил отец, а отчалил в свободное плавание. Потому что уже было всё равно, что кто скажет, — количество алкоголя делало своё и отвратительно развязывало язык. — А этот мальчик прошёл эту стадию намного позже, потому тогда и мучился от того, что кто-то смог совершить такой резкий поступок, а он даже отказать по-человечески не смог. Парень на секунду замолчал, словно обдумывая чужие слова, и переложил вторую руку ближе к лопаткам, распуская замочек. Он мягко прошёлся пальцами по чужой мятой рубашке, будто и не отдавая себе отчёт в том, что делал. В Антоне в эти мгновения что-то менялось. Это настолько ясно чувствовалось, что Арсению даже становилось страшно от того, что он там такого мог задеть своей историей, что человек успел сменить несколько эмоций за двадцать минут, дойдя до какой-то абсолютной растерянности. — А ты не помнишь, что ты ему тогда написал? — во взгляде поселился странный интерес, смешанный с детской надеждой. — Стихотворение из десятого класса? — он усмехнулся. — Да, согласен, глупый вопрос. Парень стушевался, но Попов оставить это просто так не мог. — Нет же, почему, что-то я всё ещё помню, — и улыбка, следующая за ухмылкой, окатила всё лицо, — а что? — Просто получается, что это стихотворение так никто и не оценил нормально. — Оценили, просто не совсем так, как предполагалось. Оба рассмеялись, теперь беспардонно растворяясь друг в друге. — Сможешь прочитать? — Мне было шестнадцать, постарайся не сильно критиковать, это прямо плохо написано. Арсений и представить не мог, что критиковать его и не собирались. — Очень попытаюсь. Антон аккуратно переместил одну руку ближе к шее, оглаживая впалые ключицы, отчего поэт слегка дёрнулся, но продолжил держаться отстранённо. Ведь когда речь заходила о поэзии из прошлого, становилось совсем больно. А эти лёгкие прикосновения позволяли держать связь с реальностью, не погружаясь с головой юношеские болезненные годы.

И я блистал. И всё блестело в его полночной темноте.

И я любил.

И песня пелась.

Любили всех на всей земле.

Он начал осторожно, выжидая реакцию соседа, но тот только приблизился носом к шее, слегка её коснувшись, будто проверяя, можно ли. Арсений этот жест игнорировал, продолжая читать и медленно прикрывая глаза, словно плавясь от количества ощущений.

Я к вам пришёл, когда темнело.

Я к вам бежал и хило пел.

И ненавидя розовело,

Когда вели вы на расстрел.

А дальше — послышался только хилый вздох поэта, в воздухе повис немой вопрос, а за ним — нежное касание губами впадинки у ключицы. Попов отпрянул, вглядываясь в разморённое лицо Антона, но тот только ласково улыбался, перемещая обе руки к щекам, и так по-детски приходясь трогательными, еле ощутимыми поцелуями по контуру скул. — Ты продолжай, продолжай, я слушаю, — он переходил на шёпот, чувствуя, как поэт и сам начинал оттаивать, самостоятельно подползая чуть ближе и наклоняя голову, будто бы подставляясь под это бесконечное тепло, смешанное с запахом сухого вина.

Я вас любил. Бесчестно, робко.

Я написал вам столько строк.

Вы не ответите взаимно,

И сам я вас не уберёг.

Мужчина и сам медленно понижал тон, пропуская свои руки под капюшон толстовки соседа, и позволяя себе прижимать того ближе. Эти действия тот принял за зелёный свет, оставляя около подбородка уже более ясные отпечатки. Он целовал так аккуратно, так боязливо, что Арсению на минуту показалось, что так его не целовал еще никто. Его изучали, до него дотрагивались, а не просто хотели. Вот это странное чувство поселилось в нём с самой первой встречи с молодым человеком из 57-й. Это чувство называлось «родственным откликом», когда ты чувствуешь резкую отдачу от человека, с которым можешь быть даже не знаком. Ты просто ощущаешь, как тебя тянет, как затягивает и поглощает. Наверное, не всегда одно вытекает в другое, становясь большой любовью, но чаще всего после одной вспышки обязательно придёт другая, и уж точно не только с одной стороны. Они стали друг для друга молниями, поразившими тело и душу, парализовав все понятия о «правильности и норме». Антон обязательно завтра объяснится, Попов обязательно завтра попросит коснуться ещё раз.

Вы знали, что подвластны чувству,

Я понял, мне и невдомёк,

Как притягательно к искусству,

Ваш каждый вздох доселе жёг.

Арсений отвечал на крохотные тёплые вздохи где-то около кадыка, и не просто позволял, он ждал, когда сосед решится на что-то большее, но тот лишь нырял руками под полурасстёгнутую рубашку, опуская руки на талию и обнимая так крепко, словно поэта через секунду здесь не окажется, а происходящее растворится в иллюзорном сне. Мужчина уже не помнил лицо того мальчика, он читал стихотворение Антону. Он читал Антону о любви.

Вы есть искусство в самом деле.

Парень прошёлся лёгкими движениями по руке, доходя до кисти, и выцеловывая каждую вспухшую венку на писательском запястье.

Вы — волшебство, и будет так.

А затем — крепко переплёл пальцы, возвращаясь к раскрасневшейся шее.

Вы не подвластны в этом теле.

Он дотронулся губами до морщинки около носа, и в эту минуту Арсений растворился окончательно.

Вы — божество, вы — мой маяк.

Попов подтянул к себе соседа за подбородок, теперь рассматривая его абсолютно поплывший взгляд. И дело здесь было даже не в выпитом алкоголе. Они купались в этих солнечных лучах, проглядывающих через дверное стекло, в этих ощущениях тёплого лета, в этих сладостных прикосновениях, в этом родном шёпоте, который сменял обычную тишину. Хотелось его поцеловать.

Любите так, как не любили,

Я буду с вами, буду тут,

И распускайте ваши крылья,

Они вам, милый, так идут.

— Пожалуйста, Антон, — и к этой просьбе не нужно было задавать лишних вопросов. В этой фразе слышалась просьба «остаться», просьба «не убегать, очнувшись после случившегося», просьба «быть рядом», просьба «понять», и, наконец, «дать поверить, что о любви можно писать, потому что любишь, а не потому что слишком много боли принесли чувства».

И я для вас, подобно лире

Лишь распою мотив чужой,

Любите в вечер горделивый,

Укройтесь за моей спиной.

Они столкнулись губами, оставляя такие тихие поцелуи, что в какой-то момент показалось, что мир остановился, только не для того, чтобы разрушиться, а для того, чтобы восстать, как тот самый феникс. Они целовались. Просто так, как целуются люди, которые когда-то давно испытали слишком много, чтобы теперь отдаться полностью, не боясь ничего потерять. В то утро с пятого этажа никто не ушёл, только тихо зашли в квартиру, налили себе воды на утро, приготовили цитрамон от головной боли, Арсений протянул Антону свою футболку и хлопковые штаны, по очереди сходили в душ, и остановились посередине гостиной, думая о том, что сейчас будет правильней. Оба уже практически протрезвели, ощущая только стучащие мысли в голове и не очень приятное подступающее послеалкогольное состояние. Но улыбались. Как совершенные дураки. Попов не знал, был ли прав в том, что делал, но сосед, пахнущий его кофейным гелем для душа все сомнения разрешал в одночасье. Мужчина привстал на носочки, удивляясь тому, что несколько сантиметров в росте могут играть такую важную роль, коснулся губами мочки уха, мазнул краешком улыбки по скуле, и остановился в секунду, когда Антон вдруг отстранился, но только для того, чтобы с некой опаской уложить руки на чужую талию. — У меня есть второе одеяло, — поэт осторожно протянул соседу руку, надеясь, что тот всё-таки сожмёт её, — диван старый, а спать на нём — отвалится спина. — Можно было и не оправдываться, я бы и так согласился. Впервые за это утро Антон сказал полноценную фразу, а не вбросил пару слов в перерывах между поцелуями. Он переплёл пальцы, и Арсений потянул его в свою спальню, нервничая просто от того, что её вид несколько оттолкнёт парня. Но тот только также восторженно осматривал лепнину на потолке, тяжёлые шторы, защищающие всю комнату от белых ночей, большой пушистый ковёр, ещё один огромный рабочий стол, который по виду напоминал картинки из старых графских замков. А на кровати валялось множество подушек, в которых хотелось утопать. Собственно, этот план молодой человек и собирался осуществить. Прикрыв дверь, он аккуратно последовал за мужчиной, не чувствуя никакого излишнего напора. Так они и улеглись на мягкий матрац, разглядывая старые фотографии на стене, картины, написанные прадедами Арсения, миниатюрные мозаики, подаренные родственниками, и книги на полках, купленные на аукционах. Засыпали они в обнимку под тиканье часов, зная, что это начало чего-то большого.

***

Через месяц они снова будут засыпать под тиканье старых часов, из которых иногда вылетает кукушка в самый неподходящий момент. Через два Арсению сообщат, что сборник готов к публикации. Через три Антон будет держать своего поэта за руку, глядя на то, как осень одевает деревья в золотые листья, а дожди медленно смывают остаток прошлого, въевшегося в каждую частичку настоящего. Менеджер из Икеи скоро перестанет быть менеджером и всё-таки решится купить курс истории, попутно соглашаясь на вакансию маркетолога в большое творческое агентство, занимающееся выставками и организацией мероприятий. Молодой петербургский поэт станет достаточно узнаваемым не только в своих кругах, но и в столице. О нём начнут писать известные писатели, а редакторы перестанут диктовать свои правила, давая волю говорить в своей лирике о том, что тревожит, и писать так, как пишется, а не на заданную тему. Сосед из 57-й перестанет снимать квартиру, переселившись на излюбленный пятый этаж, и теперь примется медленно изучать старейшую мебель, книги и картины, научится пользоваться пластинками и варить кофе по-турецки. В разговоре о чувствах Попов узнает, что Антона накрыло почти сразу, когда он осознал, что стоять на балконе ранним утром и продумывать строчки для стихотворения — это не сходить с ума, а дышать своим делом, вплоть до того, чтобы не спать в поиске вдохновения. Ещё узнает, что этому парню когда-то нравился его знакомый по двору, и нравился до такого состояния, что хотелось ради него изучить английский, который тот так любил. Только вот этот мальчик вскоре переехал, и тот неокрепший подросток уже не успел сказать ему что-нибудь на английском. Завязав отношения с одной из своих подруг Антон окончательно для себя понял, что полюбил он только один раз в своей жизни, а всё, что было потом — был лишь тот самый «крик от безысходности». И его переезд в Питер значился как продолжение бегства от самого себя. Ещё Арсений узнает, что мама видела его фотографии с «каким-то молодым человеком на пресс-конференции по новым контрактам с московским издательством». Улыбнётся, что мама смирилась. И, наконец, убедится, что больше его никогда не позовут на званый вечер. А тот балкон закроет ремонтная служба, присуждая ему характеристику — «ветхость», и демонтируя ту самую красивую деревянную дверь со стеклянными вставками. Оба начнут дымить в окно, выходящее во двор, игнорируя крики тёти Люды. Попов ещё не раз признается Антону, что он спас его карьеру, а Антон напомнит ему, что тот спас его. Они начнут работать в соавторстве, и мальчик из Воронежа всё-таки прочитает основной список классической литературы, но в начале всё-таки будет внимательно слушать Чехова как сказку перед сном от своего молодого человека. Скоро инициалы А.А.Шастун и А.С.Попов окажутся рядом на титульном листе второго сборника стихотворений. Это будет скоро, а пока они всё так же продолжали тонуть в объятиях друг друга, посапывая под крики чаек, пролетающих высоко в небе, морщась от яркого солнца и напоминая своим примером, что если кажется, что между определёнными людьми нет ничего общего, то скорее всего, так только кажется. Ведь желание познать истину слишком многих связало: умных и глупых, уставших и наполненных энергией, молодых и старых, бедных и богатых, больших и маленьких. И, может, правильно сказал Фёдор Михайлович Достоевский, что «истина без любви — ложь».