Неоправданно сложно

Дни тянутся и проходят один за другим, бесконечный парад дыма и неопределенности. Гнев и паника Эйриса по поводу того, что его правлению (снова) бросают вызов, ужасают. Он сидит на своем троне, кровь покрывает старые мечи, как краска, безумные глаза широко раскрыты, когда он вдыхает дым, исходящий от его горящих придворных, как жуткий наркотик. Никто не в безопасности от его действий, даже лорды Королевских земель. Они сгорают за воображаемую измену и пренебрежение так же легко, как и простые люди. Неудивительно, что это ничуть не помогает его делу. С каждым днем все больше и больше людей дезертируют, их знамена развеваются под золотым и черным гербом Роберта Баратеона. Не то чтобы их кто-то винил — кто бы не предпочел веселого, воинственного, добродушного Повелителя Шторма Безумному королю и его пропавшему сыну. Если бы они могли, Элия и ее дети тоже заставили бы Дорн стоять под его знаменами, потому что любой был бы лучше, чем Эйрис. Кто-угодно. Даже если Роберт убьет их. Но они застряли, будучи пленниками во всем, кроме названия, запертые в Красном замке, и они не хотят умирать. Поэтому вместо того, чтобы посылать лордов маршировать под золотым и черным оленем, они вынуждены держать лордов под красным и черным драконом, насколько это возможно. Столкнувшись с трагически красивой, хрупкой принцессой и ее ангельскими детьми с широко раскрытыми глазами, многие лорды передумывают. В конце концов, даже бессердечному человеку трудно смотреть на игры Рейниры, испуганный взгляд Висеньи, невинные улыбки Эйгона, а затем встретиться с темными, печальными глазами их матери и объявить о своем намерении следовать за человеком, поклявшимся убить каждого дракона в Вестеросе. Многие лорды вместо этого клянутся Элии и ее детям, тайно поддерживая их больше, чем кого-либо другого. Варис, мастер над шептунами, замечает это. Евнух из Лиса появляется в дверях солярия Элии как раз в тот момент, когда лорд Веларион уходит. Он проскальзывает внутрь, прежде чем она успевает закрыть дверь, улыбаясь своей мягкой улыбкой и кланяясь с преувеличенным почтением. — Принцесса Элия, принцесса Висенья, принцесса Рейнира, принц Эйгон. Как чудесно видеть вас всех в таком добром здравии. Висенья чувствует, как ее мать напрягается, и отпускает руку в сторону кармана юбки, в котором, как знает маленькая девочка, находится отравленный нож, который дядя Оберин дал ей перед отъездом из Дорна. Но кронпринцесса улыбается и другой рукой указывает на стул. — Лорд Варис, какое облегчение снова слышать ваш голос. Не хотите ли вы присесть? Мужчина садиться, со все еще вежливой улыбкой на устах, сложив руки перед собой. Он выглядит совершенно безобидным, но он так же опасен, как Эйрис, если не больше, учитывая все его возможности. В течение нескольких минут он лениво разговаривает с Элией, ведя бессмысленную светскую беседу, в то время как Висенья молча наблюдает, а Рейнира и Эйгон играют перед камином. Но через некоторое время он выпрямляется и пристально смотрит на принцессу Драконьего Камня. — Могу я говорить откровенно, ваша светлость? На жесткий кивок Элии он открывает рот, но она поднимает руку. — Подождите минутку, лорд Варис, прежде чем начнёте. Она подзывает сира Джейме и шепчет ему на ухо. Висенья не может расслышать, что именно, но рыцарь хмурится, а затем кивает и уходит, забирая с собой ее брата и сестру Принцесса поворачивается к мастеру над шептунами, Висенья крепко прижата к ее груди, сидя у нее на коленях. — Простите меня, милорд, но я уверена, вы понимаете, что я хочу, чтобы мои дети как можно меньше участвовали в придворных играх как можно дольше. Пожалуйста, говорите свободно. Висенья замечает, что он многозначительно смотрит на нее, и улыбается. Это не очень приятная улыбка, и она совершенно неуместна на лице четырехлетнего ребенка. — Я все равно узнаю, лорд Варис. Он поднимает несуществующую бровь, но, кажется, принимает ее заявление с относительной невозмутимостью. — Прекрасно. Тогда, возможно, я могу спросить вас, почему полдюжины лордов под знаменем Таргариенов присягнули вам, а не своему королю? На самом деле, им вряд ли стоит удивляться — Варис знает все, что происходит в Красном замке. Его маленькие птички слышат все. Элия просто улыбается, эту улыбку Висенья может почувствовать, даже сидя спиной к лицу матери. Эта улыбка, в которой есть приторно-сладкий яд и острое ликование — это улыбка, которую люди ассоциируют с ее дядей Оберином. — До тех пор, пока они не присоединятся к повстанцам, имеет ли значение, присягнут ли они королю или будущей королеве? В конце концов, они все еще следуют за домом Таргариенов, а не за домом Баратеонов. Глаза Вариса сужаются, когда он смотрит на улыбающуюся темноволосую принцессу и ее торжественную светловолосую дочь. — Будет ли еще один Танец Драконов, ваша светлость? Все еще улыбаясь, Элия гладит рукой волосы дочери. — Сколько гражданских войн смог пережить Вестерос за всю свою жизнь? Хотя это не прямое отрицание или подтверждение, Варис, похоже, удовлетворен тем, что получил из отсутствующего ответа. Он остается и недолго ведет праздную беседу, лицо такое же вежливое и улыбающееся, как всегда. Прежде чем он уйдет, Элия берет с него клятву не сообщать королю — независимо от их намерений или нет, Эйрис воспримет это как объявление восстания. Висенья никому не говорит, даже своей матери, но она связывает его клятвой. Он не сможет рассказать об этом ни одной душе, даже если захочет. В конце концов, опасно полагаться на то, что Паук будет хранить секреты по собственной воле. На этот раз им повезло, но это предупреждение. Отныне они должны быть гораздо осторожнее, чтобы глаза и уши, менее чуткие, чем у Паука, также не пронюхали об их деяниях.

***

Висенья сидит в библиотеке, читая о Браавосе и Безликих, когда ей приходит в голову одна мысль. Почему она не может сделать то же самое? Она не была настоящим метаморфом, как и Виктория, ограниченная только длиной и цветом волос. По крайней мере, так сказал ей Дамблдор. Но Дамблдор также готовил ее к смерти с того момента, как она победила Волдеморта. Она знает, что он использовал ложь так же легко, как магию. Так почему же она должна верить ему на слово? Магия, позволяющая людям изменять свою внешность, безусловно, существует в этом мире — Безликие являются тому доказательством. И магия здесь другая, немного своенравнее, немного сильнее. Есть ли какая-то причина, по которой Висенья не может здесь изменить свою внешность? Могла она или нет, как Виктория, не имеет значения... технически. Помня о своем обещании не прибегать к магии нигде, кроме как в относительной секретности и безопасности апартаментов своей матери, она закрывает книгу и аккуратно кладет ее обратно на полку, не прося дядю Левина сделать это за нее. Это замечательное достижение, учитывая, насколько велика книга и насколько она маленькая. Затем она спешит прочь, ожидая только того, чтобы убедиться, что дядя Левин знает о ее передвижениях и следует за ней — в последний раз, когда она случайно сбежала от королевских гвардейцах, Элия чуть не перевернула Красный замок верх дном. — Мама! У меня появилась идея. Она открывает дверь в покои Элии и проскальзывает внутрь, стараясь не напугать ее. Она видела, как умело ее мать обращается с метательным ножом, и у нее нет желания оказаться по ту сторону лезвия. Кронпринцесса отрывается от шитья и улыбается своей старшей дочери. — В самом деле? Что на этот раз, моя милая? Висенья лишь загадочно улыбается, что должно выглядеть странно на лице ребенка, которому исполнилось всего четыре года. Естественно, на лице ее матери появляется улыбка. Игнорируя это, она закрывает глаза и концентрируется, пытаясь вызвать смутно знакомое чувство. Ее кожа головы зудит и покалывает, а глаза начинают щипать, за чем следует быстрый жар, пробегающий по коже. Элия ахает, и Висенья слышит, как дядя Левин внезапно вздрагивает. Она чувствует, как торжествующая улыбка расплывается на ее лице, когда она открывает свои зудящие глаза. Протянув руку, она тянет прядь волос вперед, и ее улыбка становится шире. Прямая серебристо-золотая прядь туго завита и черна как смоль на фоне оливкового оттенка ее обычно алебастровой кожи. Получилось! Когда она поворачивается к матери, Элия бледна от шока, но улыбается. — Где ты научилась трюкам Безликих, моя маленькая змейка? Висенья просто усмехается и пожимает плечами, ее ройнарские кудри подпрыгивают от этого движения. Приятно снова иметь темные волосы — меньше возникает чувство, что она всего лишь призрак в чужой стране. Стук в дверь заставляет ее снова поспешно вернуть себе внешность Висеньи, чувствуя оттенок сожаления, когда теплая сила уходит. По ее голове бегут мурашки, глаза слезятся, а когда она открывает глаза, она снова Таргариен с головы до кончиков пальцев. Длинные светлые волосы, яркие аметистовые глаза и кожа цвета лунного сияния. Она улыбается и бросается в сторону Рейлы, когда та входит в солярий, дипломатично "не замечая" Визериса, идущего позади ее бабушки. Приветствие Элии более сдержанное, но не менее искреннее. — Матушка, что привело вас сюда в это время дня? Она быстро проводит королеву к креслу, с привычной легкостью отрывая свою старшую дочь от Рейлы и смеясь, в то время как другие ее дети направляются к своей бабушке так же энергично, как и их сестра. Ответ ее бабушки теряется для Висеньи, когда Визерис во второй раз за месяц отводит ее в сторону. Его хватка на ее руке жесткая, почти до синяков. — Что? — огрызается она, вырываясь из его объятий. Затем она замирает, но расслабляется, когда ни одна из матерей не замечает ее резкого тона. Понизив голос, она повторяется. — В чем дело, ваше высочество? Как ни странно, Визерис игнорирует насмешливое прозвище. Одного этого достаточно, чтобы Висенья поняла, о чем он хочет поговорить, еще до того, как он откроет рот. В конце концов, они согласны только в двух вещах. — Ты заставил его передумать? Визерис закрывает рот, а затем качает головой. — Мы помолвлены, но не официально, потому что нельзя найти Верховного септона, который разорвал бы твою помолвку с Эйгоном. Отец недоволен, но, по крайней мере, он пока готов ограничится этим. Висенья закрывает глаза и напоминает себе, что Визерису шесть лет, и он не виноват, что его отец — сумасшедший король. Ей приходится сосчитать до десяти на трех разных языках, прежде чем она сможет снова открыть глаза, не видя перед ними красной пелены. — Ну, тогда, я думаю, нам придется радоваться этому. По крайней мере, он еще не женил нас. Визерис кивает. — Это уже что-то. Она протягивает руку. — Учитывая, что мы, скорее всего, все равно выйдем замуж друг за друга, благодаря дедушке. Визерис осторожно принимает ее, и они неловко пожимают друг другу руки. — Это лучше, чем пытаться убить друг друга всю оставшуюся жизнь. Это вызывает у нее смех, и они оба уставились друг на друга. Ни один из них никогда раньше не смеялся над другим, разве что для того, чтобы унизить. Тихо, почти вежливо двое детей жмутся к огню, думая и мечтая о своем. Почти по-дружески. Почти как если бы они действительно были семьей.