echoes of silence

— Ради всего святого, заканчивайте так лажать. Иначе мы уйдём отсюда под утро.       Чонгук приваливается к прохладному зеркалу и вслепую нашаривает свою бутылку воды. Ослабленные изнурительной тренировкой и общим недомоганием пальцы с трудом сжимаются на горлышке и выкручивают крышку, прежде чем долгожданная живительная влага стекает в горло и отнимает сухости у выдохшегося тела.       Приближается завершающий в этом календарном году шоукейс, на котором их танцевальная группа должна выступить в рамках новогоднего университетского концерта. В последнее время все члены команды часами зависали в тренировочном зале, оттачивая одни и те же движения по тысяче раз на дню, и параллельно идущие мимо зачёты делу совсем не помогали. Чонгук чувствует себя особенно паршиво, поскольку не так планировал проводить свой долгожданный субботний выходной.       Прошедшая вчера тусовка туманной пеленой заполняет сознание, не в силах зацепиться ни за одну конкретную деталь прошедшего совсем не так, как он задумывал вечера.       Чонгук мало что помнит из того, что произошло после его прибытия на переполненную ослепительными прожекторами и запахом водки и пота вечеринку. Блеск софитов и вибрирующий в висках гул музыки — это всё, что размытыми бликами мелькает в памяти, разведённой излишней выпивкой и танцами.       Ему правда не стоило так налегать на алкоголь, но уже поздно жалеть об этом. Всё, на что у Чонгука остаются силы, — это осушить очередную бутылку воды и развалиться на скрипучем паркете тренировочного зала, пока остальные танцоры соскребают себя с пола вслед за голосом настаивающего на очередном прогоне Хосока.       Парень выглядит значительно бодрее Чонгука, и это вызывает непроизвольную зависть. Оставленный тусовкой отпечаток расходится так, будто Хосок под конец учебной недели заперся дома за просмотром кино и лёг спать в десять вечера. Чонгук не может не вздохнуть с явным разочарованием, когда поднимается на вялые ноги и тащится на свою стартовую позицию в танцевальном номере.       Недомогание он списывает на похмелье и всецелую измотанность, оставленную подходящим к концу годом. Его состояние кажется странно знакомым, но Чонгук не может понять, почему. Он стряхивает эти мысли, пересиливая будто обрезавшую все нити в его конечностях слабость, и заставляет себя выложиться в очередном прогоне, только чтобы осесть в коленях, стоит музыке оборваться. — Чонгук, ты не хочешь пойти домой?       Обеспокоенный голос Хосока тревожит его вместе с накрывшей плечо ладонью. — Нет, всё нормально, — он отмахивается и сглатывает, чувствуя, как сдавливает непривычная сухость воспалённое бездыханностью горло. — Концерт в понедельник, я не хочу пропускать репетиции. — На тебе лица нет, — возражает Хосок и хмурится, обегая его угрюмым серьёзным взглядом. Он поджимает губы и медлит долгое мгновение, прежде чем похлопать его по плечу и подняться. — Ребят, я побуду вместо Чонгука. Он плохо себя чувствует.       Чонгук пробует возразить, поднимаясь за другом в попытке остановить его и настоять на продолжении репетиции, но тот подхватывает его сумку и вручает прямо в поднятые в несогласии руки. — Иди домой и отдохни, — повторяет Хосок и обнадёживающе улыбается. — Ты хороший танцор и знаешь всю хореографию и так. От одной репетиции не убудет.       Комплимент его танцам обрывает в Чонгуке весь протест и смущённым румянцем пробирается на болезненно бледное лицо. Испарина холодит кожу, но он бы правда не отказался от душа и мягкой постели, к которым рвётся подавленное проведённой не слишком разумно ночью тело.       Чонгук даже не помнит, что именно делал, но всё в нём трубит о том, что вчера ему следовало остаться дома.       Он с затихшей неохотой принимает сумку и слабо улыбается попрощавшимся с ним членам команды, среди которых не находит Лису. Девушка так и не возобновила посещение их занятий, несмотря на ту позднюю встречу с Хосоком, но это уже приходит как данность. Ему кажется, что они виделись за продолжающий ускользать из растерзанной памяти вечер, но Чонгук не может быть уверен. Попытки вспомнить хоть что-то болезненной пульсацией отстреливают в виски, и он окончательно забрасывает эту затею и машет команде перед тем, как всё-таки покинуть зал.       Квартира Чимина и Тэхёна встречает его блаженной тишиной. Чонгук оставляет сумку на полу гостиной и на ходу стягивает вещи, которые скидывает в стиральную корзину, прежде чем закрыться в душевой кабине. Горячая вода ударяется о кафельный поддон и разлетается в стороны, пока разморенный выдох мутным пятном оседает на стеклянной дверце. Чонгук прислоняется к стенке душевой и направляет на себя струю воды, прикрывая свинцовые веки и позволяя себе просесть в долгожданном чувстве успокоения.       Душ помогает стряхнуть вялость и избавляет от душащей липкой плёнки, что будто осела на его коже и давила, препятствуя лишний раз пошевельнуться. Ступивший из запотевшей кабины Чонгук обтирает влажные пряди волос и тело и оборачивается в полотенце перед тем, как направиться в комнату Тэхёна с целью привычного рейда на его шкаф.       Взгляд на телефон подсказывает, что сейчас где-то около четырёх. В сознании вырисовывается план позависать в телефоне и вздремнуть, пока он предоставлен самому себе. Тэхён же вернётся в течение ближайшего часа, если судить по записке, оставленной им на прикроватной тумбочке этим утром.       «Солнце моё, доброго похмельного утра (или дня?). Иду на выставку знакомого сегодня, но вечером я весь твой. Не скучай без меня... или скучай ;)»       Рядом с запиской проснувшийся около полудня Чонгук обнаружил воду и таблетки от головы. Они принесли меньшее облегчение, чем нарисованное на бумажке сердечко, которого он касается подушечками пальцев с мелькающей в уголках губ улыбкой, прежде чем завалиться в кровать.       Мельтешащий за окном снег отливает на стенах спальни, пока Чонгук подхватывает телефон и впервые за этот день проверяет свои соцсети. В суматохе припозднившегося утра, когда он соскрёб себя с постели и поспешил на тренировку, Чонгук так и не удосужился просмотреть пришедшие ему со вчерашнего вечера сообщения.       тэхён [21:20]       гу, я буду где-то к полуночи       во сколько вы с хосоком планируете закругляться?       хочешь, я тебя заберу?       тэхён [22:14]       всё хорошо?       ответь, пожалуйста       тэхён [23:05]       я еду       лучше бы тебе быть там       Удушливое чувство вины накрывает вновь, и на трезвую голову оно кажется ещё более всепоглощающим. Чонгук в который раз клянёт себя за безответственность, которой позволил завести себя в столь патовую ситуацию. Он подвёл и Тэхёна, и самого себя и даже думать не хочет о том, сколько волнения вызвал в своём парне, пока тот пытался достучаться до его забытого в угоду алкоголю и тусовке телефона.       Не желая оставлять переписку на столь неприятной ноте, он перекатывается на край кровати и фотографирует лежащую на тумбочке записку, оставленную ему Тэхёном этим утром.       чонгук [16:04]       [1 вложенное фото]       скучаю       Улыбка потихоньку исчезает с лица, когда Чонгук пролистывает пополнившуюся за пятничный вечер ленту. Какофония лиц перетекает с одного поста в другой, которые он просматривает, в бессознательном предостережении жуя губу. Хосок залил десятки видео с танцами в кругу галдящих друзей, и Чонгук с замиранием сердца пролистывает обновления его страницы, пока не убеждается, что парень не выложил его. Он совсем не помнит, сколько времени провёл в компании Хосока и был ли с ними кто-то ещё, потому что все встретившиеся ему лица будто смешались в одну бесформенную массу.       Алая рубашка и блестящие от прожекторов рожки попадаются на глаза совершенно случайно, когда Чонгук уже планирует отложить телефон и вздремнуть. Дрогнувшие пальцы замирают над экраном, пока он прокручивает мимолётный кадр видео, запечатлевшего его у барной стойки. Потерявшая контур осанка и разбросанные посреди бутылок стаканчики холодящей дрелью проходятся по рёбрам. Он выглядит потерянным. Совсем не похож на беззаботно веселящегося студента, которым Чонгук намеревался себя почувствовать, когда собирался на тусовку.       Она обернулась для него полнейшим провалом, и настигшее с утра забытьё вдруг кажется благословлением, если так Чонгук провёл весь вечер — уныло и осаждённо, растерявший всю свою бдительность в вареве гнусного одиночества.       Он блокирует экран и зарывается под одеяло до того, как осознание собственной никчёмности может настигнуть края всё ещё размытого похмельем сознания и задавить всё то светлое, что Чонгук взрастил в себе заново за последние несколько месяцев. То, что взрастил в нём Тэхён, своим мягким, извечно дразнящим голосом, нежными поцелуями и уверенными касаниями, безмолвно кричащими о том, как сильно он любит. Его, Чонгука. Таким, какой он есть.       Ему правда стоило остаться дома и дождаться своего парня из поездки вместо того, чтобы прожечь вечер пятницы в переполненной шумными незнакомцами и приторным запахом алкоголя тусовке. Уже слишком поздно делать этот выбор сейчас, но на будущее он точно знает, что не сунется в такие сомнительные места, да ещё и без Тэхёна. — Просыпайся, оторва.       Раздавшийся над ушком шёпот сквозит улыбкой, вырывая из лёгкой дрёмы. Чонгук разлепляет тяжёлые веки и дезориентировано оглядывается, пока не понимает, что провалился в сон в постели Тэхёна. Тэхёна, который нависает над ним сейчас и целует едва распахнутые губы, поддевая кончик его носа своим. — Как ты себя чувствуешь?       Парень отстраняется и подходит к своему письменному столу, на котором оставляет сумку и телефон. Тёплый взгляд, метнувшийся к Чонгуку через плечо, наполняется забавой по мере того, как тот старательно промаргивается, словно ослеплённый слишком резкой вспышкой света котёнок. — Бывало и лучше, — отзывается Чонгук с хрипотцой в голосе и приподнимается на локтях, чтобы окончательно отогнать морок затянувшегося сна. Он никогда особо не любил дремать днём, но его измотавшийся организм попросту не оставил ему выбора.       Он протирает заспанные глаза и причмокивает губами, чувствуя неприятную вязкость во рту. Вода бы сейчас и правда не помешала, и Чонгук бросает тоскливый взгляд на пустую бутылку, которую запихнул в мусорную корзину этим утром вслед за упаковкой от таблетки.       Его замутнённые глаза рассеянно обегают омытую мягким свечением прикроватной лампы комнату и замирают на медовой коже, которую Тэхён оголяет, стянув со своих плеч рубашку. — Тэ, у тебя?..       Чонгук невольно ёжится и касается своей шеи, чтобы указать на расцветший у изгиба чужого плеча засос. Взгляд карих глаз смещается туда, где парень отбрасывает рубашку и касается багряного пятнышка, отдающего синевой поверх выступающих изящных ключиц. На его губы, вопреки поражённому, робкому безмолвию Чонгука, пробирается усмешка. — Тебе за этот подарок должен сказать спасибо. Удивительно, что я отделался только этим, учитывая, как ты вчера на меня вешался, — усмехается Тэхён и воркует над его зардевшимися от смущения щеками, когда юноша швыряет подушку прямо в его довольное лицо. — Я почти ничего не помню, — неохотно бормочет он, плюхнувшись обратно на постель, и провожает взглядом то, как Тэхён избавляется от джинсов и переодевается во что-то более домашнее и комфортное.       Старший пожимает плечами и бросает на него мимолётный в своей нечитаемости взгляд. — Это неудивительно. Ты был в невменяемом состоянии. — Мне не понравилось, — бурчит Чонгук совсем тихо и поджимает колени к груди, где будто продавливает ощутимым дискомфортом. — Ни за что в жизни больше не повторю вчерашнюю ночь. — Правильно, — соглашается Тэхён и заваливается на кровать, не теряя ни секунды, прежде чем подминает юношу под себя и игриво улыбается, закусив губу. — Мы с тобой можем повеселиться и вдвоём.       Чонгук измученно стонет и упирается в накрывшие его плечи, скорее притягивая Тэхёна ближе, чем отталкивая прочь. — Похабник.       Его пальцы путаются в мягких тёмных волосах, когда Тэхён наклоняется и оставляет влажную вспышку поцелуя поверх оголившихся футболкой ключиц. Он не отмечает, что Чонгук в который раз стащил у него одежду, но ему это явно нравится, судя по тому, как мягко Тэхён улыбается, когда заглядывает в обрамлённое растрепавшимися по подушке волосами лицо и убирает с него завившуюся прядь. — И ты любишь меня за это.       Чонгуку хочется кричать от того, сколько в этих сказанных дразняще словах правды. Он не думал, что влюбится так стремительно и так сильно, но, глядя на Тэхёна сейчас, понимает, что у него не было выбора. Он бы попал в тернистые сети этих тёмных глаз и пошёл ко дну вслед за своим пленённым сердцем, даже если бы воспротивился охватившей всё его существо любви.       Их губы сталкиваются в поцелуе, неуклюжем в своём рвении, которое Чонгук источает, притягивая Тэхёна ближе и выплёскивая бурлящие в нём чувства. Тэхён испускает поражённый выдох в поцелуй и позволяет ему вести, смакуя сладость ластящихся к нему губ долгое мгновение, прежде чем перехватить контроль.       Чонгук теряет себя в тягучем скольжении губ и мягко стонет, стоит их языкам столкнуться. Пламенное томление просачивается под кожей и заполняет собой изгибающееся тело, которое обвивают и придавливают к постели, когда Тэхён впускает себя между бёдрами Чонгука и забирается ладонями под его толстовку.       Жар блуждающих рук опаляет чувствительную до ломких мурашек кожу, которую Тэхён осыпает поцелуями, задирая его подбородок и спускаясь к шее. Под веками мельтешат искры, когда Чонгук зажмуривается и подставляется под страстную ласку. Поцелуи обжигают, оставляя за собой приятные афтершоки, в которых хочется потеряться с головой. Возбуждение томительно сладко заполняет по кончики вцепившихся в плечи Тэхёна пальцев, и они сжимаются лишь сильнее, когда Тэхён оставляет дразнящий укус у ключиц и зализывает вспышку боли под раскалённый стон.       Ладонь поддевает изгиб поясницы и надавливает, тягуче сталкивая их бёдра, и Чонгук стонет уже громче, когда обхватывает тёмные локоны и тянет увлёкшегося Тэхёна выше, к своим губам. Поцелуй забирает ошмётки дыхания, сбившегося в мороке вспыхнувшей оглушительно быстро страсти, которой Чонгук поддаётся, в миг забывая про всё иное. Про прерванный возвращением Тэхёна сон и усталость, которая вынудила уйти с тренировки.       Всё, чего ему хочется сейчас, — это ощутить Тэхёна ближе, ещё ближе, и позволить ласке умелых рук соскользнуть туда, где пекуще тянет в предвкушении.              Губы приятно саднит от напора, раскалённого всего парой касаний, и Чонгук вцепляется в завязки спортивок и чувствует кончиками задевших пах пальцев член Тэхёна. Возбуждённый, наверняка так маняще истекающий смазкой, и от одной мысли об этом вяжет в распахнувшемся вслед за просящим всхлипом рту. — Чонгук?..       Затемнённые глаза прослеживают выпутавшегося из объятий юношу, который сбрасывает с себя жадные до него ладони, только чтобы соскользнуть с постели. Колени упираются в холодный паркет, когда Чонгук опускается на пол между бёдрами севшего на краю постели Тэхёна и встречает его растерянный хмурый взгляд.       Борясь с инстинктивным желанием укрыться от цепко вбирающих его глаз, Чонгук пододвигается ближе и поддевает резинку штанов, ладонью накрывая топорщащий их член. — Я хочу попробовать, — шепчет он мягким голосом, ёрзая на коленях, и устремляет на силой выдохнувшегося парня взгляд из-под ресниц. — Можно, Тэ?       Чонгук не знает, откуда взялся этот внезапный порыв. Во все их прошлые моменты близости фокус почти всегда был на нём, будь то полноценный секс или же ласкающие его губы Тэхёна. Сейчас ему хочется отплатить за всё то внимание, которое Тэхён столь вожделенно уделял его телу.       То, как темнеют устремлённые на него сверху глаза, лишь подтверждает, что тронутый оглушившим желанием порыв Чонгука исключительно приветствуется.       Пальцы путаются в его волосах и сжимают, пока ещё ласково, когда Тэхён помогает ему избавить себя от одежды и позволяет робко обхватить свой член. — Можно.       Чонгук бессознательно облизывает губы, приковывая к ним липкое внимание, и на пробу проводит подушечкой большого пальца по головке члена, растирая по коже мутную смазку. Её до дрожи хочется собрать языком, и это он и делает, когда подаётся ближе и опаляет чувствительную плоть своим жарким выдохом, прежде чем припасть к истекающему в его ладони члену губами.       Хватка в его волосах становится сильнее, когда Тэхён с довольным хриплым мычанием подтягивает его ближе и позволяет вобрать и смочить головку слюной. Чонгук совсем не знает, что делает, но реакция Тэхёна подстёгивает его и не даёт просесть в оробевшей неуверенности. Поэтому он следует за тем, что кажется правильным, сквозь ресницы смотря на то, как Тэхён откидывает голову и стонет уже в голос, стоит ему втянуть щёки и сглотнуть вязкие капли предэякулята.       Плоть в тесном кольце его пальцев такая горячая, и Чонгуку хочется заглотить больше, сорвать шумное дыхание Тэхёна до тех пор, пока всё, что не будет покидать губы парня, — это его имя. От предвкушения всё тело Чонгука берёт сладостная лихорадка, и он пододвигается ближе и сглатывает скопившуюся слюну, прежде чем насадиться сильнее на приятно давящий на язык член.       В горле застревает протяжный всхлип, когда Тэхён сжимает его волосы и помогает опуститься где-то на половину, пока Чонгук не начинает давиться. Смаргивая жгущие уголки глаз слёзы, тот устремляет мутноватый взгляд на очерченное наслаждением лицо и хлипко стонет, лаская вибрацией стиснутый стенками горла член, когда тёмные глаза врезаются в его лицо. — Вот так, — ласково хвалит Тэхён, накрывая его скулу и надавливая, пока не чувствует упирающийся в щёку член. Нежное касание и голос помогают расслабиться и взять ещё глубже. Чонгук старательно дышит через нос, опуская голову на бедро Тэхёна и находя спокойствие в нежно перебирающих его волосы пальцах. — Расслабь горло, милый, будь послушным.       Оседая между бёдрами Тэхёна, он промаргивается и сглатывает, прежде чем поддаться хриплому указанию. Ладонь в его волосах направляет голову Чонгука, словившего подтёки предэякулята с члена и оставившего следом поцелуй, прежде чем обхватить головку и послушно расслабить горло, чтобы Тэхён мог толкнуться в его жаркий плен.       Ему нравится эта тяжесть во рту, когда его губы смыкаются вокруг длины, и Чонгук чувствует, как становится зависимым от того, как пульсирует на его языке член Тэхёна. Следуя за тянущей тяжестью ласкающих слух стонов, он опускает голову, чтобы зарыться носом в мошонку, и хнычет, когда Тэхён прижимает его ещё ближе. Всё, на чём Чонгук может сфокусироваться, — это терпкий запах и жгущая саднящие губы кожа, пока его не оттягивают за волосы, вырывая из сладостной поволоки, уже затапливающей сознание. — Посмотри на меня.       Сверкающие непророненными слезами глаза взлетают к Тэхёну, когда Чонгук слушается и поднимает поплывший взгляд на чужое лицо. Подушечка большого пальца собирает слюну с его подбородка и скармливает её Чонгуку, который вбирает палец в рот и замедленно, томно моргает, подаваясь мгновению передышки. Тэхён перехватывает свой член, сжимая у основания, и слабо шлёпает им по призывно распахнувшимся губам, отстраняясь с хриплым смешком, когда Чонгук пробует податься следом. — Тэ, — хнычет юноша и ёрзает, подбираясь ближе. Его голос хрипит, и он сглатывает позорно громко, не в силах отвести завороженного взгляда от сверкающей в полумраке спальни головки члена. Это его рук дело, и Чонгук собирается его закончить. Только бы Тэхён ему позволил. — Пожалуйста, не дразни. — Блять, твой голос...       Тэхён бездыханно выругивается себе под нос и надавливает на его затылок, вынуждая Чонгука вновь припасть заалевшими губами к поджатой мошонке. Удерживая его там и не позволяя отпрянуть от ласки, о которой тот так слёзно молил.       Под кожей искрит, и Чонгук послушно вбирает тугие яйца в свой рот, пачкая кожу слюной и вынуждая пальцы стянуть волосы до болезненных вспышек в скальпе. Его заплывший взгляд скользит по исписанному удовольствием лицу Тэхёна и спускается к оголённой крепкой шее, поверх которой распустился его засос.       Метки всегда казались Чонгуку чем-то запретным, удушающим, но, глядя на Тэхёна сейчас, он не может представить себе более горячей картины. Тэхён сейчас стонет из-за него, смакует даруемое Чонгуком удовольствие, и его засос красуется на шее парня. Этого достаточно, чтобы подтолкнуть к стягивающему в паху оргазму позорно быстро.       Проводя от основания члена до набухшей головки, Чонгук обводит её языком и влажно целует уздечку, срывая с губ Тэхёна шипение. Его собственный член отзывается на страстные, бесстыдные звуки чужого наслаждения, упираясь в шов штанов и болезненно натирая. Чонгук тянет не испачканную в смазке и слюне ладонь и накрывает ею свой пах, сдавливая контур своего члена и глухо выстанывая, когда находит долгожданное облегчение. Он сильнее разводит колени и садится на пол, покачивая бёдрами в погоне за застилающим ослабшее тело удовольствием, наивно думая, что Тэхён не заметит.       Только Тэхён замечает. Его очернённый желанием взгляд соскальзывает к отчаянному движению чужой руки, и он стягивает Чонгука со своего члена и разрывает натянувшиеся от вспухших губ до головки нити слюны, чтобы подхватить его и утянуть в страстный поцелуй.       Чонгук стонет до надломившегося именем Тэхёна голоса и вцепляется в его плечи, когда ладонь забирается в его боксеры и кольцует нуждающийся во внимании член. Тэхён пальцами второй руки сдавливает его подбородок, ловя дрожащие всхлипы с чужого языка, и опрокидывает Чонгука на кровать, тут же забираясь между его ног и сдёргивая мешающую одежду вниз по бёдрам.       Загнанно дышащий юноша прослеживает то, как Тэхён обхватывает оба их члена и проводит до столкнувшихся головок, смешивая смазку и слюну. Это выглядит так невыносимо грязно и возбуждающе, и Чонгук задыхается от осознания, что ладонь Тэхёна может обхватить их обоих.       Он пробует изогнуться, податься навстречу терзающей ласке или же отпрянуть от её оглушающей хватки, но Тэхён не позволяет. Обвив ёрзающее под ним бедро, он вдавливает Чонгука в постель и предупреждающе кусает его шею, вырывая из заалевших губ вскрик, который перекрывает остервенелым поцелуем.       Чонгук не выдерживает такого напора, шаря по сбившейся простыне и оставляя кровящие лунки ногтей на удерживающих его предплечьях. И без того сорванное дыхание застревает в горле, и он понимает, что едва ли может дышать. Тэхёна слишком много, и его ладонь на их членах движется слишком быстро, и Чонгук зажмуривает веки, чувствуя, как стекает по виску очередная слеза.       Солёная капля теряется в наволочке и расползается по тёмной ткани до того, как они могут её заметить.       Тэхён вгрызается в его губы и сбито стонет в погоне за удовольствием, скапливающимся там, где вспенивает их смазку теряющими ритм движениями руки. Его другая ладонь находит своё место у горла Чонгука, вынуждая того откинуть голову и подставиться под сжавшие под самой челюстью пальцы. Их взгляды сталкиваются, пылающий с замутнённым, и Чонгук пробует издать звук, попросить Тэхёна замедлиться, потому что чувствует, что вот-вот покинет своё тело, если не вырвется из обездвиживающего плена ласкающих его рук и чрезмерного удовольствия в это же мгновение.       Всё, на что его хватает, — это беззвучный стон и закатившиеся в окаймлении влажных слипшихся ресниц глаза, когда он столь же внезапно выпускает свой бурный оргазм и пачкает себя и Тэхёна белёсыми подтёками спермы. Дрожащие пальцы Чонгука обхватывают чужое запястье и слабо сжимают, безмолвно моля отпустить, но парень не замечает этого, выжимая остатки его удовольствия в стремлении к своему.       И Чонгук хочет обмякнуть. Так хочет поддаться прошибающему его вопреки бушующему сознанию оргазму и окунуться в Тэхёна с головой. Только его тело само бьётся в чужой хватке и всё-таки выпутывается из мимолётно ослабивших напор рук, стоит сдавленному хрипу коснуться слуха и вырвать из пучины готового вот-вот настичь наслаждения.       Тэхён моментально выпускает его, когда Чонгук перекатывается на бок и содрогается, накрывая дрожащей ладонью свою впадающую грудь. В ней слишком тесно, и он чувствует каждую каплю собственного оргазма на своём теле. Чувствует накрывшие горло пальцы и то, как Тэхён удерживал его бедро, не позволяя пошевельнуться и уйти от своей ласки. Та становилась всё необузданнее и грубее, и Чонгук гулко глотает недостающий воздух и цепляется за помнящую сдавливающее касание шею, заходясь дробящим на мелкие осколки всхлипом.       Всё тело берёт холодящая дрожь, когда ладонь касается его плеча и тревожный бездыханный голос прорывается сквозь шумящую в ушах кровь. Чонгук мотает головой и сглатывает по сжавшемуся болезненно сильно горлу, чувствуя, как многочисленные влажные дорожки пекут разгорячённые скулы.       Он словно давится, словно что-то обернулось вокруг его грудной клетки и сжалось, давя всё сильнее с каждой попыткой вдохнуть. Это чувство бессильной, парализующей тревоги не посещало его так давно, что Чонгук даже не различает накрывшую его паническую атаку, пока его лицо не обхватывают и не вынуждают пересечься с обеспокоенными глазами. — Чонгук, дыши, — голос Тэхёна пробивается словно сквозь водную гладь, разошедшуюся кругами от прошедшей по ней испуганной ряби. Чонгук вслушивается в него и шмыгает покрасневшим носом, тянется навстречу заземляющим словам сквозь надрывающую лёгкие тяжесть. — Ты меня слышишь? Я рядом, только дыши.       Он всхлипывает и зажмуривает веки, подставляясь под убаюкивающие касания и позволяя смахнуть слёзы со своего раскрасневшегося лица. Дыхание постепенно приходит в норму, и он смаргивает скопившуюся на ресницах влагу и встречает взволнованно вбирающий его взгляд. Тэхён выглядит обеспокоенным, дышит тяжело и держит его осторожно, будто боится, что одно неверное касание, и Чонгук надломится необратимыми трещинами в его руках.       Лёгким всё ещё не хватает воздуха, но юноша чувствует, как медленно, но верно успокаивается по мере того, как выравнивает своё дыхание и фокусируется на отскакивающем от рёбер сердцебиении. Взволнованные глаза шарят по его лицу, и Тэхён поджимает губы с пролёгшей меж бровей складкой и выдыхает, стоит Чонгуку разжать вцепившиеся в простынь пальцы и осесть на постели.       Старший помогает ему избавиться от следов оргазма, и Чонгук виновато поджимает губы, когда замечает, что кончил он один: чужие штаны натянуты в паху и очерчивают всё ещё возбуждённый член, когда Тэхён поднимается с кровати. Ему вдруг становится очень неловко от того, что он сорвал Тэхёну оргазм из-за своей глупой панической атаки. То, что Тэхён не говорит ни слова, когда возвращается в комнату с водой и распахивает окно, пропуская в спальню свежий воздух, закупоривает в сцепившем под рёбрами чувстве вины.       Чонгук приподнимается на постели и прислоняется к её изголовью, когда Тэхён подносит к его губам стакан и помогает осушить его до дна. Ладони юноши всё ещё мелко дрожат, поэтому он сомневается, что смог бы выпить столь нужную воду сам. Чонгук задавливает сквозящее между ними напряжение, допуская эту мимолётную заботу.       Молчание затягивается, удушая вровень тому, как скрёбся под сердцем считанные минуты назад панический страх, который он не испытывал слишком давно. Чонгук почти что позабыл, каково это, и сейчас вкушает послевкусие трёхкратно, затаённым взглядом прослеживая то, как Тэхён отставляет стакан в сторону и садится от него на расстоянии вытянутой руки.       Он только набирается решительности сказать что-нибудь и разбить взведённую им же стену, но его опережают. — Солнце, — зовёт Тэхён тихим голосом и обегает серьёзным взглядом его вспухшие от слёз веки и зацелованные губы, которые только что стонали ему на ухо, прежде чем всё столь резко оборвалось в никуда. — Что это было? — Меня просто… переклинило, я не знаю, — он сглатывает, перебирая кромку толстовки в стремлении стряхнуть сковавшую руки дрожь. Взгляд покрасневших глаз поднимается на Тэхёна, когда Чонгук виновато заламывает брови. — Прости, что так получилось. Я не хотел тебя пугать.       Сокращая разделившее их расстояние, Тэхён подвигается ближе и с безмолвной просьбы коснуться в чутко обращённых на юношу глазах накрывает его ладони, ободряюще сжимая в своих и удерживая его дрогнувший взгляд. — Я просто хочу понять, это… — он поджимает губы и шарит беспокойным взглядом по его лицу в стремлении выявить причину панике. — Это я сделал что-то не так?       Только Тэхён не сделал ничего, что они ещё не пробовали раньше. Чонгуку не нравится грубый секс, не нравился никогда, но Тэхён так искусно мешал нежность с пробирающейся в касания властной силой, что следовавшие за этим коктейлем оргазмы не отпускали его ещё долгие минуты после завершения. Ему нравилось так, как он никогда не мог себе представить прежде, и до этого его тело не выдавало такую бурную реакцию, словно в нём произошло короткое замыкание, перекрыв доступ к кислороду. Чонгук не знает, почему его переклинило сейчас, и ему становится стыдно за вызванный его выбившемся из-под контроля телом испуг. — Нет, Тэ, дело не в тебе, просто… — он сглатывает и проводит рукавом толстовки по щекам, собирая остатки пробежавших там слёз и виновато качая головой. — Я бы очень хотел рассказать тебе, но я не могу. Не сейчас.       Взгляд обжигает профиль его зарёванного лица, когда Чонгук свешивает голову и хлюпает носом, отгоняя последние отголоски истерики. Он чувствует взгляд Тэхёна всем своим существом и потому задавливает желание укрыться и подставляется под удар, который знает, что заслужил.       Вопреки отпустившей его панике, Чонгук чувствует себя так паршиво, как не чувствовал уже очень давно. Словно он подводит Тэхёна, подвёл с самого начала, когда скрыл очень важную часть себя, которая прорвалась сквозь засовы сейчас и едва ли не оттолкнула старшего своим обезображенным пороком. Тэхён не сделал ничего, чтобы заслужить его утаивание и ложь сквозь стиснутые в испуге зубы, но Чонгук ловит себя на том, что уже беспросветно глубоко погряз в сочинённой им же сказке.       Потому что он лжец. Чонгук наивно полагал, что лгать будет лучше, как для него, так и для Тэхёна, ведь так он защитит их обоих от уродливой правды. Ложь во благо казалась выходом, и она работала, правда помогла сбросить и оставить позади оковы прошлого, от которого Чонгук так усиленно бежал, скрывшись в чужих заботливых руках. Однако теперь он пропускает сквозь заломанные пальцы прежде запертые им под замок эмоции, в которых не хотел себе признаваться. Словно он предал Тэхёна и его доверие и не заслуживает даже того беспокойства, которого старший изъявил, столкнувшись с ним в его истинном облике лицом к лицу.       Возможно, Чонгук просто эгоист. Даже сейчас, смотря в беспокойно хмурые глаза, он не находит в себе сил раскрошить вдребезги свою защитную оболочку и раскаяться в расписанной им сказке. С каждым эпизодом мелькающей в подсознании неконтролируемой паники она всё сильнее напоминает кошмар наяву, и признание могло бы помочь оставить всё позади раз и навсегда.       Но это требует смелости, и Чонгук никогда ею не отличался. Он эгоист, и он влюблён, он так сильно любит, что до истерики, хуже только что им подавленной, боится упустить Тэхёна теперь, когда тот ответил ему взаимностью.       Чонгук всё ещё надеется, что если притворится достаточно сильно, то это на самом деле оставит его в покое. Любовь Тэхёна уже помогла забыться в её всеобъемлющей нежности, которой он так жаждал. Он доказал себе, что может вступить в отношения так, словно с ним ничего и не было вовсе, и если очень постарается, то может заставить себя поверить, что Тэхён у него первый. Его первый парень, самая первая любовь.       Если он достаточно постарается и убедит себя, то это может стать его новой правдой. Потому что Тэхён заслуживает правду. Он заслуживает парня, который любит его и не боится быть уязвимым, не боится близости с ним и может раскрыть своё затянувшееся от вспоровших его жестоких ран сердце.       Чонгук хочет и должен дать это Тэхёну, потому что это меньшее из того, что тот заслужил. — Ты не обижаешься?       Он нервно кусает губы и накрывает ладонь Тэхёна своей, сжимая так, будто боится, что Тэхён его отпустит. Чонгук поймёт, если он разочарован или злится из-за сорванного оргазма, или не хочет иметь дело с кем-то, кто может надломиться в столь внезапной и пронзительной истерике.       Тэхён, однако, качает головой и подаётся ближе, обнимая тут же потянувшегося навстречу Чонгука и привлекая его к своей груди. — Нет. У всех есть свои секреты, — шепчет он и путает пальцы во взъерошенных локонах, расправляя их и зарываясь носом в очерченный пока ещё не высохшими солёными дорожками висок. — У тебя есть вещи, о которых ты не можешь мне рассказать, и такие же вещи есть у меня. Я это понимаю.       Чонгук жмётся ближе к убаюкивающему теплу и утыкается в шею Тэхёна, позволяя окутать себя в объятиях и спрятать тронутое отчаянным рвением лицо в чужой груди, в которой таит свой голос. — Я бы очень хотел, чтобы когда-нибудь мы смогли довериться друг другу.       Он говорит это искренне, обвивая шею Тэхёна и оседая в его руках, успокаивающе поглаживающих поясницу. Чонгук больше не чувствует чужое возбуждение, когда ёрзает в объятиях и выдыхает, прикрывая вспухшие красноватые веки.       Это не тот храбрый шаг, который ему стоило бы сделать, но он чувствует себя легче. Не таким ужасным и подлым человеком, не способным раскрыть самую уродливую свою сторону, когда Тэхён оставляет поцелуй на его скуле и обнимает крепче. — Я тоже, Гук-и, — бормочет он со вздохом. — Я тоже.       Этого почти достаточно, чтобы залатать надломившуюся глубоко в только начавшем заживать сердце трещину.

***

      Уже обжитая за несколько месяцев общажная комната не напоминает дом, но приносит мимолётное успокоение, когда Чонгук переступает её порог. Джехён предупредил его, что придёт к полуночи и постарается не шуметь, но надеется, что извещения соседа будет достаточно, чтобы улечься в кровать без избыточных травм.       Чонгуку всё ещё стыдно за тот раз, когда он принял вернувшегося в общежитие к трём ночи парня за грабителя и швырнул в него свою гигантскую подушку в виде Каонаси из «Унесённых призраками». Джехён отделался ушибленным лбом и небольшой шишкой, и Чонгук потом ещё долго извинялся, купив ему два килограмма мороженого со вкусом зелёного чая в качестве моральной компенсации.       Сейчас это происшествие улыбкой пробирается к губам, пока он скидывает уличные вещи и переодевается в домашнее перед тем, как плюхнуться на кровать. Рука тянется к телефону, пока он забирается под одеяло, и Чонгук в ставшей привычной еженедельной традиции набирает папу.       Они говорят не больше получаса. Отец рассказывает про то, как они переделали комнату его брата под инвентарную теперь, когда он стал увлекаться раскинувшимся в их заднем дворике садом. Мама не одобрила эту затею, предпочитав чистый газон мириадам цветов и лиан, заполнивших весь двор и каждый свободный угол и подоконник в их доме, однако всё равно исправно поливает горшки, когда он уходит на работу. Чонгук буквально может представить, как она добродушно ворчит, но ухаживает за цветами своего мужа, и от мысли об этом в груди становится невыносимо тепло.       В то же время эти рассказы об оставленной им в родном Пусане жизни стискивают сердце тоской, которую он не может искоренить. Чонгук бы всё отдал, чтобы хотя бы на денёк вернуться домой, но ближайшая возможность подвернётся только после окончания зимней сессии. Он с нетерпением ждёт дня, когда сможет собрать чемодан и навестить родителей, и заканчивает звонок обещанием вернуться к ним как можно скорее с закрытой на отлично семестровой аттестацией.       Повесив трубку, Чонгук чувствует, как скулы ноют от слабой, отдающей печалью улыбки. Созвоны с родителями всегда оставляют за собой чувство меланхолии, но он старается подавить своё уныние и вместо этого лезет в соцсети, чтобы ответить на пришедшие с момента его поздней тренировки сообщения и просмотреть ленту.       Она пестрила роликами с их командного выступления на прошедшем несколько дней назад новогоднем концерте, и Чонгук пересматривает парочку, напряжённо высматривая свои движения, только чтобы в который раз убедиться в том, что он исполнил танец настолько идеально, насколько мог. Хосок сегодня опубликовал пост с закулисными фотографиями с шоукейса, и он пролистывает их и оставляет комментарий, стараясь не думать о том, что его на них нет.       Единственное, что Чонгук позволил, — это снять сам танец, поскольку знал, как важно это было для остальной команды, и обещал отправить видео своим родителям. Они посещали все его концерты с самого детства, и он не хотел лишать их приятной традиции и гордости своей боязнью камеры.       Тэхён был на шоукейсе и выкрикивал подбадривающие слова с таким оглушительно громким энтузиазмом, что на него косились все остальные студенты и их родители. Парню же на это было совершенно всё равно. Он пришёл ради выступления Чонгука, и его громовая поддержка была ключевой причиной, почему юноша выложился так хорошо.       Вопреки прошедшему замечательно концерту и последовавшему за ним сюрпризу в виде домашнего свидания и доставки еды, Чонгук не мог отделаться от странной натяжённости, глухо наэлектризовавшейся между ними. С субботнего вечера они оба делали вид, что ничего не произошло, и это одновременно принесло и облегчение, и губящую настроение тяжесть. Он не хочет поднимать эту тему вновь, особенно учитывая, что они в том разговоре поставили твёрдую запятую, предвещавшую возвращение к вопросу, но точно не в столь короткий срок.       Они с Тэхёном за последние дни также не заходили дальше поцелуев, слишком целомудренных по сравнению с теми, к которым Чонгук привык. Тэхён будто начал сдерживаться с ним, и ему это совсем не нравилось, но он искренне не понимал, как поднять зародившееся недопонимание перед своим парнем.       Именно этого Чонгук и боялся, когда думал, стоило ли ему раскрываться. Он не хотел, чтобы Тэхён обращался с ним как с хрустальным, держал в ежовых рукавицах и трясся над ним так, будто мог сломать его неверным поступком или брошенным по неосторожности словом. Не этого Чонгук хотел от отношений — быть обузой и вынуждать парня нянчиться с ним вместо того, чтобы любить так, как ему это было нужно. До поющего сердца и залатанной души необходимо.       Он хочет вернуться к тому, как всё было раньше, ещё неделю тому назад. Хочет вернуться в то время, когда ещё не знал, как неправильно можно любить, сквозь отчаяние и боль, четыре года назад.       Однако стрелки часов идут только вперёд. Как ни старайся — время не обернуть вспять, и потому Чонгук решает, что ему нужно сделать с этим что-то, прежде чем он упустит то хорошее и светлое, что спасительным лучиком света появилось в его жизни после затянувшегося болезненно долго беспросветного мрака.       Сайт той самой клиники, откуда он позорно сбежал неделю назад, уже высвечивается в часто посещаемых страницах из-за всех тех раз, когда Чонгук заходил на него, только чтобы заблокировать и отбросить от себя телефон. Его взгляд цепляется за кнопку горячей линии, и он зависает на долгое мгновение, что уже вошло в привычку по мере того, как он открывал сайт и снова и снова замирал над кнопкой, прежде чем передумать и задавить в себе этот порыв.       Чонгук уже знает точно, что не решится на очный приём. Не теперь, когда явственно осознаёт, что может столкнуться с братом Тэхёна воочию. Однако ему хочется предпринять очередную попытку, особенно после того, как позорно жалко надломился его фасад несколько дней тому назад. Чонгук не хочет, чтобы это произошло вновь, и ему нужно выговориться кому-то, прежде чем он начнёт сходить с ума от терзающих его днями напролёт сомнений, кружащих вокруг стиснутых в ревностных объятиях слов.       Тэхён сказал, что надеется, что когда-то они смогут открыться друг другу. Чонгук может попытаться, но начать ему необходимо с себя. — Добрый вечер, Вы обратились в центр психологической помощи при Корейском национальном университете искусств. Чем мы можем быть Вам полезны?       Женский голос на мгновение застаёт врасплох, но он звучит мягче, чем Чонгук ожидал. Когда он порывался набрать номер, то предполагал, что наткнётся на холодную размеренность оператора, пропускающего через себя десятки студентов с самыми различными, местами тяжёлыми историями. Чего Чонгук не ожидал, так это учтивости в располагающем к себе голосе. — Добрый. Я бы хотел провести первичную консультацию, — с запозданием просит он торопливо, когда понимает, что не может молчать в трубку и отвлекать оператора от других звонков. — Да, конечно. Назовите, пожалуйста, своё имя, фамилию, факультет и академическую группу.       Этот вопрос также застигает врасплох, потому что Чонгуку казалось, что телефонные консультации анонимные. Он не хочет раскрывать свои личные данные, потому что тогда специалист, к которому он хочет попасть, сможет отследить его. Конечно, Чонгук понимает, для чего оператор задаёт такой вопрос, но уклоняется от ответа, представляясь именем одного из своих одногруппников. — Вы обращаетесь по конкретному запросу? — уточняет женщина и, когда слышит молчание по ту сторону трубки, учтиво поясняет: — Если Вы подскажете, что Вас тревожит, то я смогу подобрать наиболее подходящего специалиста. — Соедините меня, пожалуйста, с Ким Сокджином.       Он выпускает торопливую просьбу до того, как может струсить и вышвырнуть всю эту затею в приоткрытое за его спиной окно. Часть Чонгука надеется, что мужчина в это время уже недоступен для рабочих звонков, однако последовавший за его оборвавшимся голосом утвердительный ответ и заигравшая лёгкая мелодия закупоривают в осознании, что это правда происходит.       Его вот-вот свяжут с братом Тэхёна, которому Чонгук почему-то решил выговориться, пусть даже и под чужим именем. — Доброго вечера, Чону, — раздаётся из телефона спокойный мужской голос, прервавший ненавязчивую мелодию переключавшегося звонка. — Я так понимаю, ты уже знаешь обо мне достаточно, чтобы обратиться лично, так что давай сравняем позиции. Расскажешь, что тебя беспокоит?       Чонгук медлит долгое мгновение, прижимая телефон к уху трясущимися пальцами. Он даже не заметил, как начал дрожать. Боязнь и подступающая к горлу паника — это всё, на чём Чонгук может сосредоточиться, пока тот же голос не раздаётся вновь, уже мягче. — Если хочешь, я могу начать первым. Расскажу о том, как однажды съел так много шоколадного торта, что теперь меня воротит от одной мысли о шоколаде, — делится мужчина, и в его голосе слышна обнадёживающая улыбка.       Кажется, Сокджин уловил нерешительное волнение в затянувшемся молчании и захотел разрядить обстановку. Чонгук даже не смущается того, что к нему обращаются на «ты», потому что думает только о том, как сильно ему хочется подать голос. Взять протянутую ему ладонь и позволить вытащить себя из выкопанной его же руками могилы, потому что он устал собственноручно заколачивать вытесанный под него гроб длившимся слишком долго эхом своей тишины.       Только Чонгук не смелый, никогда им не был. Он набирает воздуха, уже намереваясь попросить прощения за беспокойство и повесить трубку, как палец сам нажимает на кнопку сброса звонка. Чонгук будто ошпаренный отбрасывает телефон на другой конец кровати до того, как может вымолвить и слово, и устремляет на него поражённый взгляд округлившихся глаз, загнанно дыша.       Скопившиеся в гудящей голове мысли проносятся с такой скоростью, что он не успевает уцепиться ни за одну из них, чувствуя, как багряная паника вперемешку с разочарованием затапливает тело. Чонгук не может отвести глаз от телефона, на экране которого всё ещё горит сброшенный им звонок.       Кажется, будто проходят часы, а не затянувшаяся минута, когда он протягивает руку и закрывает окно со звонками, вперивая рассеянный взгляд в ячейки рассыпанных по дисплею приложений. У одного из мессенджеров красным мелькает непрочитанное уведомление, и Чонгук кликает на него задубевшими от волнения пальцами, пробегаясь глазами по экрану.       джехён [19:56]       я вернусь позже, чем планировал       так что не переживай, если что       комната в твоём распоряжении до утра       Он сглатывает пересохшим от волнения горлом и пару раз перечитывает отправленные соседом сообщения, прежде чем напечатать ответ.       чонгук [20:01]       хорошо       а где ты?       если не секрет       джехён [20:03]       да с друзьями зависаю       хочешь, присоединяйся       я скину адрес       Улица кажется знакомой, и запоздало Чонгук понимает, что это тот же адрес, где в пятницу прошла костюмированная вечеринка. Он бросает взгляд на вывешенный у кровати календарь, убеждая себя, что сегодня четверг — не самое подходящее время для тусовок, пусть учебный год уже фактически и подошёл к концу.       Обрывки пятничной ночи прорываются в память вслед за сброшенным адресом, будто сквозь зашторенное кем-то покрывало, укрывшее Чонгука от того, что происходило на той вечеринке. Он попеременно вспоминал очертания лиц, брошенные ему фразы, но наиболее ярко в Чонгуке пылало чувство липкого дискомфорта, которому он себя сознательно подверг, завалившись на не предвещавшую ничего хорошего тусовку. Он пообещал и себе, и Тэхёну, что больше не сунется в такие шумные, переполненные незнакомыми ему подозрительными людьми места, но и оставаться наедине с собой сейчас не хочет отнюдь.       Он мог бы написать Тэхёну, но в то же время сомневается, стоит ли лишний раз тревожить его своей прилипчивостью. Особенно в текущем состоянии их отношений, натянутых вопреки его нежеланию доводить до недосказанности... Даже если Тэхён и делает вид, что всё в порядке и что он не будет давить на Чонгука и требовать ответов, которые тот целенаправленно от него укрыл.       Чонгуку неловко, и Чонгуку стыдно, и он не хочет навязываться и стеснять наверняка занятого Тэхёна своей неспособностью укрыться от собственного подлого самосознания. Он боится, что если останется здесь и попытается уснуть, то запрёт себя в тисках прорывающихся из марева пятничной ночи мыслей, опасно сильно переплетающихся с теми воспоминаниями, которые оставил в родном городе несколько лет тому назад.       У него не выходит бежать, потому что ступни уже стёрлись в мясо от вечной погони, вызванной губительным прошлым. У него не выходит открыться, потому что подать голос и высказать кому-либо то, что Чонгук так старательно прятал от всех остальных и от себя, кажется непосильной мукой.       У него выходит лишь пойти наперекор тому, что он говорил себе раз за разом последние несколько дней, и дрожащими в напускном заверении в правильности совершённого им выбора руками напечатать ответ.       чонгук [20:07]       скоро буду