Ловушка для хаотика

От литагента пришло письмо, в котором Джою в очередной раз рассказали, что его романы никуда не берут. Не то чтоб в этом было что-то новое. Джою говорили, что, возможно, стоит сменить литагента, не все они на самом деле достаточно стараются, но этот и так уже был третьим. И он тоже не смог пристроить ни одну из рукописей. Со всей очевидностью, Джой не был достаточно талантлив и интересен. Ничего странного, если подумать. Возможно, если бы он пошел изучать английскую литературу еще в колледже, то мог бы написать нечто достойное, но он был технарь. И любил читать всякое фэнтези, а не Джойса или Голсуорси. И писал тоже всякое простенькое фэнтези, аудитория которого, как предполагали все три его литагента, была бы явно женской. Впрочем, на самом деле у него не было никакой аудитории, так что не стоило особо рассчитывать ни на женскую, ни на мужскую, ни на юношескую. После сэндвича в кафе есть не очень хотелось, и из какого-то упрямства Джой открыл свой последний пишущийся роман про Дэвида и Клару. Они там были в Вене, в которую он съездил в прошлую поездку, и буквально вчера он сидел и исправлял Прагу на Будапешт, решив, что Дэвиду больше подходит этот город для жизни. Было легко писать о любви к Будапешту сейчас. И что б там не думали всякие агентства, он даст жизнь этим героям в своей книге. Клара у него выходила довольно милая и живая. Джою нравилась Клара и нравилось воображать, как он носит ее на руках, а она смущается и млеет… – Посидим тут, – уверенно сказал Дэвид, не интересуясь мнением Клары. – Мне кажется, посидеть завернутой в плед после неудачного утопления – просто необходимо. – Хорошее место, – тихо сказала Клара, оглядываясь по сторонам. Оно и впрямь было чудесное, от него так и веяло уютом и тем самым очарованием старых городов Европы, о котором раньше говорил Дэвид. И почему-то от этого у Клары немедля защипало в носу, невзирая на успокоительное заклинание. Она думала, что ей больше никогда не доведется ничего такого... да даже просто кофе дома выпить. Потому что у нее дома не было. Ничего не было. А теперь она будет сидеть в одной из самых славных кофеен Вены, завернутая в клетчатый плед. Всё это по-прежнему казалось ненастоящим, какой-то предсмертной галлюцинацией. Таким, что ни за что не могло происходить с ней. – Я... очень давно в кафе не была... А в таком чудесном – тем более. Дэвид аккуратно опустил ее на стул и немедля придвинул свой так, чтобы продолжить обнимать Клару. – Это не дело. Мелких радостей в жизни должно хватать. Клара сразу же придвинулась к нему в ответ, даже прижалась. И думать забыла, что они меньше часа назад познакомились и ее шокировали такие скорости развития отношений. Просто едва Дэвид ее ссадил с рук, сделалось как-то неприятно зябко. Будто он ей одежду до конца не высушил, и она прильнула к нему снова, в надежде согреться. – Ну... у меня не особо были возможности для радостей, – смущенно проговорила она, ковыряя пальцем столик. В собственной несостоятельности признаваться было стыдно. Это еще мягко сказано – "несостоятельности". Клара была конченой сферической неудачницей. Без дома, без работы, без денег – безо всего. И ей надоело гнать эти мысли прочь, все равно они возвращались все время. – Как же так вышло? – участливо спросил Дэвид и погладил Клару по голове. – Ну так как-то, выходило-выходило и вышло... – совсем стушевавшись, пробормотала Клара и протяжно вздохнула, продолжая выписывать пальцем на столе неровные узоры. – Жилье тут дорогое, в Вене. А найти работу, на которой нормально платят, особенно приезжему, сложно. Впрочем, у меня теперь никакого жилья и никакой работы нету, ни плохих, ни хороших... Вообще-то, наверное, стоило сказать, что это всё началось с Ульрика, потому что именно с него и началось. Раз уж Клара собралась признаваться. Но про Ульрика говорить было совсем неловко. Хотя и зря: раз уж Дэвид ее сразу после знакомства в свои девушки записывает, она может ему без зазрения совести про своих бывших мужчин рассказывать. – И друзьями местными обзавестись не успела, чтобы могли помочь, да? Люди обычно друг другу помогают, когда происходит такое, чтобы ни работы, ни жилья. А вернуться тоже некуда было? Или денег не было? – Дэвид продолжил быть сочувствующим, как минимум в своих интонациях. – Денег не было. И... оказалось, что никому не надо особо, чтобы я возвращалась, – она снова протяжно вздохнула и принялась ковырять стол ногтем. Говорить про такое было противно и мерзко. – Ну это еще дело было, когда у меня жилье было, а работы не было... Я, наверное, глупо поступила, но потом ни звонить, ни писать никому домой больше не стала – ни друзьям, ни родственникам. Это противно: думать, сочтут ли они уже, что мне достаточно хреново, чтобы начать помогать. Или все-таки еще нет, и можно подождать еще. Ну их всех, нету у меня никого, ни друзей, ни родственников. И дома тоже нету никакого. Клара предательски шмыгнула носом. Еще она периодически думала, что может они и правы: нормальный человек бы работу нашел и со всем справился, а не оказался бы в такой вот заднице, из которой не выбраться. И никому она такая вот не нужна, и понятно, почему. – Ужасно, – оценил Дэвид и подхватил ее, усадив к себе на руки. – С людьми такое не должно происходить, вы от подобного портитесь. Вы абсолютно точно и несомненно социальные существа, в давние времена люди и выжили-то лишь потому что умели сбиваться в группы и защищать друг друга, а изгои обычно не выживали, и это закрепилось в головах, что без других выжить невозможно. На самом деле ты смогла бы: худо и плохо, как нищенка и бродяжка. Питаясь объедками, но могла бы попытаться. Только тебе незачем, когда никого нет. Даже нищие и бродяги сбиваются в свои стаи. Я не знаю, смогу ли я дать тебе нужное чувство, что ты не одна, но я попытаюсь. Ты правда не одна, и ни с кем так поступать и бросать не должны. Это свинство! – тут он прижал Клару к себе покрепче. Клара выслушала его стоически, хотя в носу у нее, пока он говорил, щипало все сильнее. – Незачем так жить. Когда ты никому не нужен и ничего не можешь сделать, чтобы стать нужным... – сдавленно выговорила она, когда Дэвид замолчал, а потом из глаз наконец покатились слезы. – Вам... тебе... зачем-то нужна... Так можно пожить немного. Когда не совсем низачем никому... – сквозь всхлипы невнятно сообщила она и зарыдала еще сильнее. Он был такой хороший. Сочувствовал ей. И от этого хотелось плакать. И невозможно было поверить, что нужна на самом деле. Вот чего точно не могло быть – чтобы только познакомились, и сразу нужна, хотя до этого никому не нужна была, даже тем, кто ее годами знал. Но немножко все-таки была. Кажется, Дэвиду и правда было с ней интересно, и он ее сюда на руках притащил не только потому что жалко стало. Значит, и правда было можно немного пожить. Пока ему интересно. – Бедняга! Поплачь, нельзя в себе такое горе держать, – он принялся гладить ее по голове, а потом завернул в плед. Наверное, подходил официант, но Клара этого не заметила: она была занята. Плакала. Плакать было хорошо. Клара уже и забыла, как это бывает, когда плачешь и становится легче. У нее не получалось совсем в последнее время. Слезы замерзли, так она про себя это называла. Одной и ненужной было очень холодно, и она чувствовала все время этот холод внутри – и не плакалось так совсем. А Дэвид ее согрел. И из нее полились все слезы, которые внутри были. Она долго не могла ничего говорить, только плакала и все. А потом наконец выдавила сквозь всхлипывания: – С-спасибо! – и принялась плакать снова. Но все-таки уже успокаиваясь. Если бы ее спросили, о чем она плачет, Клара не сказала бы, отчего именно ей грустно. От одиночества. От того, что у нее ничего нету, кроме трех коробок с вещами, которые остались на старой квартире, из которой она выселилась. Хозяин согласился подержать их немного, пока Клара не сможет забрать. А она уже тогда решила пойти на мост, но зачем-то согласилась. Ей жалко было вещей. А себя жалко не было совсем. Только теперь вот... теперь наконец сделалось жалко, какая она вся одинокая и несчастная, никому не нужная, и у нее ничего нет. Сиротинушка – так она себя ощущала. Потому что решила, что у нее никаких родственников нету больше. – Ну-ну, теперь всё будет хорошо. Поплачешь и будет легче, – утешал ее Дэвид, а потом рядом зашумели и зазвякали, и Клара утихла, догадываясь, что это официант. И Дэвид спросил: – Мятного чаю или может кофе? Он тут хорош! Так что я заказал и то и другое. И тортик. Тебе сейчас нужно сладкое. – Мне л-лучше... п-полезнее чаю, н-наверное, – робко отозвалась Клара. После рыданий дыхание у нее сбивалось, и говорить нормально никак не выходило. А кофе очень вкусно пах, и она втягивала носом запах. Но вредно, наверное, кофе сейчас... В таких размышлениях она уставилась на кофе печальным взглядом. И на тортик. Тот был шоколадный и очень красивый. Она бы могла им просто любоваться, даже не есть. – Тебе сейчас полезно то, что радует, – твердо сказал Дэвид и поставил перед Кларой чашку кофе, – потому что нельзя так долго жить без радости. От этого сразу хочется перестать жить. Так что сейчас тебе полезно все самое вкусное и любимое. Мы еще потом пойдем в магазин выбирать тебе еду, чтобы ей ты тоже радовалась. А то я захочу, например, порадовать тебя красной рыбой, а ты вовсе даже крабов любишь. Или говядину. В кафе тоже можно выбирать, но там еду не видно и нельзя взять в руки. Это сбивает с толку, когда разучился радоваться, очень нужно ощутить, что именно порадует. И срочно хватать именно его, а не полезное всякое. Клара осторожно взяла в руки чашку кофе, обхватила ладонями, поднесла к лицу и вдохнула запах. Так было согревающе, успокаивающе – и в самом деле радующе. То есть, она ощущала приятное чувство, хотя ей все еще было грустно после слез. Но чашке с кофе хотелось улыбнуться. Как Дэвиду раньше, когда он ее сюда нес. Он тем временем уткнулся в телефон, но ненадолго. – А... откуда ты знаешь, что меня кофе порадует, а чай – нет?.. – спросила она, все же окончательно перейдя на "ты". Как-то совсем глупо было обращаться на "вы" к тому, у кого на руках она только что рыдала. Даже если он Высший. Ну и в конце концов он сам Клару в свои девушки записал. И теперь собирался радовать всяким разным, так что ей хотелось воскликнуть: "Ой, это правда все мне?!" – потому что его было так много, и у Клары было чувство, что ее уже просто завалило хорошим, прямо как на Новый Год. Хотя сейчас был вовсе не он, а День Приветствия. Дэвид определенно умел ухаживать за девушками. Так, что в него хотелось потыкать пальцем, чтобы убедиться, что он настоящий. – Мы, Высшие – ответ на ваши надежды и чаяния, – Дэвид пожал плечами, – Возможно даже созданы ими. Уж что-что, а их мы ощущаем и порой, если человеку не очень хорошо, можем ощущать лучше, чем он сам. Конечно, я знаю, чего ты хочешь. И конечно, я могу сделать так, чтобы не знать. Закрыть глаза, заткнуть уши, отключить ощущение. Но сейчас тебе явно будет лучше, если я буду на тебя смотреть. – Ты как Папа Мороз... только на День Приветствия, – Клара улыбнулась. Не чашке, а Дэвиду. И уставилась на него с восхищенным интересом, кажется, это была ее обычная на него реакция. Ну она же служительница, в конце концов, очень даже подходящая реакция выходит. – Никогда не думала, что вы вот так вот... чувствуете. А это не трудно, чувствовать? А свои и чужие желания не путаются? – она отхлебнула кофе и тут же снова уставилась на него. – Обычно перепутать сложно. Как ты не перепутаешь, болит у тебя левая нога или правая. Но изредка можно и спутать, как с зубами порой не разберешь который болит. Полчелюсти сразу. Это я так, условный пример привел, желания – это скорее приятно, чем нет. Тут к ним подошел официант и поставил перед Кларой бумажный пакет с логотипом «Задумчивый тостер», а Дэвид рассыпался в благодарностях и сразу расплатился. – Ну что же ты, открывай, – сказал он Кларе. – Это тебе. Внутри оказался сэндвич с лососем. – Ой, – пискнула Клара, взяв его в руки и растерянно покрутив. Она даже и сообразить не успела, что хочет лососевый сэндвич, и даже не задумалась. Но захотела сразу, как только Дэвид про лосося упомянул. Со свежим хлебом и мягким сыром. И он, выходит, заказал его в соседнем кафе по телефону! – С ума сойти... Спасибо! Я сейчас снова начну думать, что мне это все мерещится, пока я выловленная из реки лежу в коме в бесплатной больнице для бездомных и людей без страховки, – выпалила Клара и тут же смутилась, что призналась Дэвиду в этих своих мыслях. Чтобы смущаться меньше, она немедленно откусила сэндвич. Он был вкусный и ровно такой, как нужно. Чудо прямо настоящее, а не сэндвич. Дэвид ответил очень серьезно: – Знаешь что? Даже если вдруг мерещится – это хорошо! Значит, ты хочешь жить, раз у тебя такие приятные галлюцинации, а не кошмары. Так что наслаждайся, для тебя это в любом случае самое важное сейчас. Воля к жизни – это умение получать от нее удовольствие, а тебе сейчас удается. И какая разница, как? Дофамин у тебя настоящий даже во сне, – тут он улыбнулся и нажал на нос Клары, как на кнопку: – Бип! Она тут же хихикнула, потому что это было ужасно забавно. И только потом задумалась о словах Дэвида. – Никогда-а об этом не думала... – честно созналась она. – То есть, мне казалось, что радость как-то сама собой появляется... До того, как она пропала. Вот для дел нужно прилагать усилия, а отдых и радость – сами получаются, когда перестаешь делать дела. А кто слишком любит радоваться, а работать не любит, тот лентяй! Последнее, конечно, было из области отцовских представлений о жизни. У него Клара была лентяйкой всегда. И работу потеряла тоже потому, что слишком ленилась. – Это очень жестокое отношение, – ответил Дэвид. – Конечно, в норме у здорового человека радость и удовольствие от жизни и впрямь сами собой появляются, особенно если заниматься интересным и приятным. Но если слишком много заниматься неинтересным и неприятным, а в остальное время радость ругать, то она уйдет и взамен появится что? Ангедония и депрессия. Естественным образом, потому, что гормоны страха мешают выработке гормонов удовольствия. В общем, это такой способ живого человека довести до самоубийства, а отсутствие работы, жилья и прочие неприятности, они… просто добавляют к общей уже совсем паршивой ситуации. Дают повод сделать то, чего и без того хочется. Ах да, и депрессивных другие люди меньше любят. Потому что у них сил на то, чтобы жить, едва хватает, а уж на то, чтобы делать другим приятное – и вовсе не очень. Это понятный эгоизм, и почему у тебя друзей не нашлось, тоже делается яснее. Ну я же вижу, что ты интересная, но с ангедонией и депрессией понятно, почему сложно с общением. Я не перегрузил информацией? Просто раздражает порой, до чего люди не умеют с другими людьми обращаться. Это так… расточительно. Клара яростно замотала головой: – Не-ет, не перегрузил! Только оно в голове не укладывается... Что мне, выходит, просто радости в жизни не хватало. И все. А если бы хватало, то сейчас было бы намного лучше... Как-то глупо получается, – она вздохнула. – Если бы я чаще ела сэндвичи с лососями и каталась на каруселях, то и работы бы не лишилась, может. И... выходит, я правда как-то ужасно глупо себя вела, – Клара снова отчаянно смутилась, и от смущения принялась жевать сэндвич и пить кофе с удвоенной силой. Дэвиду она верила. Он ведь был божеством, в сущности. И жил очень давно. Так что в его словах Клара нисколечко не сомневалась. – Не знать чего-то, если не научили – не глупость, – сурово отрезал Дэвид. – А тебя учили наоборот: что радость не важна. Чему учили, так ты себя и вела, а для критического осмысления привычных установок нужна как минимум причина. Тем более, когда сил мало. А чем меньше радости – тем меньше сил, очевидно. В общем, ты не виновата, что росла среди долбо… ящеров. Примерно на этом месте Клара вдруг осознала, что говорят они по-польски. Игр с матами на немецком она могла бы и не понять. – Ой, а ты на любом языке говорить можешь? – заинтересованно спросила она, тут же позабыв о своих переживаниях. – Или тебе учить языки нужно, как людям? Все-таки Дэвид был куда интереснее даже отдельными моментами, чем вся Клара целиком. Что бы он там ни говорил про ее интересность. – На любом, на котором ко мне обращаются как к Высшему. Или обращались, – рассеянным тоном ответил он. – А я всего на трех... – Клара вздохнула. Она всё время собиралась выучить еще испанский, но ей постоянно не хватало на это времени. Про такое папа тоже говорил, что это все от лени и безалаберности. – Хотела бы на пяти, по меньшей мере. Я все время так много хочу... то есть, хотела до того, как расхотела. И никогда ничего не успеваю. И мне все время говорят, что я ленивая и несобранная. А ты говоришь, что мне радости не хватает, вот и сил нет... Я тебе верю! Просто привыкла думать совсем не так – Можно поехать в Испанию, погружение в языковую среду весьма способствует изучению языка, – предложил Дэвид. Джой со вздохом закрыл файл. Писать дальше не имело смысла. Очевидно же, что они полетят в Испанию, и Клара вылечится от депрессии, и они прыгнут в постель довольно скоро, потому что она уже в восторге от Дэвида… А что дальше? Конфликт он слил прямо сейчас, увлекшись тем, как сделать своей воображаемой девушке хорошо, лучше всего. Будто пытался через героиню книги доказать Лавинии, что он мог бы быть ее счастьем… хотя это было нелепо. Джой – не волшебный Высший, не практически воплощенный языческий бог с магическими способностями к тому, чтобы удовлетворять потребности несчастных девиц. И Лавиния – не девица в депрессии, которой по большому счету не так много нужно, чтобы начать радоваться жизни. Джой – натуральный читер, слишком упростил себе задачу, вот и вышло неинтересно. Это с перепугу, конечно, он так пережал. Потому что в жизни Джой – просто неплохой электрик и писатель, куда менее удачливый, чем электрик. Ничего особенного, ничего волшебного. И с девушками у него не срастается, хотя и симпатичный, и привлекал их раньше, но после Лавинии – как отрезало. Будто он пришел в эту жизнь для нее, а раз уж она его отвергла, то и другим Джой не нужен. Вот и пишет пустые фантазии, в которых все было бы иначе. В которых он – обязательно непростой, некто много больший, чем обычный человек, значительный, ведь такой, как он, неинтересен. И кому это может быть нужно, про то, как Клара восхищается им? Кроме него самого, которому это нужно, чтоб немного почесать сдувшеся и обвисшее эго? Не зря ему отказывают в издательствах. Все это нужно лишь ему самому. Джой закрыл ноутбук и пошел ужинать.