Money, Power, Glory

Lana Del Rey — Wildflower Wildfire My father never stepped in When his wife would rage at me So I ended up awkward but sweet Later than hospitals and still on my feet Comfortably numb but with lithium came poetry And baby I, I've been running on star drip IV's for so long I wouldn't know how cruel the world was Hot fire, hot weather, hot coffee, I'm better So I turn but I learn (it from you, babe) Not to turn into a wildfire

Между Лунатиком и Бродягой на протяжении шести лет была лишь одна договоренность – встречаться каждый день у шалаша после обеда. Друзья не могли передавать друг другу письма или встречаться в поместье, поэтому, если кто-то из них не приходил в убежище без предупреждений, второй мог начинать бить тревогу. После случившегося… Сириус не объявлялся в шалаше семь дней. Семь дней Лунатик сидел на их диванчике, прислушиваясь к треску деревьев и ожидая появления друга. Семь дней он мёрз в старом, поношенном пальтишке, кусая ногти до крови. От матери он получал лишь печальное: «Кажется, сын хозяйки приболел и не выходит из комнаты». Римус прекрасно понимал, что происходило. Бродяга жалел. Он стыдился и ненавидел себя за произошедшее. И когда на восьмой день Луни вошел в пустой и холодный шалаш, не увидев и следа лучшего друга, тело пленила паника и безысходность. Их дружбе пришёл конец, и всему был виной Лунатик, просящий о большем. Как Сириус мог любить его в ответ? Римус никогда не был достоин даже одного взгляда в свою сторону. Как он, бедный сын кухарки, смел просить у Блэка прикосновений и ласк? Как он мог разрушить их дружбу? Детские рисунки на стенах, выцветшие игрушки, склянки с травами и стопки книг… Мальчик уселся на пол и оглядел их укромный уголок, их убежище, в котором Римус провёл лучшие годы. И что-то так ядовито кольнуло при мысли о том, как все просто-напросто развалилось, рассыпалось на части. Осознание того, что уже на следующий день ему было необходимо выйти на работу, столкнуться с другом лицом к лицу, только сильнее заставило сердцебиение участиться. Парень сжался в клубок на полу и ощутил абсолютное бессилие. Забился в судорогах, ударяя по себе кулаками, будто бы в попытках выпустить накопившуюся обиду и боль. Все не могло закончиться вот так.

***

Сириус слишком долго не мог прийти в себя. Присутствие матери, порезы на коже и разочарование в глазах безразличного отца – все это было невыносимо. Но парень готов был примириться с этим и не выходить из дома. Все, что угодно, лишь бы не встречаться с Римусом один на один и не признавать того, что… поцелуй был реальным. Но их близость не была сном или грезами. Это действительно случилось. И больше всего пугало, каким живым, любимым и возбужденным это заставило Сириуса себя ощутить. Будто бы ничего прежде не существовало, ни одно мгновение его жизни не имело смысл. Только тот поцелуй. Абсолютное наслаждение, физическое и эмоциональное. Оно пленило разум и тело, оно вынудило Бродягу пролежать в кровати несколько дней в слезах и горячке. Через неделю мучительной тишины брюнет начал тосковать, скучать по своему лучшему другу. Проснувшись на восходе солнца, Блэк спрятал лицо в подушке и тяжело вздохнул. Это была его вина. Он прекрасно осознавал, что Римус приходил в шалаш, ожидал Бродягу на их месте каждый день, хотел поговорить о случившемся. А Сириус был жалким трусом, оставившим его одного. — Мистер Блэк? В комнату постучались, и Бродяга, в ужасе осознав, кому принадлежал голос, перевернулся на кровати, чтобы взглянуть. Римус вошел в спальню, уставший, измученный, едва живой. Но на нем была накрахмаленная белая рубашка прислуги и поднос со стаканом воды. Как Блэк мог забыть о том, что у Лунатика появилась работа в поместье? — Вы уже проснулись… — проговорил светловолосый, глядя куда-то в пол. Песочные кудри падали на красные, опухшие глаза. И мальчик был самым чистым, самым прекрасным созданием во всем мире. Сердце Сириуса забилось так учащенно, что он потерял связь с реальностью. — Хозяйка просит вас спуститься ко столу. Бродяга непонимающе глядел на друга, облокотившись на локти, и наблюдал, как тот ставит потрясывающимися руками стакан на прикроватный столик. Глаза ни разу не поднялись. — Луни… Это вышло слишком жалобно, но Блэку было плевать. Он едва мог дышать от одного присутствия Римуса в комнате. До этого мгновения он не понимал, как сильно хотел его видеть, как сильно его тело желало вновь оказаться прижатым к другу. — Мистер Люпин, сэр, — холодно ответил Лунатик, все ещё избегая встречи глазами. — Зовите меня мистер Люпин. Я буду внизу, если вам понадобится помощь. И с этими словами парень развернулся, оставляя Бродягу испуганным, растерянным и бездыханным. — Луни, посмотри на меня, пожалуйста, — Сириус присел на кровати, ощущая ком в сухом горле. — Пожалуйста… Римус колебался несколько секунд, а затем развернулся. Его ореховые глаза были влажными, такими уставшими и тоскливыми. Парни неразрывно глядели друг на друга. И Сириус мог поклясться, что ни к одному человеку не испытывал столько трепета и волнения. — Я могу идти, сэр? — наконец прошептал Люпин, будто бы дожидаясь приказа разорвать взгляд. — Я не хотел убегать, я не хотел оставлять тебя одного… — Сириус проглотил рвущуюся наружу дрожь и заправил за ухо прядь пушистых от беспокойного сна волос. — Прости меня. Римус судорожно выдохнул и сжал руками поднос, будто бы в попытках сохранить спокойствие. — Я знаю, я не то, чего вы достоины, сэр, мне жаль, что… я все испортил, — Римус вновь опустил взгляд, и Сириусу захотелось лишь одного: обнять и прижать к себе. — Теперь между нами будут выстроены границы, чтобы мои греховные чувства не отравляли вашу благородную кровь. Извините м-меня… Сириус в ужасе уставился на него, а затем, сам не понимая почему, ощутил прилив горячих слез в глазах. — Прекрати так говорить со мной, пожалуйста, — болезненно прошептал он, и все лицо сморщилось от прилива стыда и страха. — Ты пугаешь меня. — Завтрак уже остывает… Вам стоит поспешить, мистер Блэк. С этими словами Римус вышел за дверь и захлопнул ее, а Бродяга непонимающе покачал головой, сглатывая слёзы. Он думал все эти дни, что испытывать большего стыда, чем за поцелуй, было невозможно. Но, как только он увидел друга, то осознал, что это было вовсе не так. Холод Сириуса всю прошедшую неделю был куда более жестоким поступком.

***

— Вы не видите, что это суккуленты? Их не нужно поливать, глупое вы создание! Крик Вальбурги заставил Сириуса вздрогнуть, как только он вышел во дворик, чтобы выпить зелёный чай перед началом занятий. Женщина вырвала из рук Римуса лейку, заставив того раскраснеться. — Простите, мэм, я мало, что знаю о цветах… — Если вы так мало знаете, зачем вообще взялись за работу? — Вальбурга ткнула пальцем в плечо сжавшегося парня. Они не замечали присутствия Сириуса. — Я понимаю, что вы невежда без должного образования, но ваша мать должна была проинструктировать. Бродяге стало не по себе от того, каким смирением отливали потухшие глаза Лунатика. Это было невыносимо. Вальбурга не смела с ним так разговаривать, только не с ним. — Маман, вас Регулус ищет в доме, — прервал ее злобную тираду сын, кашлянув в ладонь. Двое уставились на него, и Вальбурга вздохнула с раздражением. — Объясни этому неучу, что нужно поливать. Сириус тихонько кивнул, борясь с приливом горячей агрессии. Хоть он и был рад, что Луни не выгнали из поместья, его сердце разрывалось от тоски за друга. Никто не смел так с ним разговаривать. — Это суккуленты, а именно хавортии, у них специальные ткани для запаса воды, — тихонько проговорил Блэк, как только мать ушла. Напуганный Римус не поднимал взгляда. — Их не нужно поливать. — Я уже догадался об этом, сэр, — Люпин отошёл от брюнета в сторону и принялся поливать горшок с сингониумом. — Римус, это синго… Сириус жалобно протянул руку, и светловолосый быстро догадался, что снова неверно полил водой. От чего-то Блэку стало ужасно стыдно, что он продолжал обвинения матери, хотя все, чего он хотел – лишь поговорить. — Хочешь я полью цветы вместо тебя? — предложил он, но тут же пожалел. Римус развернулся всем корпусом, яростно глядя в чужие глаза. — Я знаю, что это сингониум! Не нужно так пристально наблюдать за мной! Бродяга от неожиданности распахнул веки и отошёл на несколько шагов назад. — Извините, сэр, — прошептал Римус, и лейка задрожала в ослабевших руках. — Извините… Я не… Я… Ореховые глаза наполнились влажным блеском, и Люпин отбросил сосуд с водой в сторону, зажав рот рукой. — Римус… Сириус подбежал к нему и крепко обнял со спины, наплевав на то, что они стояли у самого входа в дом. Спрятал лицо на шее друга и успокаивающе погладил по волосам. Впервые за всю неделю Бродяге полегчало. — Прости меня, лунный лучик, прости меня. Римус весь трясся в его руках, но не оборачивался, чтобы его слез не было видно. Всхлипывал и издавал сдавленные, тоненькие звуки. — Оставь меня, Сириус, пожа-а-алуйста, — наконец выговорил он, отпрянув, как от раскалённого железа. Он взглянул на друга красными глазами, и наконец на лице не было маски безразличия и приторной вежливости. — Мне просто нужно выжить в этом поместье до совершеннолетия. Я не притронусь больше к тебе. Никогда. Сириус ощутил поток раскалённой крови, бушующей в венах, испытал заряд адреналина и того, что нельзя было сравнить ни с чем, кроме любви. — Пойдём. Он схватил Римуса за руку и потащил к кустам сирени, что могли бы спрятать их от посторонних глаз. Вдавил спиной в листья, изучая испуганное лицо. Римус хлопал влажными веками, тяжело дыша. Черт, он был похож на неземное существо. Солнечные лучи игрались в золотистых кудрях и делали его черты лица ангельскими. — Сириус… — произнёс взволнованно парень. — Мне страшно, слышишь? — проговорил Блэк шёпотом и взял в ладони зареванное лицо, собрал пальцами слёзы на нежных щеках. — Это я не достоин тебя, а не наоборот. И я… Эти чувства парализуют меня. Я не могу дышать. Я не могу спать. Ты в каждой моей мысли, Лунатик. Что со мной происходит? Люпин судорожно вздохнул, но не отвёл взгляда. — Я ждал тебя… Каждый день ждал, но ты не приходил. — Прости меня… — Бродяга сглотнул, и губы задрожали от волнения. Все его тело парило от желанной близости. — Что нам делать? — Я не знаю, — Луни сделал глубокий вдох, облизывая слёзы на губах, а затем прильнул к руке Блэка щекой. В его глазах стоял такой трепет, казалось, Сириус впервые видел своего друга таким растаявшим и смущенным. — Я тоже не знаю, что со мной… — Твои прикосновения… — прошептал Сириус, вздрагивая всем телом от трепетной дрожи. Их глаза жадно уставились друг на друга. — Как я могу этого хотеть… Ты же мой друг? Люпин покачал головой, будто сам не мог найти ответа. — Я не могу потерять тебя, я готов на любой твой выбор, — прошептал Римус. — Я готов отстраниться, если тебе от этого станет легче. — Я не переживу этого, — пальцы Сириуса блуждали по лицу Лунатика, изучали губы и нос. Вырисовывали линии и контуры веснушек. — Мы скрывали нашу дружбу шесть лет. Мы хороши в этом… В секретах. Римус тихонько кивнул, и его губы расплылись в слезливой улыбке. — Я сохраню наш секрет, обещаю, — Люпин прижал парня пониже к своей груди, словно дитя. — Никто не узнает, Бродяга. Пожалуйста, останься со мной. Брюнет приблизился и растаял в крепких руках. Обнял и вдохнул пленительный аромат леса и полевых цветов. Все его тело изнывало желанием, печалью и таким умиротворением. — Прости меня, что не приходил, — Бродяга погладил его по мягким кудрям и услышал, как ласково Римус промурлыкал, уткнувшись носом в щеку парня. — Я так перепугался. Самого себя и своих желаний… Сириус отпрянул, чтобы вновь взять нежное лицо в ладони и коснулся губами кожи лба, вдохнул манящий запах тепла и мятных трав. — И я, — Люпин сжал его крепче, проглаживая по хлопковой ткани на спине. Влажные губы Рема нашли мочку уха и поцеловали в полость раковины, посылая дыханием мурашки по всей коже. Сириусу прежде было необходимо больше двадцати минут поцелуев с женщиной, чтобы ощутить влечение. Сейчас же он весь извивался, как стебелёк цветка. Сириус не выдержал и сжал родное личико, чтобы поцеловать в губы и раствориться от сладости прикосновений. Губы Римуса были словно мёд и сахар. Цветочный, древесный и пряный нектар. Сириус вздыхал от наслаждения, сминая их своим ртом, и сплетал языки. Влажные, тёплые. Луни тихонько отпрянул, выдыхая прохладно струйку воздуха, что тут же заставила брюнета приоткрыть рот в тихом стоне. — Ты самое чудесное создание, — светловолосый нежно поцеловал его в кончик носа и помассировал подушечками пальцев макушку головы. — Я так долго этого ждал. Бродяга вновь прижался к губам, потянувшись рукой к паху друга и лаская его. От удовольствия и того, как Римус учащенного задышал, Блэк совсем позабыл, какой был день, как его звали, где они находились. Он таял, плавился и судорожно вздыхал. — Сириус? — раздался громкий голос Вальбурги. И парни в ужасе отпрянули друг от друга. Блэк натянул рубашку на брюки, чтобы скрыть возбуждение, и первый выбежал из кустов. Мать шла к нему навстречу с уставшим, раздражённым выражением лица. — Зачем ты сказал мне, что Регулус зовет? Что за очередная глупая шутка? Сириус опустил глаза, пытаясь сосредоточиться хоть на чем-то. Он едва дышал. Биение сердца отдавалось вибрациями по всему телу. Что-то магическое было в поцелуях с Римусом, потому что это заставляло мозг атрофироваться. — Я, видимо, что-то напу-путал, — он почесал нервно за ухом. — Где сын кухарки? — проговорила женщина, оглядываясь по сторонам. — Он ушёл в-в сад… — Сириус махнул в сторону кустарников. — Полить цветы. — Возвращайся в дом, — Вальбурга метнула в брюнета строгий взгляд. — Нечего прохлаждаться, скоро придёт учитель французского. С замиранием сердца парень ожидал, когда мать наконец зайдёт обратно в здание. И облегченно выдохнул. Было слишком глупо думать, что он мог целовать Римуса в нескольких метрах от дома. Если они и готовы были рискнуть ради этих новых, пугающе-волнительных чувств… Это нужно было делать с осторожностью. Но отступать Сириус больше не желал. Он не хотел бояться.

***

В тот же вечер Орион вернулся домой намного раньше обычного. Что было неудивительно, потому что отец пригласил чету Картеров на семейный ужин. Партнера по работе Кристофера, его жену Мередит и дочь… Эбигейл. Девушка выглядела потрясающе в золотистом, расшитом дорогими камнями платье, с темными кудрявыми волосами, забранными в пучок. Ее строгий вид и белоснежная кожа придавали ту холодность, что была присуща настоящим Блэкам. Вальбурга, разумеется, постаралась с выбором. — Веди себя прилично, — мать сжала плечо Сириуса, тут же натянув фальшивую улыбку в сторону прибывших гостей. Бродягу заставили надеть дурацкий бархатный пиджак и забрать волосы. Это шоу было невыносимо, особенно, учитывая, что Римус ходил где-то рядом с подносами и встревоженно разглядывал Эбигейл. — У вас чудесный дом, миссис Блэк, — вдохновенно ахнула Мередит и подошла поближе к Блэкам, чтобы пожать руки. Ее тёмные, почти чёрные глаза уставились с интересом на старшего сына. — Боже, Сириус, как вы выросли! Последний раз я вас видела совсем ребёнком. — Добрый вечер, мистер Блэк, — Эбигейл, которую, наверное уже ввели в курс дела, протянула руку брюнету. Из вежливости парень ее поцеловал. — Добро пожаловать, миссис Картер, — улыбнулся он одними губами и указал в сторону столовой. Его взгляд нашёл Римуса, который надул губы, пародируя утиные черты лица Эбигейл. И Бродяге пришлось сжать кулаком рот, сдерживая смешок. Ужин стал невыносимым испытанием. Потому что Картеры зачарованно глядели на Сириуса, будто бы дожидаясь преждевременного объявления о помолвке. А «невеста» ластилась к нему, задевая руками плечи, спину, смеялась этим глупым визгливым образом, что заставлял морщиться. — Сириус, чем вы хотите заниматься после окончания учебы? — поинтересовалась у него Мередит, когда все уже приступили к десертам. — Я пока не думал об этом, — признался Бродяга. Его дыхание замерло, потому что Луни непринужденно поставил перед ним чашку горячего чая и тут же исчез. — Мне нравится рисовать… И я люблю музыку. Улыбка Мередит превратилась в натянутую линию губ, а отец семейства переглянулся с уставшим от позорного вечера Орионом. — Но это ведь хобби, верно? — Картер усмехнулся, вытер салфеткой крем пирожного с густых усов. — Кем бы вы хотели работать? — Многие зарабатывают на хобби… — Я пристрою его в свою фирму, — перебил Орион сына. — Я думаю о филиале в Германии. Там определённо экономический подъем. Сириус сжал чашку в руках, всеми силами сдерживаясь от пререканий. — Я слышал, что в Германии началось строительство современного флота, — ухмыльнулся Кристофер. — Это напоминает гонку вооружений со странами Антанты. Помимо всего прочего, Германия только и делает, что пытается заполучить новые колонии и сферы влияния. — Давайте не будем говорить об этом за ужином… — прошептала обеспокоено Мередит, будто бы охмеленный муж поднимал запретную тему. — Милая, за этим столом уже нет детей, — Картер с улыбкой ткнул пальцем в пятнадцатилетнего Регулуса, у которого испуганно забегали глаза. — Думаю, мальчики должны знать о том, что надвигается буря. — О чем вы? — поинтересовался Сириус, потому что пресса слишком много умалчивала, а родители вовсе не говорили о политике за столом. — Будет войн… — Хватит! — Мередит перервала его, и руки затряслись. — Никто не осмелится нападать на Англию. — Я мало, что знаю о России, милая, но кто-то же осмеливается нападать на нее, — Кристофер смотрел на жену, как на глупого ребёнка. — Чем Англия лучше? — Сириус, почему бы тебе не провести Эбигейл тур по дому? — вмешалась Вальбурга, желая прервать неприятную дискуссию. Когда сын устало взглянул на неё, мать лишь сильнее сжала вилку в руках. — Хорошо. Он выдохнул в полном бессилии и повёл девушку на выход из столовой. — У вас чудесная кухарка, — произнесла темноволосая, когда двое очутились в гостиной. — Лимонные бисквиты вышли волшебными. — Хоуп самая лучшая, — улыбнулся с теплотой Сириус, присаживаясь следом за девушкой на диван. Мерцание камина отливало на ее коже пугающими оранжевыми бликами. Что-то от этого дискомфортно скрутилось прямо в желудке. — Подобные бисквиты я пробовала лишь однажды. У моей тёти, во Франции, — улыбнулась Эбигейл. — Она ужасно милая женщина. Но, к сожалению, живет совсем одна без детей, со своей кухаркой… Уже вот тридцать лет. — Вдвоём? — заинтересованно проговорил Сириус. И что-то екнуло в сердце от трепетного осознания. — Да… Они словно лучшие друзья, неразлучны, — Эбигейл оглядела темными глазами Сириуса. — Но это ужасно грустная жизнь… Разве женщина может вот так вот просто отказываться от брака? Жить со своей прислугой? Это унизительно. — Может… — Сириус подумал о тёплых губах, о которых не мог перестать грезить весь вечер. О которых вряд ли он когда-нибудь забудет. — Может, она… любит свою служанку? Может, ей не нужен мужчина? — Это ещё хуже, — Эбигейл весело хихикнула. — У моей матери был дядя, Виктор. В 1902 году его арестовали за грубую непристойность на работе, за… половое сношение с мужчиной. Бедняга проходил гормональную терапию, а позже покончил с собой. Блэк медленно перевел на ее хохочущее лицо взгляд, впервые в жизни ощутив желание ударить кого-то, помимо Вальбурги. — Что в этом смешного? — Сириус стиснул челюсти, глядя на девчонку. — Не знаю, но чем надо думать, чтобы целовать другого мужчину? — Эбигейл теперь искривила все своё омерзительное лицо. — Это грустно, то, что случилось с ним. Но человек был психически нездоровым. — Это не был его выбор, — Сириус начинал закипать каждым нервом. — Эбигейл, его посадили за любовь к другому человеку. Это не смешно. — Похоть и содомия – это любовь? — брюнетка неодобряюще вскинула бровями. — Не смейся над тем, чего тебе просто не понять, — выплюнул Блэк слова. — Твой мозг с грецкий орех, видимо, не способен осознать, что у других людей могут отличаться чувства от твоих. — Не говорите так со мной, Мистер! — Эбигейл сорвалась с дивана, и грудь ее начала взволнованно вздыматься. — Тур окончен. С этими словами Сириус поднялся, чтобы проводить девушку обратно на кухню. Он мог изобразить любезность, он мог подыграть в шоу отца и матери. Но он не намеревался сидеть здесь и выслушивать ядовитые оскорбления, от той, на ком он никогда и не намеревался жениться. При мысли, что он будет прикасаться к ней, целовать ее – все тело немело от ужаса. Остаток вечера Блэк провёл в нервном, подвешенном состоянии, только и думая об этих унизительных словах Эбигейл, о рассуждениях Картера про войну, о том, что Луни заставляли бегать с подносами, как мальчика на побегушках. О том, как несправедлив был мир. Как жесток и нечестен по отношению к бедным и тем людям, которые хоть немного отличались от других. К полуночи Сириус наконец возвратился в комнату и повалился в шёлковой пижаме на простыни, уставший и обессиленный. Ему хотелось рвать и метать, а лучше – забыть все произошедшее и притвориться, будто бы ничего и никого в мире не существовало. Кроме Римуса. — Мистер Блэк, можно войти? — в дверь постучались. — Вам нужно поменять простыни… В комнату вошёл Лунатик, будто бы услышав молитвы. И как только он закрыл дверь за собой, то смущённо улыбнулся. — Боже, слава богу, ты здесь! Брюнет сорвался с кровати, чтобы подбежать к нему и крепко обнять. Родные руки тут же прижали его худенькое тело к себе, и почти сразу же где-то под кожей стало теплее, повеял аромат травянистого чая и шоколада. — Ты как? — прошептал Римус, отстраняясь так, чтобы взять лицо Бродяги в свои руки. Тысячи мурашек пробежались по позвоночнику от одного лишь заботливого взгляда. — Это собрание выглядело ужасно… — Я ненавижу их семью, Луни, это унизительно, — Сириус тяжело выдохнул и схватился ручками за рубашку друга. — Эбигейл – это жалкая пародия моей матери. Если бы я и правда хотел на ней жениться, то подписал бы себе пожизненный приговор. Римус печально улыбнулся ему, а затем заправил прядку волос, выпавшую из пучка, за ухо. — Ну, она не так ужасна… — Ты не слышал, что она говорила во время тура! — Бродяга даже задрожал от злости. — Римус, у этой девушки нет сердца. Люпин лишь сделал судорожный вдох и погладил парня по волосам. — Я не отдам тебя ей. — Обещаешь? — Сириус умоляюще прошептал, все тело застыло в приливе любви. — Обещаю. Блэк потянулся на носочках к губам Римуса и жадно поцеловал их, вдыхая родной запах кожи. То, с каким удовольствием и желанием Луни ответил, заставило содрогнуться в экстазе. Их тела вжались друг в друга, не оставляя ни сантиметра пространства. И Сириус потерялся в ласках. Почти агрессивно толкнул светловолосого к стене и вцепился руками в чужие бёдра. — Ш-ш-ш, тише, — тихонько рассмеялся Римус, не разрывая поцелуй. Они сминали губы друг друга так долго и влажно, что голова Сириуса начала кружиться. Это было эйфорическим, неземным чувством. Его трясущиеся руки начали цепляться за рубашку парня, стягивая так, что пуговицы чуть не сорвались с петель. — Что ты делаешь со мной? — прошептал почти жалобно Блэк, целуя и целуя любимые пухлые губы. Ладони Лунатика сжали ягодицы, и брюнет начал извиваться в лихорадочном приступе возбуждения. — Я… мх-а-а… никогда не чувствовал подобного… — Сириус, весь вечер… — Люпин теперь едва стоял на ногах, наваливаясь на парня. И оба чуть не рухнули на пол. — Я думал о тебе… — светловолосый задыхался, постанывая. — Я был рядом каждую секунду. — Ты был рядом, — повторил Сириус, оголяя шею для влажных поцелуев. Глаза закатывались от удовольствия. Блэк схватил тёплую ладонь Римуса и потянул на себя, устремляясь к кровати. Они, не отлипая от губ друг друга, повалились на простыни и растаяли на мягком матрасе. — Если кто-то зайдёт? — Римус вжал брюнета в одеяло и прижался пахом к паху. — Плевать… Бродяге и правда было все равно в тот момент. Он хотел лишь одного: стянуть дурацкую одежду с Лунатика и ощутить жар его кожи. Римус присел на его бёдра и сорвал рубашку через верх, оставаясь перед Сириусом обнаженным, задыхающимся. Его пресс, смуглая кожа и россыпь веснушек на плечах… Блэк заскулил от желания. Он не мог просто взять и кончить в штаны снова. — Сириус, у меня никогда… Никто никогда… — начал шёпотом Лунатик, но брюнет прервал тираду отчаянным поцелуем. — Я знаю, моя луна, я знаю, — Бродяга зарылся руками в волосах и оставил влажные прикосновения на щеках, скулах, шее. — Просто… коснись. И с этими словами они провалились в бездну агонического блаженства. Горячего, тягучего и сводящего с ума. Растворились друг в друге, сдерживая рвущиеся наружу стоны и всхлипы бесконечного удовольствия. И Сириус возгорался каждой клеточкой тела, словно лесной пожар. Когда все закончилось, он едва не разревелся в руках бездыханного парня, целуя его во все открытые части нежной кожи. — Теперь точно нужно менять простыни, — тихонько рассмеялся брюнет, наблюдая за тем, как раскрасневшийся и потный Римус смотрел в потолок, видимо, в попытках осознать произошедшее. — Сириус… — начал светловолосый, и в глазах появилась влага. — Я не думал, что это настолько… Что это так… — Я знаю, — Бродяга заполз на него сверху и укутал одеялом. — Я знаю, лунный лучик. Римус прижал его к себе и засыпал благодарными, чувственными поцелуями по всему лицу, заставляя Бродягу весело смеяться. И они вновь запутались в белоснежных шелковых простынях, обнаженные, горячие и такие молодые.

***

Несколько последующих недель Люпин находился в эйфорическом состоянии, потому что каким-то невообразимым образом друзья незаметно подстроились под новое течение отношений. Гуляли по лесу за руки, поедали фрукты у водопадов, читали книги, засыпая в объятиях друг друга и занимались любовью. Будто бы вовсе и не существовало тех шести лет, что они провели без интимных прикосновений. Будто бы они всегда хотели только друг друга. — Офелия, — прошептал Римус, склонившись над Сириусом так, чтобы обвести лепестками маргаритки розовые губы парня. Они лежали на льняном покрывале на полянке, прорастающей полевыми майскими цветами. Солнечные лучи ласкали фарфоровую кожу Бродяги. И двое парней не могли перестать целоваться. Целоваться. И целоваться. Это все, на что они были способны последние недели. — Серьезно, Луни? Офелия? — брюнет приоткрыл сонные веки, улыбаясь, и взглянул на парня снизу вверх. Римус теперь проводил лепестками по скулам. Кожа сладкая и бархатная, как молочко кокоса. — Из всех героев Шекспира, ты выбираешь ее? — Да… — Римусу вовсе не хотелось спорить, ему хотелось целовать тёплые губы. Он наклонился, чтобы оставить влажные прикосновения на носике. Все ещё не веря тому, что у него была такая возможность. — Смерть Офелии навсегда останется тайной… В какой-то степени ее горе было виной отца. Он приказал ей отказаться от Гамлета, так как она не ровня принцу… Она утонула навеки одинокая... До скончания времен. Сириус поднял погрустневшие глаза на Римуса и зарылся пальцами в мягких кудрях. — Я, кажется, наконец-то начинаю понимать Шекспира, — прошептал он, изучая жадными глазами друга. И Римус не мог насытиться тем, как Сириус теперь смотрел на него. Это было лучше любой фантазии. — Понимаю… Ромео и Джульетту. — Только сейчас понимаешь? — ухмыльнулся Римус, чмокая мальчика в щеку и блаженно вдыхая запах. — В детстве мне казалось это произведение глупым, что все события преувеличены и тошнотворно нереалистичны, — Сириус погладил нависающего парня по спине. — Зачем убивать себя ради какой-то девчонки? Разве это любовь? Но… — брюнет обвёл серыми глазами лицо Луни. — Они по правде любили друг друга, так ведь? Теперь я это понимаю… — дыхание замерло в горле. — К сожалению, из-за общества, из-за запретов семьи их счастье длилось недолго… Они были всего лишь детьми. И все могло бы сложиться иначе, но мир запретил им. Сердце Луни пропустило один громкий удар. Он не хотел думать, что Бродяга сравнивал «Ромео и Джульетту» с ними, это было бы слишком болезненно, слишком трагично. Это было бы признанием в любви. Но взгляд Бродяги был особенно пронизывающим, его тонкие пальцы сжимались на рёбрах Лунатика и притягивали к себе. — Я бы выпил яд за тебя, — прошептал Римус, и это было громче, чем тысяча признаний в любви. Он так надеялся, что Сириус его понимал. — Ты умрешь, и я умру. Губы брюнета расплылись в нежной, печальной улыбке. — И я бы выпил яд за тебя. Римус не смог на это ничего ответить, лишь раскраснелся и спрятал лицо на оголенной груди Сириуса, вцепился пальчиками в белоснежную рубашку. От кожи Бродяги пахло дорогими маслами и свежестью. Всем, что напоминало о доме. И они были совсем одни в этом злом и несправедливом мире. Молодые и влюблённые.