Цветы невинности

(!!!) Все герои в главе сильно совершеннолетние, но если вас триггерит тема религии и конкретно п*дофилии в церковной среде, пропустите сцену, которая начинается с «Из Алой спальни доносятся голоса.» и длится до «Камилла отходит от двери, мысленно перекрестившись.» Ничьих чувств — религиозных и прочих — обидеть не хотела, эта работа лишь подсвечивает пороки тех, кто порочен по своей сути.

***

Те, кто попадают в число «золотых мальчиков», в мотивации не нуждаются. Каждый из них четко понимает, что за пределами этого круга — голодные после плавания моряки, немытые тела торгашей с рыбного рынка, гнилые зубы крестьян. «Золотые мальчики» держатся за свои места изо всех сил, и жалобы на них не поступают. Для всех остальных есть средства. И кролики. Кролики живут на заднем дворе, в большой клетке. Белые. В начале их кроличьей жизни зверьками занимается Черника, а потом, когда бедняги попадают в жаркое — Катарина. В промежутках между этими двумя событиями, Камилла использует их еще для одной цели. Нерадивые работники в «Цветах Невинности» не задерживаются. Первая жалоба от клиентов означает долгий и малоприятный разговор с хозяйкой борделя Камиллой Веленосо. Вторая жалоба сулит работнику сутки в кроличьей клетке, в компании белых пушистиков. Не просто так, конечно — Камилла не тиранша, и все это имеет абсолютно логичную, обучающую цель. Мальчики в «Цветах Невинности» должны, по задумке мадам Веленосо, перенимать повадки этих белых кроликов: их мягкость, беззащитность, испуг, блестящие глазки. Подавляющему большинству клиентов нужно именно это. Третья жалоба клиентов еще строже — провинившийся работник получает оргию — за счет заведения. В порту Равенны желающих никогда не бывает мало. Конечно, кролики служат не только учебным примером: на них можно смотреть, их можно гладить, отвлекаясь от работы. Позавтракав, Камилла выходит на задний двор, где у кроличьей клетки хлопочет Черника. — Милейшие создания, правда? — Да, мадам, — улыбается девушка. — Вы что-то хотели узнать? — Хотела, Черника. Ты ведь хорошо разбираешься в людях, правда? — Мне так говорили. Юркая, как ласка, Черника вытаскивает из клетки кролика — пушистого, сонного; да так ловко, что звереныш не сразу понимает, что оказывается в чужих руках. Поняв это, пугается по привычке, но не рвется из рук, только носом поводит, принюхиваясь к служанке. — Помнишь ты баронессу де Полентани? Жену нашего покровителя? — Помню, мадам, как не помнить? Принимала вас у себя с таким радушием. — Да, она. Пока остальные видят во мне лишь хозяйку борделя — женщину порочную, падшую — она словно смотрит глубже, видит что-то большее. Ты так не считаешь? — Считаю, и не потому, что вы любите, когда с вами соглашаются. Баронесса — проницательная женщина, к тому же молода и красива. И она относится к вам с большой теплотой. — Правда? — улыбается Камилла. — С теплотой? — Истинно так, мадам. Прикажете — я быстро сбегаю к особняку Полентани и приглашу баронессу к вам? У Катарины и пирожные остались… — Она не придет, ты что! Приличная женщина, замужняя, и прийти в салон — читай, бордель — к даме с моей репутацией…! Невозможно. — Мне кажется, мадам, что ваша репутация, смелость и честность — то, что ей особенно по нраву. Но, воля ваша, могу пойти и от вашего имени напроситься к ней, под благовидным предлогом, разумеется. Камилла задумывается. То, что предлагает Черника, нарушает сразу несколько правил высшего общества, принятых в Равенне среди малочисленной, но очень кичливой знати. С другой стороны, удовольствие увидеть улыбку Мелании стоит дорого. — Ну, хорошо. Сходи, но сильно не настаивай. Я пока проверю, как там мальчики. Черника возвращает кролика в клетку, кланяется и, поправив фартук, уходит со двора. Камилла поднимается на второй этаж публичного дома. Из Алой спальни доносятся голоса. Заинтересовавшись, мадам Веленосо останавливается напротив двери и прислушивается. Приватность клиентов, особенно постоянных — один из нерушимых столпов «Цветов Невинности». По крайней мере, Камилла разрешает им так думать. — В книжке много картинок, мальчик мой, посмотри на них, — приторно-елейным голосом тянет мужчина. Камилла узнает его по голосу: священник, а значит с ним Анжело. Отыгрывают старый-добрый сценарий, значит. Ей остается только удивиться — как священнику это не надоедает? — Святой отец, а что значит «познать друг друга»? — раздается из-за двери голос Анжело — выше и тоньше, чем в обычной жизни. Ну, как есть, златокудрый агнец. — Это значит любить друг друга, сын мой. Но это особая форма любви — не та, которую ты испытываешь к матушке своей и к батюшке. — А какая тогда? Простите, святой отец, я знаю, что любопытство — грех… — О, я покажу тебе, мальчик мой, я покажу. Ты же любишь Бога нашего? — Люблю, святой отец. — Отложи книжку и помолись со мной вместе. Встань на колени, ангелочек, вот так. Брови Камиллы непроизвольно ползут вверх. Она подозревала, что у постоянного клиента Анжело не все в порядке с головой, но юноша не жаловался, а священник исправно платил. Однажды святой отец помог и самой Камилле — вступился за ее честное имя, когда несколько зим назад городок был охвачен охотой на ведьм. Прислушиваясь к сладким речам священника и шелесту его рясы, Камилла Веленосо задается неудобным вопросом. Спасает ли Анжело, каждый четверг отыгрывая перед клиентом невинного семинариста, какого-нибудь настоящего ребенка? Если священник имеет возможность реализовать свои желания с Анжело, то детей он не трогает — это одна теория. Другая теория совсем не такая обнадеживающая. Что, если секс с Анжело, напротив, развязывает святому отцу руки? Что, если теперь он привык, что в его желаниях нет ничего противоестественного, и что, если он уже совершил непоправимое? Что, если уже пострадал ребенок прихожан или мальчик-семинарист? — Юность и молодость — божьи дары, дорогой мой, — с придыханием сообщает священник. — Я вижу перед собой ангела — такого светлого и чистого ангелочка, что не верится… — Святой отец, — зовет из-за двери Анжело дрожащим голосом, — разве не греховно то, что вы.? Что вы делаете? Накал страстей тем временем достигает точки невозврата — из Алой спальни доносятся звуки борьбы, кряхтение священника, жалобный скрип кровати и шорох сорванной одежды. — Ты должен повиноваться мне, ибо я — голос Господа нашего и несу его Слово среди грешников! — беснуется клиент. — Дева Мария и святые ангелы, защитите меня, оградите! — рыдает Анжело, и отчаяние в его голосе почти настоящее. Камилла отходит от двери, мысленно перекрестившись. Бедняга Анжело точно заслуживает прибавки — нужно будет обдумать это в конце месяца, когда сойдутся все расчеты.

***

Мелания де Полентани ждет ее в саду, у фонтана. Старый сад славится своей Розовой аллеей, на белоснежных статуях вокруг фонтана — ползучий терпкий виноград и плющ. Камилла — как обычно, в алом и черном. Черный плащ говорит об анонимности, но знатные дамы, облюбовавшие Старый сад, знают Камиллу в лицо и не желают иметь с ней ничего общего. Мелания — в темно-синем закрытом платье и коричневом плаще: день теплый, но до летнего зноя еще долго. Каштановые волосы уложены под сеточку, как полагается замужним женщинам Равенны. Увидев Камиллу, баронесса улыбается и ускоряет шаг. Охраняющие ее солдаты почтительно держатся на расстоянии, когда Камилла протягивает ей руку для приветствия. — Чудесно выглядите, мадам Веленосо, — сообщает Мелания. — Я знаю, что всегда это говорю, когда вижу вас, но врать — не в моих привычках. Вы ослепительны в красном. В животе у Камиллы сворачивается что-то теплое и тянущее. Странную власть над ней имеют слова баронессы, очень странную. — Я могу только вернуть вам комплимент, баронесса де Полентани, и то, это будет ничтожным от вашей красоты, которую я имею удовольствие наблюдать. Задумавшись над тем, что за невероятную глупость она сказала, Камилла едва не пропускает обращенные к ней слова. — …просто Мелания, хорошо? Я надеялась, что с вами я могу ненадолго сбежать от правил и титулов. «Со мной — хоть на край света.» — Тогда для вас и я — просто Камилла, хорошо? — Договорились. Они обходят фонтан и неспешно спускаются по Розовой аллее. Над душистыми кустами летают первые, еще сонные после зимовки, пчелы. Стража барона держится позади, не нарушая их приглушенного, почти интимного разговора. — Мы очень долго знакомы, Камилла, — осторожно начинает Мелания, — но порой мне кажется, что я ничего о вас не знаю. — О, милая баронесса, все, что вы обо мне еще не знаете, с радостью вам расскажут ваши кумушки и тетушки, в красках и подробностях. — Но я хочу узнать от вас! — с обидой замечает Мелания. — Мой муж говорит, что в вашей улыбке — яд и мед, и что вы для него — благословение и исчадие ада в одном лице. Услышав об этом впервые, я испытала ревность, но он убедил меня, что мои подозрения беспочвенны. Камилла теряется. Что на это стоит отвечать? «Прости, милая, но твой муж трахает не меня, а моих мальчиков?» — Я не дурочка, — быстро добавляет Мелания, — я знаю, зачем он ходит в «Цветы Невинности». Я не люблю его, и мне неинтересно, кто под него ложится. Я спрашивала про вас — вы не замужем, ведь так? — Нет, конечно. Не с моей репутацией и… складом характера, — находится Камилла. — Насчет яда на губах… вы, должно быть, слышали от господина барона, что я недурно разбираюсь в травах? И да, некоторые из них опасны. — Да, слышала. Теодор считает, что вы отравили нескольких знатных горожан, поэтому ничего у вас в салоне не ест, но в целом… Он хорошо к вам относится. — Еще бы, — Камилла пожимает плечами, — он покровительствует «Цветам Невинности», какая выгода мне его травить? — Так я и подумала, — Мелания, опустив глаза, глубоко вдыхает напоенный розами воздух. — Я всегда на стороне горожанок, — добавляет Камилла. — Молодые девушки приходят ко мне за снадобьем от нежелательной беременности, а замужние женщины — за тем, чтобы избавиться от мужей-тиранов. И мне не стыдно за мой основной доход, что бы кто не говорил. — Потому что в вашем салоне не работают женщины? — Работают. Трое, — поправляет ее Камилла. — Служанка, кухарка и я. В моем борделе нет женщин, а потому мне не стыдно использовать несчастье работников для своего обогащения. От хорошей жизни ко мне не идут, вы же понимаете? Мелания кивает. Глаза у нее на солнце вместо ореховых кажутся медовыми. — А почему так получилось? Я могу ошибаться, но раньше «Цветы Невинности» и назывались иначе, да? — Совершенно верно. Не то «Алый пион», не то «Красный дракон» — поразительная пошлость, одним словом. Камилла лукавит. Она прекрасно помнит и название того, старого борделя, и цвет портьер, и безвкусный фасад. Ее продали туда за долги родителей — тех это не спасло, их жизни унесла лихорадка. Путь на вершину был долгим, грязным, и очень сложным. От молодой, но амбициозной проститутки, Камилла поднялась до хозяйки борделя — не без помощи яда. Бывшего хозяина никому не было жаль: он, хотя душился, одевался и красился по последней моде, был человеком жестоким и подлым. Отравив хозяина и взяв власть в свои руки, Камилла поменяла саму суть борделя: помогла бывшим проституткам найти другую, безопасную работу в городе, поменяла интерьер и правила, набрала молодых юношей и начала все с чистого листа. — Да, все меняется, — мадам Веленосо встречается взглядом с Меланией. Баронесса смотрит на нее внимательно, с каким-то странным участием, почти лаской. Вокруг них ничего громкого, лишнего или раздражающего — только первые весенние цветы и напоенный розами солнечный воздух.