Цветы невинности

***

Сантино выполз из спальни только к полудню. Клиенты у Джулиана, Анжело, Валентина и Лукрецио ожидались позднее, ближе к закату, поэтому четверо юношей расположились на террасе второго этажа, залитой солнцем. Терраса была длинной, но не очень широкой — стол там не помещался, поэтому они расселись прямо на каменной плитке и наслаждались поздним завтраком. — О, вы здесь? — зевая, поежился Сантино. — Так тихо, я никого не нашел. Джулиан оглядел его помятый вид, послушал сорванный за вчера голос и сжалился: — Переоденься и айда к нам, прихвати с собой только вина — у нас почти кончилось. Сантино, чуть прихрамывая, отправился исполнять поручение. — Что вы о нем думаете? — спросил Джулиан у остальных. Те, разомлевшие на солнце как мухи, не сразу смогли собрать мысли в кучку. — Не такой уж он и красивый, — Лукрецио заговорил первым. — Обычная внешность, мышонок такой, знаешь? — Ага, это ты так говоришь, потому что у вас волосы того же цвета, и ты боишься, что новенький займет твое место, — усмехнулся Валентин. — Неправда! — встрепенулся Лукрецио. — Ты слепой, что ли? У меня темно-русые, а у него — каштановые, это совсем не один цвет. — Но признай, если среди нас и есть кандидат на вылет из золотой четверки, то это ты, — подытожил Анжело. — Девочки, не ссорьтесь, — встрял Джулиан, но за свою доброту получил затрещину от Лукрецио. Вот и делай после этого хорошие дела. — Я не думаю, что Камилла кого-то из нас разжалует до обычных шлюх, — наконец договорил Валентин. — Джулиан, ты же к ней ближе всех, скажи, не слышал чего? — Слышал, что Камилла была недовольна Анжело в той ситуации с Сантино, но потом признала твою логику. И потом, заменить ей тебя некем, так что не беспокойся: ты все еще в золотой четверке. — Какое облегчение, — съязвил Анжело. Валентин закатил глаза. Он, среди всех прочих, реагировал на колкости Анжело спокойнее прочих — должно быть, сказывалось их близкое соседство. Будуаров в особняке было всего три: один принадлежал Камилле, а два — «Золотым мальчикам»: в одном жили Анжело и Валентин, а в другом Лукрецио и сам Джулиан. Новенького поселили в общие комнаты, на подвальном этаже — там располагалось по четыре человека, в гораздо менее комфортных условиях. Сантино, как ему было велено, принес кувшин вина с кухни. — Садись, дорогуша, только закусывать не забывай — у тебя вечером работа. Джулиан подвинул новичку миску с фигами, медовыми сотами и красными апельсинами, а Валентин передал пшеничную булочку. — Это было ужасно, — не обращаясь ни к кому конкретному, тихо сказал Сантино. — Удивил ежа голой задницей! — хмыкнул Лукрецио. — Хочешь ныть — бери еду и иди к Чернике, она всех жалеет. Сопельки подотрет и по голове погладит. — Эй, ну не будь таким злым, — шикнул на него Джулиан. — Теодор — хреновый любовник, мы все это знаем, а Сантино еще и девственником… был. — Не до крови — значит не так уж плохо, — со знанием дела изрек Валентин. — А Черника она — что? Только убирается? — Отстирывает любые неприятные жидкости с простыней, — начал перечислять Джулиан, — убирает, прислуживает Камилле. Ни мы, ни клиенты на нее даже дышать не можем, она Камилле как дочь, так что если увидишь, что к ней кто-то пристает — бей тревогу. — А еще тут кухарка живет, да? — Да, Катарина. Бывшая проститутка, кстати — работала тут до того, как Камилла не стала хозяйкой. Это у нее надо ходить просить масла. — Почему именно масла? — нахмурился Сантино. Золотые мальчики переглянулись. — Сантино, кроличек ты наш ненаглядный, ты что, под барона лег нерастянутый? — уточнил Анжело. — Понятно, не объясняй, — оценив, как вытянулось лицо Сантино, Джулиан махнул рукой. — После завтрака идем к Катарине за маслом, а потом на обучение. — Ну тогда понятно, чего ты такой убитый после вчерашнего, — сочувственно кивнул Валентин. Они помолчали. Посмотрели на солнце и узенькую улочку через ограду террасы. — Я не понимаю, как вы можете быть такими спокойными! — воскликнул вдруг Сантино. — Если с вами происходит примерно то же, что со мной? Неужели вам так наплевать на себя? — Ну почему сразу наплевать? — Анжело сделал глоток вина, поболтал его на языке и проглотил. Весь его вид был нарочито-томным, как муть между сном и явью. — Да будет тебе известно, дорогой Сантино: мы приглядываем друг за другом. — Хочешь рассказать ему про колокольчик? — нахмурился Лукрецио. — Он среди нас только потому, что ложится под барона, уж не обижайся. Надоест барону — и Камилла отправит его к простолюдинам, а там он растреплет про колокольчик шлюхам с первого этажа, и тогда — что? — Ну, ты и сам на второй этаж поднялся недавно, — мягко заметил Валентин. — А колокольчик жизни спасает, ты и сам это знаешь. — Ладно, черт с вами обоими, — поморщился Лукрецио, — рассказывайте. Прожевав булку, Сантино положил в рот фигу и кивнул, давая понять, что внимательно слушает. — В каждой из спален на втором этаже, под кроватями стоят медные колокольчики. В них можно позвонить, если будет совсем плохо и больно. Вот, хуже некуда — так плохо. — Только, ради Бога и его ангелов, не надо названивать в него каждый вечер — отпугнешь клиентов, да и мы перестанем приходить. — Ты не обижайся, — добавил Лукрецио, — но если мы прибежим тебя спасать, а там ни крови, ни риска удушения, то в следующий раз нас не жди. — Ладно, понял я, понял, — закивал Сантино. — Только в самом крайнем случае. Есть еще что-то, что я должен знать? — Про форму одежды тебе Камилла сказала, да? — Про сорочки? Да, знаю, только почему бы не носить нормальную одежду во время работы? Ленты, украшения — мужчинам же это нравится? Странно очень. — Это не странно, это благословение, — поправил его Джулиан. — Ты поймешь потом. Это помогает ощущать себя собой: большинство клиентов не требуют снимать сорочку, а так меньше чужой потной кожи на твоей собственной. А после работы, когда эта сорочка падает к ногам, ты надеваешь то, в чем ты снова чувствуешь себя живым. — И все равно… столько условностей, столько правил… По вашим словам, вы словно бы… любите эту работу. Анжело потянулся, как разогревшийся на солнце кот. — Ну да, тут есть ограничения, но те, кто работать не хотят, долго не задерживаются. — О, мадам Веленосо прекрасно умеет перевоспитывать ленивцев, — усмехнулся Джулиан. — Сначала она сажает тебя на ночь в клетку с кроликами, для наглядного примера, а потом отдает в пользование простолюдинам. Обычно хватает недели в обществе немытых тел и почерневших зубов, чтобы ленивец одумался. — И неужели никто из вас не хотел бы вернуться к нормальной жизни? Найти настоящую работу? — Тут неплохо платят, — Анжело потянулся вперед и щелкнул Сантино по носу, — и мы честны перед собой: мы не хотим заниматься сексом с клиентами, и мы им об этом сообщаем. То, что именно это нежелание их возбуждает сильнее прочего — не наша вина и не наша забота. — А что насчет ваших жизней? — не унимался Сантино. — Разве не хотите вы вернуться к своим семьям? — А об этом мы точно не собираемся говорить с тобой! — выкрикнул Валентин. Анжело забрал у него из рук бокал вина, чтобы тот ничего не расплескал. — Ты пришел сюда, считай, вчера, пролез без мыла в «золотую четверку», присел всего на один член, а теперь учишь нас жизни! — Эй, я не хотел прозвучать… — попытался оправдаться Сантино, но его снова перебили. — А кто тебе дал право нас судить? Иди, читай проповеди клиентам, а не шлюхам! Никто из нас не притворяется, как делают в других борделях. Никто не изображает страсть перед клиентами, ты даже не представляешь, как… Сантино, не дослушав, вскочил на ноги, едва не опрокинув миску с апельсинами, и забежал в дом. На террасе разом стало тише. — Ну и истеричка, значит, — негромко подытожил Лукрецио. — Вина еще хотите? Разговор после побега Сантино потек в привычном, томно-флиртующим русле. Джулиан оглядел золотых мальчиков, но взгляд его цеплялся за другие вещи — он словно видел их впервые, другими глазами. Ни мучеников, ни дьяволят здесь не было. Просто люди. Вот Анжело — прима их импровизированного театра, признанный лидер, самый дорогой из золотых мальчиков. Ему никак не могло быть меньше двадцати шести, но пудра и блестящие глаза лани делали свое дело — он не выглядел смешно в роли неопытного мальчика-подростка. Валентин — темная лошадка. Внешность у него цыганская, а история жизни, кажется, трагическая — Джулиану, в отличие от Сантино, хватало такта о таком не спрашивать. Он молод, но глаза у него грустные. Камилла всегда говорила, что грустные глаза добавляют возраста. Сам Джулиан был серым кардиналом всего борделя, и это не звучало, как пустая лесть. Он — любимчик Камиллы, и вопросов о его будущем не возникало ни у кого. Камилла готовила его себе в преемники, но Джулиан невольно задавался вопросом — а на что надеялись все остальные? Что они делали в «Цветах Невинности» — кроме того, что теряли молодость, здоровье и красоту. Мыслей насчет Лукрецио у Джулиана не нашлось. Юноша казался ему пустым — как ореховая скорлупа. Лишь одна деталь отличала его от остальных — то, с каким поразительным превосходством он относился к тем, кто работал на первом этаже. Именно это натолкнуло Джулиана на размышления о смекалке Камиллы, ее мудрости и жестокости. Она разделила двенадцать человек на элиту — четырех «золотых мальчиков» — и челядь, заставила их конкурировать, не заставляя никого открыто. Критерием была внешность и артистичность: Анжело, Валентин и Лукрецио, действительно, были немного красивее и чуть талантливее тех мальчиков, что принимали клиентов на первом этаже, но различие было слишком несущественным. Различие было искусственным и лежало оно глубже. Ни мучеников, ни дьяволят здесь не было. Только работники борделя — с привилегиями или без.