помогу тебе сдаться

«Дождись, милая, все кончится. Дожди видят, как охочусь я».

По ногам стелется густой туман и заливает слоем землю, словно элемент шоу на огромном стадионе. Диане самой начинает казаться, что она соткана из молочной мглы, а ее руки, плечи и тело будто только начинают прорисовываться, постепенно, с каждой секундой приобретая все большую плотность. Взмах кистью для проверки — слушается. Деревья обступили Арбенину, держась на вежливом расстоянии, соблюдая границы личности. Сосны. Диана подняла взгляд — бутылочные макушки касались понурых застиранных небес и слегка покачивались от ветра, которого совершенно не чувствовала кожа. Стволы туман обволакивал, как белоснежной шалью, и уходил куда-то дальше, будто бы спеша окружить весь мир своими призрачными объятиями. Первые шаги Дианы по лесу были беззвучные, словно бы она ничего не весила и шагала не по земле, научившись у Христа. В воздухе застыло беззвучие, устилая слои пространства холодным безвкусным желе. Ни пения птиц, ни шевеления веток, ни даже дыхания не было слышно в этой дьявольской тишине. Лес словно готовился поведать свою тайну и держал театральную паузу, от которой становилось не по себе. Диана начала продвигаться вперед, потому что стояние на месте было еще более угнетающим, чем движение. По коже пробежал морозец, став первым испытанным ощущением, и от этого стало на пару секунд радостно, но это чувство трусливо спряталось, не дав насладиться и вдохнуть поглубже. Диана поняла, что лес не держит паузу, лес боится того, что (или кто) находится в нем, и скрадывает лишние звуки, чтобы не гневить нечто, а сосновые макушки покачивались вовсе не от ветра — их движение было лишь дрожью страха. На плечи вновь упало тяжелое липкое ощущение, что за ней кто-то наблюдает, и эти глаза, этот взгляд с приветливостью гранатомета сейчас покалывал висок. Повернуться правее и посмотреть сил не было совершенно, тело стало весить тонну, а мозг замер в апатии, как под транквилизатором. Арбенина с трудом медленно повернула голову и уставилась меж деревьев, сканируя пространство так тщательно, что могли позавидовать любые приборы. Никого и ничего. Вроде даже отпустило. Диана поддалась резкому желанию побежать, это было всплеском интуиции и импульсивности. Она не знала, сколько она так бежит, усталости не появилось в мышцах, и остановило ее отнюдь не сбившееся дыхание, а чей-то насмешливый смешок, прозвучавший в самое ухо. — От себя не убежишь. На этот раз искать не пришлось, и ноздри защекотал легкий цветочный аромат и отголоски чего-то ненавязчивого тягучего цитрусового. К ней подошла женщина, которую она уже, кажется, где-то видела. Узнала глаза — серые, свинцовые, вечные тучи, спустившиеся над городом и обеспечивающие духоту. В остальном ничего схожего с предыдущей личностью не было. Волосы выбелены до рези в глазах, на ней светлое пальто, свитер и рубашка. Официально. Светло. — Хотелось бы попробовать, — отвечает Диана, разглядывая. Это от нее исходит такой страх, от которого жилы холодеют, а на чужих пальцах играет морозец? — Все это время, Диана Сергеевна, ты бежала на одном месте. В этом вся твоя проблема. Усилия в пустоту, но сколько бесполезной суеты. — Откуда ты знаешь мое имя? Где я вообще? — Мне и положено знать твое имя. Здесь я принимаю все решения. Считай, что мы на своеобразном Пограничье. Между тем и этим. — Что я тут делаю? — А ты не считаешь, что должна быть здесь? Поводов оказаться в этом месте хватает, на самом деле, но только Диана не собиралась умирать. По крайней мере, не в эту секунду и не с этим человеком рядом, от которого по коже шли мурашки армия за армией, не собираясь останавливаться. Страх и притяжение, граничащее с острым возбуждением. — Не знаю, — Диана выдыхает с трудом, понимая, что еще немного, и она уже не сможет говорить, потому что язык переставал слушаться, а в голове шумел мотор. — Ах, ты не знаешь, — голос урчит и растягивает гласные, выжимая из них все соки и только затем отпуская, давая встать на места в словах. — Ну, раз не знаешь, тогда не будем торопить события. Вдруг сама придешь… — ее ладонь уверенным властным жестом опускается Диане на голову и оказывается неожиданно теплой, и Арбенина так же выверенно, покорно опускается на колени, касаясь носом и лбом чужих светлых брюк, а чужие пальцы тем временем перебирают волосы. Страх не вышел, но засел так глубоко, что Диане показалось, что он ушел совсем, а на его место пришел долгожданный покой. Захотелось закрыть глаза и не открывать, пока ладонь лежит на ее голове. — Диана, давай, проснись, мне сказать кое-что надо. Арбенина просыпается от того, что ее тормошит за плечо Лия, а светлый морок рассеивается перед глазами, как ночные лагерные легенды на свечке. — Я к батюшке в церковь собралась. Давай со мной сходишь, он тебе помочь, может, сможет. Грехи свои замолишь. Диана садится на кровати и трет глаза. Сон, несмотря на всю свою сюрреалистичность природы, был очень даже ощущаемым, и эффект присутствия кого-то еще сходит запоздало, с неохотой оттекая от волос и лица. — Чего замаливать-то должна? — хмуро спрашивает Арбенина, отводя глаза. — Вот мне это как уже поможет? Лия садится рядом, успокаивающе прихватывает предплечье — устанавливает доверительный тактильный контакт. — А что с тобой случилось-то, Диан? Ты ради чего или кого сюда приехала? — Чудо я приехала попросить, — буркнула Арбенина и вздохнула почти неслышно. — Не подумала, что чудо еще надо заслужить. — Не верующая? — кажется, в голосе собеседницы было легкое сочувствие. Диана симпатизировала интуитивно этой пожилой женщине, кажется, она была действительно очень чутко настроена к Арбениной и в самом деле хотела бы помочь. Неужели это то неравнодушие, получить которое она стремилась столько времени в Москве, метаясь по клубам, впискам, концертам и постелям. Обладая людьми, она не научилась обладать душами — ее типичное окружение свои давно заложили в обмен на пару тысяч подписчиков в инсте. Даже собственная мать редко казалась кем-то кроме порождения тьмы — она познала техники владения кнутом в таком совершенстве, в каком не знала про существование пряников. Тело Арбениной украшали невидимые полосы материнской любви — и это все. Еще ни один ребенок не погиб от объятий матери, но вот если обнимать кнутом… — Да так. Давно утратила веру, как и многие. Просто жизнь, в которой не нашлось места для надежды на добрую фею-крестную и на ее внезапную бескорыстную помощь в трудную минуту. В наше время эту услугу с набором условий и процентов оказывает кредит. Недешево, но сердито. — И что же случилось, что теперь у тебя нашлось время на поиск чуда? Явно не поглазеть приехала за тридевять земель. Диана зажала внутренний контроль в кулак. Не любила она рассказывать про свою слабость, видя это предательской брешью в собственном теле. Перед глазами предательски маячит прием еще таблеток, чтобы заглушить себя. — Болею я. Ну хорошо, давайте сходим. Все равно уж приехала. — Пойдем. Отец Илья тебя научит как молиться. Снова дорога, от которой веет безнадежностью и лесной тревогой. Самочувствие, как подтяжки, поддерживает утренняя таблетка обезбола. Тонкий щит защиты от реальности. — А вы почему молитесь? — Диане нужно чем-то разрушить тишину, не нарушаемую ни пением птиц, ни шелестом листвы — лишь сдвоенный человеческий шаг. — Да по привычке больше. За здоровье дочки молюсь, за свое. Все жду, когда она ко мне приедет из Ленинграда. Соскучилась очень. — Хотелось бы познакомиться, — отзывается Диана из вежливости, а самой все же невольно интересно — ну и какой выросла та бойкая девчонка со старых фотографий? Снова пустынные холодные коридоры, и Арбениной невольно вспоминается та, в самом конце, с надписями. Попасть туда вновь решительно не хотелось. Но отец Илья, пока Диана перебирала, как четки, свои мысли, появился откуда-то сбоку — смиренный, в рясе, с крестом, с бородкой, все по канону… но такого роста, пожалуй, она не ждала. Лию Давыдовну он узнает, приветственно кивает и обращает внимание на Диану. Ей не понравился его взгляд… Изучающий, испытующий и… спокойно жалостливый. Так смотрит на свинью заказавший ее человек и ждет, когда ее хозяин ее зарежет и принесет мясо. Морозец пробрал кожу до костей — здесь было совсем не лето. Вечный склеп. Они идут вдвоем, и Арбенина вынуждена признать, что отец совладал с эмоциями — сейчас его лицо было образцом флегматизма, что тоже не склоняло к светской беседе. Впрочем, фальшивое участие было бы куда более неприятным фактором. — Ну, Диана, рассказывай, что привело тебя сюда. Что тебя гложет? Диана мнется. Ей все так же не хочется говорить. Психологи ей никогда не помогали в полной мере, и общение с ними не было продолжительным, и после приблизительно седьмого специалиста Арбенина бросила это хобби, предпочитая в дальнейшем оставаться наедине с собой и своими мыслями — худший кошмар психически нездоровых людей. — Вылечиться хочу. У меня рак. Знаю, это невозможно, всевозможные опытные врачи сказали, что поможет только чудо. Мне и посоветовали это место. Только я немного другое ждала увидеть. Отец дернул бровью и свел их к носу. На лбу проявилась засевшая прочно морщина. Он устал от чудес, которые шли уж точно не от Бога. А если это Бог, то… — Помолись. Тебе нужно поверить. Без веры Господь тебя не услышит, если просить будешь неискренне. Молитва должна быть от сердца, молитвенник тебе не помощник. Икона завораживает своей простотой и пережитым временем. Потрескавшаяся, деревянная, намоленная. И она кажется Диане осуждающей. Неловко. Она встает на колени, края камня холодно и больно впиваются в кожу, а Арбенина лишь молча смотрит прямо, на святой образ. Сама себя судит — наверное, это нечестно, это извращение. Она извращенка. Ведь Суд будет там, а какой… Решать точно не ей. Но заслуживает ли она сочувствия и внимания того, кто был раньше, кто старше, мудрее, у кого под зорким глазом миллионы грешников, бесов, страждущих. А здесь Диана просит у Деда Мороза маленький сувенирчик, лишь один — продлить свою жизнь. Ненадолго, хоть на капельку, еще бы десять лет. Многое можно исправить, многое успеть. А то свое время перевернуло песочные часы, а песок быстрый, беспощадный. Диана просит. Капля горячего пота стекает по взмокшему виску. Здесь неожиданно становится жарко и душно, и на секунду Арбениной кажется, что и по иконе бегут капли. Встает. Сама не помнит, с чего бы вдруг начала верить в Бога и в его силы. Икона кажется флегматичной. Где же этот стирательный цех эмоций? Лучше Диане не становится. Впрочем, как она может определить свое состояние, плотно сидя на таблетках? К тому же, попросила она только что и не учла время обработки заявки. Это же не госуслуги. И те временами старательно глючат. Солнце палит уже сейчас беспощадно, а утро даже не вошло в полную силу. Диана болтается возле территории монастыря, Лия уже вышла после своих молитв, а Арбенина задержалась, старательно пытаясь поймать непокорную сеть. Ну не может не быть здесь связи совсем. Так не бывает, планету же всю цивилизовали почти, должен же быть промежуток, где белые палочки все же проклюнутся, а крестик скроется на сенсоре. Диана шатается под кронами деревьев, временами нервно и рассеянно обрывая листву. Телефон мучительно разряжался и беспощадно грелся. Но отрабатывал он лишь пустоту. Звук машины разрезал идиллию, и на этот раз он был, кажется, совсем рядом. Диана отвлеклась, и это оказалось правильным решением. Ниже снова был замечен внедорожник, уже знакомый Паджеро. Автомобиль стоял лобовым к Диане, и та хорошо слышала звук работающего двигателя. Водителя она не видела за стеклом, разобрать можно было только смутный силуэт, а Мицубиси двигаться совершенно не собирался — старательно смотрел во все глаза — только горящих фар не хватало. Это Диану напрягло. На нее смотрели совершенно беспардонно, демонстративно. За ней наблюдали, как за животным в зоопарке. Диана хотела бы спуститься вниз, но понимала как-то на подкорке, что это делать не следует. Но и знаний на тему «что делать?» у нее не было от слова совсем. Отступление мозгу показалось наилучшим вариантом. С этим Диана была не особенно согласна, но смелости пойти в атаку на этого монстра банально не хватило. Шаг в сторону, шаг назад. Машина медленно поехала навстречу. — Что за хуйня тут творится… — голос предательски подвел и вывел из сухих губ фразу почти шепотом, а не уверенным и вызывающим, как ей бы хотелось. Еще пара шагов — и Диана разворачивается и бежит куда-то к монастырю, слыша сзади лишь рев машины. Обернуться она решается только спустя метров пятьсот уже у стен. Вроде бы никого, и тишина заполняется привычным шумом теплого сезона — птичий перезвон, шорох листвы и легкий игривый ветерок. В деревне Диана сразу направляется к дому мента и барабанит в дверь кулаком, не заботясь о собственности. Долбежка была нервной, частой, отнюдь не ритмичной, ее выдержать на слух практически невозможно. А раз Лена не открыла, то, судя по всему, куда-то умотала. И Диана за любые деньги была бы рада составить ей компанию, лишь бы поскорее убраться из блядской российской глубинки. Ан нет — Арбениной кажется, что с каждым днем она все больше погружается в самый центр известных каменных соловецких лабиринтов — тут не только душа заблудится, но и все остальное, что есть в человеке. А больше всего в нем грязи — масса видов, выбирай любую, каждой по глотку. Диана прошлась по деревне. Она выглядела мертвой, заброшенной лет сто назад. И все же… здесь, наверное, кто-то живет. Это не столица с каменным сердцем и протезированными конечностями. За этими думами Диана не заметила, как ее покинула головная боль, оставляя в голове сияющую дыру бесчувственности и чистоты.