Цветы невинности

***

Так течет мир: пчела летит на цветок. Ручей приходит в реку, растаявший снег питает горное озеро. Так течет мир: утомившись от дневных трудов, Теодор де Полентани переступает порог «Цветов Невинности». Почти у дверей его встречает хозяйка борделя — Камилла Веленосо. Она выгодно отличается от десятка старых, развратных и густо накрашенных мадам, так же, как ее «Цветы Невинности» отличаются от десятка других борделей, разбросанных тут и там в узких улочках спящей Равенны. Теодор проходит в ее будуар, совмещенный с приемной, для бокала холодного розового вина и пары слов. Камилла с клиентами не спит — Камилла с ними разговаривает, узнавая, чего они желают от ее мальчиков. — У меня пополнение, милейший барон, — вместо приветствия начинает Камилла. Ее глаза, как всегда, полны яда и меда, алое с золотым платье богато украшено лентами и вышивкой. Ее красота опасна, ее дружелюбие ядовито. У него нет доказательств, но есть подозрения, что именно она приложила руку к нескольким таинственным смертям среди равеннской знати. — Пополнение? — оживляется Теодор. Расположившись в кресле на львиных ножках, он отпивает вино, отставляет бокал, потирает руки. — Юношу зовут Сантино, и он прелестен, как Анжело, и кроток, как Лукрецио. — Слишком хорошо, чтобы быть правдой, мадам Веленосо. Не верю. — Поверите. Если захотите его, разумеется. Он невинен, и я не могу отдать его кому-нибудь незнакомому, кому-нибудь жестокому — вы ведь понимаете? — Разумеется, понимаю, — серьезно кивает Теодор. — Молодые и невинные особенно беззащитны перед всякими негодяями с деньгами, и вы, как вторая матушка этих несчастных мальчишек, не можете подвести юного Сантино, отдав его каким-нибудь разбойникам. — Именно, — улыбается Камилла. На столике рядом она берет кусочек пирожного и запивает его вином. — Но вы, как примерный семьянин и муж, опора Церкви и Короны, хранитель нашего славного города, столь благородный, сколь и благочестивый, отнесетесь к бедняжке с пониманием? Издевается, чертовка. Барон, ухмыльнувшись в усы, делает еще глоток. На Камиллу смотрит прямо и открыто, оглядывает ее рыжевато-золотые волосы, по-лисьи хитрые глаза. — Вы можете на меня рассчитывать, мадам Веленосо. — Восхитительно. Попробуйте пирожные, ваша милость, они с орехами и карамелью, свежие. Моя Катарина превзошла сама себя. — Вы щедрая женщина, мадам Веленосо, но я пришел за иным видом сладостей. Теодор щурит глаза, и в ответ получает понимающий взгляд; яд и мёд — так и не поймешь, ненавидят тебя или нет. — В таком случае, прошу покорно, Белая опочивальня прибрана и ждет вас. На втором этаже «Цветов Невинности» пять спален, убранных богато и со вкусом. Алая, Желтая, Зеленая, Синяя и Белая, отличающиеся по цветам балдахина и гобеленов, по ярким масляным лампам за разноцветным стеклом. В Синей — кожаные ремни, в Зеленой — конопляные веревки, а в Алой — стальные наручи по четырем углам кровати. Эти вещи используются не всегда — скорее реже, чем чаще: спальни подбираются в большей мере по внешности «золотых мальчиков». Светловолосый Анжело блистает в Алой спальне, рыжий Джулиан — в Зеленой, и так далее. Камилла же распорядилась привести Сантино в Белую — что бы это могло значить? Белая спальня пока пустует: Теодор садится на постель, ожидая обещанного новичка. Балдахин тут легкий, полупрозрачный, почти без вышивки, комната светлая и просторная. Сантино появляется спустя пару минут, останавливается у двери, складывает руки на животе. Теодору хватает одного взгляда. — Мелани?! Сантино поднимает глаза, и наваждение развеивается — это все-таки мальчик, хоть и до крайности напоминающий барону его жену, Меланию де Полентани. Его глаза, ореховые и мягкие, как у лани, Теодор видел сегодня с утра: Мелания с дочкой зашли пожелать ему доброго дня, а за ними семенила кормилица — фригидная гадина, отвергшая ухаживания барона — и почему Мелания до сих пор держала ее у себя? Глаза у мальчика ореховые, а волосы каштановые, совсем как у жены. Главная между ними разница — кроме пола — выражение лица в первую встречу. Во взгляде Мелании страха не было. — Здравствуй, Сантино, — улыбается Теодор. — Чего ты у двери мнешься? Проходи. Так течет мир: пчела летит на цветок. Сантино проходит вглубь комнаты, садится у изголовья, далеко от барона. Тому приходится развернуться, чтобы не терять мальчишку из виду. — Я смотрю, ты не особенно разговорчивый. — Не особенно, ваша милость, — кивает Сантино. — Мне всегда говорили, что я вечно витаю в облаках. Голос у Сантино приятный, грудной. На голос Мелани не похож совсем. Лучше, если он будет помалкивать — решает для себя Теодор. — Твоя хозяйка, Камилла, рассказала мне о тебе, и я решил, что должен познакомиться поближе, — начинает Теодор, делая ударение на последнем слове. — Я не совсем понимаю… — Сантино очень натурально хлопает ресницами в недоумении. Ложь. Он одет в белоснежную ночную рубашку с кружевами по подолу, его волосы уложены мягкими локонами по худеньким плечам. Он — один из ангелов Камиллы, и находится в Белой спальне. Все это говорит об одном. Он прекрасно знает, зачем он здесь находится. — А я думаю, ты прекрасно все понимаешь, малыш. Теодор протягивает руку в сторону Сантино, желая коснуться его платья, но тот отползает в угол, еще дальше от барона. — Я не понимаю, ваша милость! Выпустите, я уйду и не стану вам докучать! Мальчик талантлив, безусловно. Теодор тоже может играть в эту игру — он, в конце концов, за этим сюда и пришел. Так течет мир: пчела летит на цветок. Теодор бросается вперед, предупреждая попытку Сантино сбежать. Хватает за сорочку, за волосы — вытаскивает на середину кровати. Шитое серебром покрывало сбивается, прохладные простыни обжигают распаленные чресла барона де Полентани. Сантино, если до этого притворялся, что не понимает, осознает теперь все и сразу. — Помогите! Стойте! — вскрикивает он, отбиваясь. Опрокинув юношу на спину, Теодор забирается на него сверху, удерживает обеими руками. Запястья у Сантино тонкие, как у девушки — барон мог бы держать их одной рукой хоть целый день, вполсилы. — Камилла! — отчаянно зовет Сантино. — Анжело! Джулиан! Помогите! Я передумал, я не хочу! Мадам Веленосо, я не хочу! — Не ори! — рычит на него Теодор. — За тебя уже заплачено. Ни Камилла, ни ее шлюхи спасать тебя не будут. — Это какая-то ошибка, ваша милость, прошу! Я больше не хочу тут работать, я хочу уйти! Прошу, дайте мне уйти! Мадам Веленосо, позовите ее, пожалуйста! — Я бы прислушался к такому сладкому соловьиному пению, малыш, но ты слишком сильно напоминаешь мою Меланию. — Кого? — теряется Сантино. — Мою жену, милую Мелли. Ты выглядишь совсем как она в нашу первую ночь. «Только она не боялась», — с неожиданной обидой вспоминает Теодор. Он помнит этот день, словно прошло не шесть лет, а шесть часов. Гости с хохотом втолкнули ее, растрепанную, в опочивальню, где Меланию ждал барон — готовый, раздетый. У Теодора не было сомнений, что его жена невинна — он стал у жены первым, на простынях осталась кровь, он лично почувствовал, как открылась ее дверца, не знавшая замка. И все же, об этой ночи он вспоминал без сладости победы, вспоминал с горечью и глухим раздражением. «Не утруждайте себя тем, чтобы напугать меня, ваша милость,» — вежливо, но твердо сказала тогда Мелания — еще ребенок, по сути. Сказала — как отрезала, и любовный пыл Теодора значительно поубавился. Сантино — другой. Сантино извивается под ним змеей, дышит часто, хрупкая грудная клетка поднимается в такт вдохам. — Пожалуйста, синьор де Полентани, отпустите меня! Вы сказали — жена, зачем вам я? Мадам Веленосо, должно быть, ошиблась, ввела вас в заблуждение, — частит Сантино. Поразительная наивность — он думает, что его отпустят. — Нет никакой ошибки, милый Сантино. Ты и правда похож на мою жену, и ты удовлетворишь меня так же, как и она в нашу первую брачную ночь, только еще лучше. — Но как, если я никогда…? — О, не беспокойся, ты прекрасно справляешься, — усмехается Теодор, свободной рукой вытирая выступившие на глазах юноши слезы. — Полежи тихонько, как мышка, а я все сделаю сам. Он лезет огрубевшей ладонью под одежду юноши, и тело Сантино прошивает дрожь. Эта дрожь отзывается жидким металлом по венам Теодора, он делает глубокий вдох, справляясь с накатившей волной возбуждения. Поразительно: в обычной жизни и сейчас он представляет собой двух совершенно разных людей! Барон де Полентани выслушивает подданных, целует маленькую дочь в лоб и жену на ночь, принимает военные учения и заморских послов, фехтует. Теодор в «Цветах Невинности» видит под собой нежного и беззащитного мальчика, хрупкого и уязвимого, и в нем просыпается зверь. — П-пожалуйста! — шепчет Сантино. — Не надо, не надо, пожал… Теодор не дает ему договорить. Он зажимает рот юноши рукой и склоняется к самому лицу. — Не ори. Камилла просила быть с тобой помягче, так что я тебя смажу. Будешь кричать — трахну без смазки. Глаза Сантино расширяются в неверии — у Мелании никогда не было такого выражения, но подсознательно — барон понял это только теперь — подсознательно, он всегда хотел это увидеть. — Раздвинь ножки, давай. Постарайся не зажиматься, не хочется тебя порвать и испортить Камилле товар. Плюнув в ладонь, барон задирает ночную рубашку притихшего юноши до бедер и пытается протиснуть руку к заднему проходу, но мальчик лежит, словно окаменевший. — Не надо меня злить, малыш. Я выйду отсюда, когда получу свое, а своим упрямством ты лишь оттягиваешь неизбежное. — Умоляю, — еще тише просит Сантино. — Мне страшно, пожалуйста… — Но ты ведь создан для этого. Ты и другие ангелы Камиллы, эти нежные цветочки; ваши прелестные личики и попки созданы, чтобы служить источником греховного удовольствия для жителей Равенны. Булочник продает булочки, а вы — свою красоту, и плачу я за нее очень щедро. Пальцы Теодора наконец добираются до сжатого колечка, и Сантино ойкает, порывается встать, но не может, придавленный весом барона. — Тшш, тише, маленький, не бойся. Я обещал, что не буду по сухому… Сантино внутри — горячий и шелковый. Всего одного пальца хватает, чтобы тот высоко застонал, засучил ногами по сбитым простыням, сжимая палец Теодора внутри себя еще крепче. Когда де Полентани пытается протиснуть второй, стоны сменяются всхлипами и сбивчивыми просьбами остановиться. Останавливаться барон, разумеется, не планирует. Он добавляет еще слюны, но второй палец все равно входит тяжело, со слезами и скулежом. — И это всего два пальца, даже не до конца, — журит он мальчика. — Как ты собираешься работать в «Цветах Невинности»? Тут ангелочкам иногда и по два члена приходится принимать, сам видел. — Я не хочу, — снова начинает Сантино. — Прошу, не надо, мне больно, выньте… — Скажи это еще раз, — просит Теодор. — Скажи, что тебе больно. Свободной рукой он доводит свой член до полной готовности, дрочит быстро, слушая всхлипы Сантино. Голова пуста, все что было в ней прекрасного, одухотворенного — исчезло, осталось только низменное и звериное. — Мне больно. Он слишком большой, он не поместится, прошу… — Разведи-ка ножки, малыш, сейчас будет еще больнее. Толчок — и Сантино поднимает крик. Член еще снаружи, вместе с головкой, она только упирается в горячее и сжатое, влажное от слюны. Теодор подхватывает юношу под коленки, складывает почти пополам, открывая себе лучший доступ, надавливает. — А-а-а! Больно, не надо больше! Больно-о-о! — кричит Сантино. Отбиваться он в этом положении не может, руки бесполезно стучат по плечам Теодора, не причиняя никакого реального вреда. — Какой узенький… — закатив глаза от удовольствия, барон продолжает вторжение. Смазки мало — обычные шлюхи готовят себя перед приходом клиента с помощью масла, но этот — этот не умеет, и не знает, что нужно, а Теодор точно не собирается ему говорить. — Я чувствую, как ты сжимаешься на мне, малыш, и это лучшее чувство на свете. Смотри, половина уже внутри, теперь вторая… — Не надо! Нет, он не поместится! Вы меня порвете, прошу, не надо! — Поместится, не кричи. Он действительно большой, а попка у тебя маленькая, но я вхожу медленно, хотя могу и не проявлять такой милости. Чтобы доказать это, Теодор толкается сильнее, зайдя почти до конца, получая отчаянный вопль Сантино в ответ. Этот крик словно срывает что-то в голове Теодора — так повязку отрывают от зажившей раны. Он выходит почти до конца, оставляя внутри лишь налитую кровью головку, и начинает вбиваться со всей силы. Скрип кровати теряется в рыданиях Сантино. — Больно, не хочу! Пустите! Мама! Мамочка! — Какой ты хорошенький, когда плачешь. И почему я всегда брал шлюх Камиллы на животе? Видеть ваши зареванные лица — это прекрасно. Толчки становятся сильнее, чаще и жестче, Теодор близится к оргазму. Юноша под ним сквозь слезы зовет Камиллу, и барон де Полентани невольно задается вопросом — где сейчас хозяйка борделя? Оставила ли она своего новенького на произвол судьбы? Подслушивает ли под дверью? Он бросает взгляд на простыни — крови нет, значит переплачивать за травмы мальчика не придется. И хорошо — Теодор намерен посетить Сантино в «Цветах Невинности» еще много, очень много раз.