Скованные одной цепью

«А я стою незаметной тенью

В пальтишке ветхом

Под звездной сенью,

В который раз, замирая, смотрю,

Как разводят мосты».

[Белая Гвардия — Питер]

***

Один такой вечер не растянулся по обычаю на несколько недель совместных посиделок, постоянных встреч и разговоров за чашечкой кофе. Антон продолжал работать без выходных, Арсений — пыхтеть над сборником. И, наверное, этот странный июнь, пролетевший так быстро, должен был хоть что-то определить в жизни не только этих двоих соседей, но и каждого человека в Петербурге. Но он не торопился, оставляя за собой красивый след из белых ночей, разводных мостов и горы вопросов. После праздника выпускников — «Алых парусов» — город поутих, массовые гуляния перестали быть настолько массовыми, что ночью было практически невозможно уснуть из-за криков под окнами и постоянных салютов, а общее ощущение тягучего тёплого лета повисло в медовом жарком воздухе. На балкон поэт теперь выходил в одной майке и пару раз всё-таки сталкивался с разморённым после смены менеджером из Икеи. Тот докладывал, что с производства сняли свечки с запахом кокоса, и теперь несчастные девушки допрашивают часами сначала его, а потом начальника склада. В общем и целом, историй с чужой работы Попов наслушался достаточно за несколько недель. Сам же лишь изредка рассказывал о том, как пишутся стихотворения для второй части сборника, попутно постоянно закатывая глаза и размышляя о том, как здорово было бы нормально выспаться. Антон на это лишь улыбался и обещал, что когда-нибудь эта кутерьма с издательством закончится, и Арсений, закутавшись в одеялко, проспит несколько дней подряд, высовывая нос только чтобы чего-нибудь поесть, а потом сразу возвращаясь обратно в царство Морфея. Но это было только в перспективе. А пока редактор звонил раз в двое суток, напоминая, что одно хорошее стихотворение на десять плохих — такой себе результат, а поэт только и мог, что неловко объясняться. Говорил, что последнее время плохо себя чувствует, пытаясь игнорировать истинную причину бурлящего кризиса вдохновения. Больше всего его пугало, что оба стихотворения, которые стали «блистательными» и были выложены в виде рекламного поста сборника, писались вместе с Антоном. Без Антона уже мало что писалось. Эта ситуация, мягко говоря, смущала. Арсений не то чтобы не ожидал от себя подобных инцидентов, но никакую музу он заводить не планировал. Особенно, если эта муза — менеджер из Икеи, знающая об искусстве ровно столько, сколько знал сам мужчина о работе с таблицами экселя, на которые так ругался сосед. Напрягал ещё и тот момент, что эти перекуры на балконе потом не давали нормально уснуть. Мысли начинали стремительно бродить по уставшей голове, заставляя набросать хотя бы парочку новых строчек. И ведь никто не обсуждал ничего серьёзного, так, простые вещи о простой жизни и рутинных буднях. Выбивая из себя странные размышления о происходящем, Попов договаривался со своими знакомыми посреди рабочей недели, сбегал в литературный кружок, мчался в театр, и время от времени пропадал в галерее у своего друга-художника. Его, мягко говоря, начинало пугать, что теперь эти высокие речи о предназначении творца, эти разборы постановок режиссёрами и критиками, эти часовые вещания лектора о роли экспрессионизма в становлении новых течений переставали быть для него такими увлекательными, как раньше. Будто бы порвалась какая-то нить, заставляя поэта всерьёз задуматься о том, есть ли жизнь в том, о чём говорят эти люди. И есть ли в этих «эстетах» сама жизнь. Конечно, привыкший к такому стилю общения Арсений не должен был удивляться и смущаться, но от предложения сходить на тусовку в выходные на новоселье к одному из «новых питерских интеллигентов» пытался отказаться. Для него это было действительно странно, но сейчас парень чётко для себя определял, что строить из себя что-то уже просто не хватает сил, и какие бы замечательные люди в этих обществах не были, но никто из них не сможет рассказать с бухты-барахты про перевернувшийся поднос с грибным супом в бистро Икеи. Арсений устал. И это осознание начинало неприятно стучать по мозгам. Он устал от бесконечных обсуждений чего-либо, от попыток в анализ, от всего этого пусть и красивого, но очень искусственного. И Антон, случайно ворвавшийся в его квартиру и в его жизнь, эту «искусственность» благополучно рассеивал. Молодой человек захаживал ещё пару раз на несколько часов, когда у обоих выкраивалось время, фырчал, что аристократии не полагается заваривать лапшу быстрого приготовления, варил макароны с разрешения Попова, слушал про неудачи с редактором, помогал доделать начатые стихотворения, и также быстро удалялся после совместного перекура. Такой вот странный, в своих неизменных спортивках и растянутых свитерах, он наполнял безжизненную квартиру, окаменевшую под гнётом прошлого, чем-то настоящим: смехом, улыбками, несуразными шутками. В один из таких дней Попов, отлучившись в свою спальню, чтобы переодеться, выглянул в самый неожиданный момент, наблюдая, как сосед ощупывает тот самый канделябр, который запретили трогать, и с таким детским удивлением пытается понять, как эти электрические свечи туда вообще прикручены. Арсений не знал, когда что-то в его жизни так перевернулось верх дном, и не то чтобы он хотел об этом думать, облокотившись на дверной косяк и наблюдая за действиями менеджера, отчаянного пытающегося понять, как поставить пластинку. Тем вечером гостиную заполнял заливистый смех, а за ним — восторженные вздохи при виде пластинки «Наутилуса Помпилиуса». О любви Антона к этой группе Попов прознал ещё на первой встрече. Действительно странно было пританцовывать не под знакомые мелодии 80-х, постоянно играющих в узких кругах культурного Петербурга, а распевать знакомое: «И если есть те, кто приходят к тебе, найдутся и те, кто придёт за тобой». Тогда Попов впервые задумался о том, что вместо мыслей у него рождалась рифма за рифмой. Такая же красивая, как и распушённая чёлка молодого парня, медленного покачивающегося из стороны в сторону в такт песне. Он тихо шептал одни слова за другими, а Арсений тихо матерился про себя, молясь на то, что ему просто кажется, и что этот странный флёр из ощущений пройдёт в ближайшее время. Но он не то чтобы собирался проходить, а мужчина не то чтобы собирался его отпускать. Разливая чай по чашкам, он лишь изредка поднимал глаза, чтобы разглядеть плавно передвигающегося по гостиной Антона в каком-то абсолютно уставшем танце, когда руки еле поднимаются, но отчего-то кисти всё равно плавно рассекают воздух. Музыка заставляла того отключиться от происходящего, от смеркающегося белого неба за окнами, от просвистевшего пару секунд назад железного чайника на плите. От Арсения, рассматривающего каждое лёгкое движение, и заостряющего внимание на чужой улыбке, шепчущей будто бы в тон с Бутусовым. «Быть скованными одной цепью. Связанными одной целью». Следующим утром сосед, встретив поэта у выхода из парадной, спросил своё обыденное «ну чё, как там стихи твои», на что Попов вместо такого же обыденного «да что-то пишется, что-то не пишется, принесу тебе на днях что получилось», только неловко кивнул, сообразив из букв какой-то невнятный ответ, и, оставив Антона стоять под козырьком в полном непонимании происходящего, нырнул в дождь, сбегая от лишних разговоров. С того момента в квартире Арсения молодой человек почти не появлялся, пропадая на сменах, а Попов не носил стихотворения в конвертах. Ему в инстаграме пару раз всё-таки задавали вопрос, что случилось, а мужчина только отнекивался своим «нихрена не получается, потом спишемся». Только проблема была в том, что уже получалось. И совершенно не то, чего от себя ожидал Попов. Редактору последнее стихотворение поэт так и не отправил, набросав на черновике письма только название, и стерев его тут же.

Ёмкое слово «мерзость»

Человек влюблённый способен изменяться,

Изменять себе,

Изменять окружающих,

Изменять то, что казалось ранее правильным,

Человек влюблённый способен по-новому влюбляться:

В воздух,

В ночь,

В день,

В солнце,

Во все прекрасное и мерзкое

Он способен на что-то большее, новое, резкое

Для него новое.

Человек влюблённый проходит множество стадий,

Пока не признается,

Признается себе,

Признается, что потерян, сломлен,

Но в это же время окрылён

И

Ужасно признавать

Он растворён

В другом человеке.

Арсений захлопнул альбом с наскоро набросанными строчками, и, осознав для себя, что впервые лишил стихотворение заданной рифмы, изваяв из потока мыслей искреннее признание, оторвал этот лист, нервно кинул его в ящик рабочего стола. Июнь определённо не торопился определять хоть что-то, хоть в чьей-то жизни. А Попов не торопился с выводами, давая себе жёсткую характеристику: «любой поэт нуждается в музе, и в том, чей образ будет легче переложить на лирику». Вопрос заключался только в том, что образ человека, который было якобы «легко переложить на лирику», вообще никак не сочетался с тем, что получалось на выходе. Мужчина выгонял лишние мысли о том, что все его ощущения обладают двойным дном, и дело тут было не только в поиске удобного человека для получения вдохновения и «нового глотка воздуха». Последнее, чего ему хотелось — осознать, что его сосед своей абсолютной детскостью и живостью зажёг в нём давно погасший огонёк. И Арсений был не готов этот огонёк раздувать, зная, что пока он не убедится в том, что симпатия настоящая, а не искусственно созданная, никто с места не сдвинется. Теперь даже слово «симпатия» казалось мерзким. А в гиперболизированном поэтическом формате медленно переходило во «влюблённость», что нисколько не радовало. Поэт знал, что, когда он писал стихотворения «по-настоящему», его бессознательное включалось на максимум, а мозг полноценно прощался с его обладателем. Обычно, после таких практик произведения обнажали всё самое глубокое, потаённое, но тем они и были прекрасны — искренностью, в них чувствовался живой человек, а не смазливый вырисованный лирический герой. Только вот неожиданно вылетевшее слово «влюблённость» из-под пера не вызывало полноценного восторга, как вызывали все строчки о любви, написанные ранее. Одну из последних ночей перед созвоном с редактором Арсений провёл без сна, заливаясь кофе и пытаясь понять, где же он так обсчитался и как смог оступиться. Антон его удивлял, может быть, даже нравился, но человека он не знал от слова совсем, чтобы влюбиться вот так, чтобы писать стихотворения, руководствуясь одним чувством, а даже не образом. И это пугало. Попов знал, что стоило молчать, что даже пытаться об этом говорить было бы плохой идеей. Он уже обжёгся однажды в своём «поэтином» трансе, приняв восторженность от личности за любовь, убедив в этой любви и объекта обожания, и себя. А потом, закончив с весенним сборником, случился облом, когда вдохновения на постоянной основе на почве чувств больше не требовалось, и чувств как-то внезапно не оказалось. А человек уже утопился в этом полностью. В каждой чужой рифме, в каждом чужом взгляде и касании. Наверное, сейчас по пятам за поэтом следовала карма, напоминающая ему, что однажды не придётся убеждать себя в симпатии, искать кого-то долго и мучительно, ждать отношений, выстраивать свои схемы, чтобы полюбить. Оно произойдёт вот так просто, ударив обухом по голове, и как дальше функционировать — станет непонятно. Со страхом Арсений осознавал, что «однажды» наступило, и это странное неконтролируемое чувство засасывало его полностью. Здесь дело было совсем не во внешности соседа, которая всё же медленно начинала привлекать своей простотой, и от того какой-то совершенно русской, от чего-то даже деревенской красотой, не в его непонятной лексике и способах выражения мыслей, которая заставляла ощущать, что не все ещё превратились в восковые фигуры, и даже не в его замысловатом умении говорить об искусстве, не имея к нему никакого отношения. Нет, просто Антон был одним из первых людей, которые не стремились оценить, исправить, подправить или что-то изменить. Он даже не дышал литературой, как все предыдущие «ценители творений поэта». Не было в его глазах ни обожания, ни восхищения, только постоянное удивление и какой-то интерес, заставляющий хотеть рассказывать о процессе работы. Он просто приходил, просто задавал вопросы, всегда начиная со своего любимого «ты чё этой строчкой сказать-то хочешь?». И как-то всё у него было «просто». Пока Арсений парился над тем, как будет представлять вторую часть сборника, как будет договариваться с издателем, сосед кидал ему простое «не парься», широко улыбался, и обещал, что всё будет нормально, главное — не сильно загружать голову. Так и получалось, что, чем больше Попов грузился, тем сложнее ему давались корректорские правки, звонки дизайнеров, долгие разговоры с редактором. Антон был лёгким. И вот это ощущение «лёгкости» и детской непосредственности медленно передавалось и до ужаса серьёзному Попову, разучившемуся искренне смеяться. Карма всё-таки настигала, напоминая, что пока ты, будучи поэтом, в которого с ростом популярности резко влюблялось бесконечное количество девочек в интернете и такое же количество взрослых женщин, думаешь, как бы обхитрить судьбу, забыв, сколькими людьми и их чувствами ты неосознанно воспользовался для «душевности лирики», в плане твоей жизни давно сделали правки. И теперь уже ты выступал в неоднозначной роли, понимая, что истинная влюблённость, наверное, именно та, которую очень сложно чем-то объяснить. Ни тебе общих увлечений, ни одинаковой любви к творческим тусовкам — да вообще ничего общего. А нужно ли это «общее» чувствам? Об этом Арсений раздумывал уже под утро, нервно выкуривая сигарету на балконе и обещая себе как-нибудь потом разобраться с тем, что на него навалилось. Причём желательно было разобраться таким образом, чтобы вся эта ситуация оказалась просто удачным сюром, таким, знаете ли, испытанием. Просто романтизация человека. Просто игры разума. Но вот как-то непросто. Как и внезапное появление Антона в его жизни. Попов так и остался наблюдать за тем, как солнце поднимается из-за купола училища имени Штиглица, а стихотворение, набросанное ночью, сжигается переживаниями, обрушенными на эту квартиру.

Не страшно бежать от себя —

Страшно прийти к себе

Не страшно любить тоску —

Страшно тонуть в тишине

Не страшно бороться со злом,

Говорят, страшно к нему примкнуть

Не страшно гореть в аду,

Страшно существовать в плену.

***

— Жесть ты ранняя пташка. Арсений чуть дёрнулся, глядя на соседа, закутанного в плед, и медленно вползающего на балкон с сигаретой за ухом. — Живу по расписанию, — он нервничал, постукивая пальцами по железной перекладине. — Чё за расписание такое, «ложусь под утро, встаю под вечер», — парень усмехнулся, протирая глаза, — перевёртыш, блин. — Это называется «сова». — «Перевёртыш» мне нравится больше. Тот только рассмеялся, но Попов на него пытался не смотреть, лишний раз игнорируя, как из-под чёлки виднелись сонные зелёные глаза, жмурящиеся от неприятных солнечных лучей. — Ага. Поэт наивно надеялся, что от него отстанут, если он снова превратится в ледник и перестанет разговаривать по-человечески. Но с Антоном такого не прокатывало, это мужчина понял ещё при первой встрече. — И с хера ли ты такой смурной? — он протянул Арсению пачку сигарет, и, по привычке, поднёс свою зажигалку с огонёчком к его рту. В этот момент «доморощенный писака» проклинал весь мир, встречаясь взглядами с молодым человеком напротив. — Не смурной. — Не выспался? — парень ехидно улыбнулся, настырно разглядывая чужие воспалившиеся веки. — Я не ложился. И снова односложно, в такой же односложной попытке игнорирования Антона на таком близком расстоянии. — Вопрос даже переформулировать не буду, — его дурацкий заливистый смех на этом балконе заставлял мысли в голове стучать ещё громче, чем часом ранее, — с хера ли? — Просто так. — Не пишется? — Не хочется писать. — Это что-то новенькое, — сосед снял с себя плед, оставаясь в огромной футболке, горловина которой сползла неприлично низко, обнажая ключицы. — Старенькое. Антон подошёл к Арсению со спины, накидывая плед ему на плечи, от чего тот вздрогнул, а следом почувствовал аккуратное поглаживание, возникшее чисто по инерции, в стараниях уместить покрывало на спине таким образом, чтобы оно моментально не совершило полёт с пятого этажа. Попов оставался камнем, искренне стараясь не дрожать от тёплого дыхания около шеи. В этом жесте не было ничего странного, просто один человек передал другому одеялко, потому что один дурацкий человек выперся ранним прохладным утром в майке. Но поэт плохо помнил, когда кто-то последний раз в его жизни вообще делал нечто подобное. — Ну, не хочется — так не хочется, иди спи, чё голову-то ломать, — он аккуратно ткнул соседа в плечо и отошёл обратно в уголок балкона, закуривая сигарету. — Да смысла уже нет, светает. — В вашем этом Питере постоянно светает, я как глаза не открою — утро, — Арсений перевёл на него удивлённый взгляд, — иду домой с ночной смены — светло, ложусь спать — немного темнеет, а через час уже опять светло, я, блять, просыпаюсь от того, что солнце ебашит в глаза. — Белые ночи — Антон, Антон — белые ночи, считай, я вас познакомил, — у мужчины находились силы на сарказм, но вот соседа, судя по всему, эта тема действительно волновала вполне серьёзно. — Не очень приятно, если честно. — А мне приятно, люблю лето просто за то, что город будто бы не засыпает, и постоянно жизнь какая-то во всём этом, — поэт показал пальцем на пустынную улицу, по которой шла одна компания молодых ребят с гитаркой и бутылкой вина. — Слышь, жизнь, — Попов аж дёрнулся от этого странного обращения, — может, тебе это, на боковую, раз всё тебе это так приятно, и свет, долбящий в окна, тебя устраивает? — Гонишь меня спать, а сам дымишь в пять утра, — он затянулся, сжимая зубами сигарету и зарываясь в плед всё сильнее. Теперь запах Антона странным образом перекочёвывал прямо к груди, оставляя приятный шлейф из знакомого геля для душа и никотина, — Штольц-наоборот, блять, недоделанный. — Не надо тут, я прочекал твою эту классику, и Штольц не очень мужик, Обломов лучше, прям душка такая, знаешь, — на него смотрели два удивлённых глаза. — А что, на меня похож: ест, спит, иногда по тусовкам катается, но не прям охотно, подружка к другу уходит, всё как по маслу. Арсений реально выпал на секунду из реальности, слегка ослабляя скованную челюсть, от чего сигарета чуть не полетела вниз с пятого этажа. — Ты прочёл, что ли? — Ага, и мне даже зашло. — Подожди, а что там про подружку было? — вот только на этом моменте мужчина вспомнил только что прозвучавшие слова. — Херня давняя, такая же сука, как и Ольга была, ничё нового, — он задумался, облокачиваясь на кирпичную стенку, — я, правда, писем не писал ей, но вайб Илюшки я прям прочувствовал, — поэт всё ещё пытался сообразить, что здесь вообще происходит, и не слуховая ли у него галлюцинация развилась на фоне недосыпа, — а Штольц — мудила, так что нахер таких друзей. — Ну, да, это не Разумихин и Раскольников. Они застыли на минуту, а Антон вопросительно оглядел соседа. — Это из Достоевского которые? — Ладно, ты меня удивляешь. У Арсения неприятно ходило сердце, и скорее всего, от пяти кружек кофе и сигареты на голодный желудок, но это было не точно, учитывая ситуацию. Он плохо соображал и практически не понимал, как такое возможно, что тот человек, от которого меньше всего ждёшь неожиданных поступков — их и совершает. Не каждый менеджер из Икеи за месяц с лишним общения с каким-то обычным питерским писакой начнёт понимать литературные отсылки. — Я фильмец просто глянул, пока плов готовил, ничё особенного, пятьсот страниц читать с нихуя — это, извините, пока выше моих сил, — Попов устало потёр глаза, закашливаясь от сигаретного дыма. — Кстати, плов будешь? Вот так просто. Вот так из ничего родилось предложение прийти и попробовать чёртов плов. — Свежий? — Нет, блять, прошлогодний, — и оба синхронно улыбнулись. — Вчера после работы намешал, но чё-то не рассчитал порцию, стоит теперь целая сковородка в холодильнике. — Не удивлюсь, если ты, как Разумихин, тоже притащишь ко мне в квартиру госпомощь для убивших старушку, — Арсений усмехнулся, кидая окурок в пепельницу. — Я тебе плов предложил, а не соучастником убийства быть, — парень подошёл ближе, разглядывая на ходу засыпающего Попова. — Подожди, ты же никого не убил? — Разве что свою нервную систему, — и снова послышался заливистый смех, но теперь уже от обоих. — А вообще, идейка хорошая. — Убить кого-нибудь? Тогда ты не попробуешь мой плов, — парень скорчил грустную мордашку. — Слишком много этого слова на один квадратный метр. — Не душни. — Это ещё я душню? — Арсений раскинул руки, пытаясь контролировать своё лицо, трескающееся в улыбке. — Ты сначала назвал меня недо-Штольцем, потом, простите-пожалуйста, унизил, и теперь вот, ещё смеёшься над моими предложениями поесть нормальную еду, — Попов отвернулся, чувствуя, что его уже просто кроет от количества мыслей и эмоций, — стоит, блять, выпендривается. — Во-первых, я назвал тебя Штольцем-наоборот, во-вторых, — он набрал больше воздуха в лёгкие, — когда это я вообще тебя унижал? — Антон моментально драматично оскорбился. — А в-третьих, я не выпендриваюсь, но и не помню, когда ел что-нибудь, что не заваривается за две минуты, так что если меня никто не планирует травить, то я согласен на плов. — Вот сейчас! Снова унизил! Что значит Штольц-наоборот? — парень не унимался, начиная расхаживать из стороны в сторону. — И даже если бы я тебя решился отравить, то делал бы это хотя бы не продуктами из своего холодильника, которые я, так-то, на свои кровно заработанные купил! Мужчина закрыл лицо руками, игнорируя мельтешащего вокруг Антона. — Хорошо, ну, если ты хочешь быть Разумихиным, или кем там ещё — будь, только орать не надо, а, голова трещит. — Если бы я мог не орать, я бы не орал, — он докурил и выкинул бычок с балкона, не обращая внимания на возмущённый взгляд соседа. — Вообще, хочу быть Сонечкой Мармеладовой, пусть эти два мужика друг с другом живут, друг друга покрывают, а я Библию почитаю, и всё, никаких грехов, да и ко всему, отпущение всех ужасных помыслов о том, чтобы скинуть тебя с балкона. Арсений аж закашлялся, и эти дурацкие похлопывания по спине вообще сейчас не помогали. Из глаз чуть не прыснули слёзы, а парень только тихо смеялся, наблюдая за подыхающим то ли от мокроты, то ли от шока Поповым. — Что, прости? — Это тебя так триггерит Соня или Библия? — Не надо погружать литературное своеобразие системы персонажей Достоевского в эту похабщину. Это единственное, что смог выдать поэт, глядя на своего соседа. — Да Разумихин и Раскольников сто процентов того-этого, как Димасик за ним на каторгу не рванул — вообще вопрос хороший. — Как ты там говоришь? — Арсений закатил глаза. — Жесть ты придумал. — Не придумал, а догадался. Я вообще справки навёл, Фёдор Михалыч писал своему брату в 1845-ом, что к нему Тургенев привязался так, что Белинский объяснил это влюблённостью. И прикинь, Достоевский так и пишет «я тоже едва ль не влюбился в него». Антон говорил об этом, как о чём-то совершенно обыденном, а Попов не знал куда себя деть, скрываясь от чужого настырного взгляда. — Надеюсь, мне не нужно спрашивать, как ты вообще оказался на тех сайтах, где публикуются эти источники. — Значит, ты всё-таки знаешь об этом чё-то, — парень сощурился, следя за чужой реакцией. — Допустим. — И это ко мне ещё какие-то вопросы. — Я много знаю о писателях и поэтах, неудивительно, что и эту информацию я помню. Булгаков вообще читал дневник своей жены и просил написать, что он — очарователен, и что она его любит. Она и написала. Он и прочитал, — Арсений уже пошатывался от подступающего сна, а сосед только страдальчески на это смотрел. — Они все такими были, знаешь… — он не закончил. — С придурью. — Да Антон! — Что сразу Антон? Я — Сонечка Мармеладова! — Иди ты, — Попов открыл деревянную дверь в коридор, и не заметил, как парень скользнул на ним следом. Они в тишине шли на лестничную клетку, игнорируя существование друг друга. Уже около лестницы поэт остановился, чтобы отдать плед, и резко в его голове проскочила шальная мысль, которая ни секунды не обдумывалась, но была озвучена моментально. — Около Сенной есть дом Раскольникова, если ты такая фанатка — можешь сходить. — Один? — и почему-то этот вопрос прозвучал так несвойственно для Антона, но вполне себе отрешённо, будто бы он ожидал совсем другой формулировки. — Я был там миллион раз. — Милейший, не все в Петербурге родились, не все всё видели с самого детства. Арсения снова передёрнуло от отвратительного обращения, он стянул с себя плед и передал парню, от чего тот неохотно отстранился, показывая своим жестом, что, вообще-то, можно и оставить себе. Непонятно, временно или нет, но мальчик решительно не собирался забирать его назад. — Я поставлю весь свой гонорар, что ты, даже если бы жил в Питере не один год, до Эрмитажа бы так и не дошёл, и не покатался бы по рекам и каналам на кораблике. — Я и не дошёл. — И не покатался, да. — Вообще-то, ещё студентом я приезжал с одногруппниками на экскурсии и плавал по Неве. — Ага, надеюсь под разводными мостами, — Арсений уже направился в свою квартиру, но его окликнули. Плед чуть не рухнул на пол вместе с мужчиной, уже плохо ориентирующимся в пространстве. — Если честно, я так и не видел, как мосты разводятся, — и тон сразу сменился на максимально удручённый. Попов на секунду замолчал, а потом резко выдал то, чего сам от себя не ожидал. — А хочешь? В глазах напротив загорелся детский восторг и странная надежда. — Чего хочу? — Ну, мосты увидеть, — поэт улыбнулся, поворачиваясь к соседу. Тот уже практически пылал от медленно воплощающейся мечты юности. — Конечно, — он практически захлопал в ладоши, — ты только скажи куда лучше встать, чтобы видно было. Мне чё-то говорили, что с Марсова поля нормально… — его перебили. — Нет, ты не понял, с воды мосты хочешь увидеть? — Стоп-стоп, ты чё, — парень подлетел к Арсению, сокращая дистанцию за секунду, — прям на кораблике? Прям ночью? Прям под этими вот, ну? — На катере. У меня друг семьи яхт-клуб держит, и у них есть индивидуальные морские прогулки, — Попов не мог смотреть в эти горящие глаза, внутри начинало всё ужасно сжиматься, — мне давно предлагали, но как-то было не с кем. — Охуеть. Опрометчиво. Казалось, что ещё немного, и сосед просто взорвётся от предвкушения. — Вообще, это всё около двух часов длится: сначала обычно плаваешь по центру города с экскурсией от капитана, а потом разводятся Дворцовый, Троицкий и Благовещенский. С воды должно быть красиво, — поэту уже было действительно нехорошо от этого восторженного взгляда, которым его прожигал Антон. — И дорого? — Ну, если сегодня решимся, то дороговато, если ближе к выходным, то я чего-нибудь придумаю, скажем, что у тебя день рождения, например, и дядя Лёва сжалится и покатает нас бесплатно, если за штурвалом будет он или его сын, — он ласково улыбнулся. — Филя вообще искусствовед, в Репинку всё звал меня поступать по молодости, сейчас он много с продажами картин связан, и постоянно в своём мире, так что… — Арсению не дали договорить. Парень его обнимал. Так крепко и отчего-то так нежно, сгребая в охапку. Несчастный плед, сползший с плеча, Антону пришлось немного поднять, прогладив пальцами по лопаткам поэта, и от этого трогательного действия у Попова буквально стала кружиться голова. Он это списывал на недосып, но отрицать тот факт, что сосед был совсем не против, когда мужчина на пробу переместил обе руки ему на плечи, сцепив за шеей в замок, уже не мог. Его держали за талию, проходясь время от времени по спине размашистыми движениями, словно растирая от холода. Эта маленькая разница в росте сейчас ощущалась просто невыносимо. Антон казался таким большим, но таким ребёнком, почти визжащим и повторяющим своё «спасибо, спасибо, спасибо». И только через пару минут, расцепив объятия, Арсений отстранился и прошмыгнул в свою квартиру, слыша обрывки фраз, доносившихся с лестничной клетки. — Я, вообще-то, хотел попросить, чтобы ты свой заказ забрал из книжного, он у меня сто лет лежит, — Попов только выглянул, снова улыбнулся, бросил в ответ «хорошо, потом поднимусь», надеясь, что парень не увидит его горящие уши, — но с этой морской прогулкой я совсем забыл, — он уже нервно топал к лестнице, — спасибо, ты — лучший, спишемся. «Ты — лучший», — всё, что осталось стучать в висках.