помогу тебе сдаться

«Слово за слово, мимо ушей Время пришло, открывай, это я».

— Почему я должна это делать? — возмутилась Лена, чувствуя, как в ее подсознании рождается отвращение, которое сложно скрыть, оно разъедает подкожный жир, стирает броню, накопленную за годы, это кислота, призванная уничтожать все на своем пути примерно как Светлая. — Потому что я так сказала, тебе этого мало? — в голосе сквозит снежной бурей, колючими угловатыми снежинками, которые обязательно будут резать лицо. — Ты мне не госпожа. Почему я должна выполнять эту работу, я тут не одна! — слышится треск в голосе, сухой, хриплый, усталый. — Насчет первого не соглашусь, да ты и сама знаешь, что это не так, только себя еще в чем-то убедить пытаешься, хотя какой в этом уже смысл? Идти тебе некуда и незачем, даже удобно оставаться тут, потому что край у нас необычный, считай, чудесный, — Света ухмыльнулась, и эмоция разрезала ее лицо движением губ, искажая и портя; черты проявились острее, глубже, неприятнее, словно внутренняя тьма, как маленький юркий зверек, выглянула наружу сквозь мимические морщинки, подмигнула и снова спряталась, оставляя снаружи человеческое, не испорченное природными факторами привлекательное лицо. Лена скривилась от внутренней боли, которой располосовано ее сердце изнутри. Раны все не шрамировались, не желая зарастать ни от времени, ни от алкоголя. Забытье не спасало, вся ее жизнь теперь вилась терновым венком вокруг этих Топей, и идти действительно было некуда и незачем — смысл исчез. — И я тебе доверяю больше, чем остальным, — сообщила Света спокойным равнодушным тоном, с каким ведущие с ящика сообщают прогноз погоды. Ее ухмылка исчезла с лица так же быстро, как и появилась, и вопрос оставался неизменным: есть ли в человеке хоть что-то настоящее, не актерское, не нарочитое? — Даже после того, что я сделала? — поднимает бровь Лена, хотя по сути ей плевать, что ответит Света на этот вопрос, Жуковой все равно придется выполнить просьбу-приказ, и редкие вспышки неповиновения были скорее брачными игрищами недоцелки. — Свое наказание ты уже понесла ведь, согласись, — снова усмехнулась Света, и Лене неизменно захотелось стереть это лицо кулаком, как ластиком, чтобы обезличить, чтобы виднелось только настоящее, потому что у этого существа, носящего милую личину, нет и не было ничего похожего на признанные человечеством черты. На ней маска, которой она умело пользуется, а под ней сосущая пустота, вечно голодная, агрессивная, безнравственная, бесчувственная. — Давай сюда, — произнесла Лена мрачно. Слушать чужую игривую нотацию про то, что любое действие рождает противодействие, и все в этом мире имеет свой вес, не хотелось. — Ну вот, и зачем было устраивать сцены? — Света протянула два медицинских красно-белых контейнера Лене, и Жукова взяла, чувствуя тяжесть даже не содержимого, а совершенного греха и надругательства. — А почему сама не можешь-то? — все же решает уточнить Лена, хотя контейнеры оттягивают руки, и края ручек кажутся острыми, впивающимися в кожу ладоней. — У меня свои дела. Точнее, дела и отдых. Могу я себе позволить чуть-чуть отдохнуть и позабавиться? — мурлыкнула Света, склонив голову, а в ртутно-серых глазах блеснуло ожидание удовольствия. — Что, с ней? — поморщилась Лена, вспоминая наглую гоповатую Диану, которой явно руководил страх. Обычно Свету привлекали более мягкие девочки, которых можно было гнуть, как пластилин, не повреждая их хрупкую внутреннюю оболочку психики, и с такими она могла развлекаться очень и очень долго, пробуя на вкус все их эмоции, их готовность заходить дальше и дальше в себя, вытягивать из них жизнь, как сокровенный нектар, упиваться своей властью и уничтожать их медленно, но верно, пока не останется ничего, кроме пустой сушеной куклы, которую и выкинуть не жалко, как использованный презерватив. — С ней. Не с ним же. А что, завидуешь? — Света сама еще для себя не решила, что она будет делать с Дианой. Случай был действительно необычный, и такими девочками она занималась в другом ключе. Но за наркотиками, алкоголем и блядством скрывался талант и искренняя, животрепещущая душа, которой еще по-настоящему никто и не касался, все проходило по касательной. — Боже упаси. Гадюка с жабой, — съязвила Лена и поудобнее перехватила контейнеры. — Я поехала, все. Приятного времяпрепровождения. — Как неожиданно и приятно, — в тон отозвалась Светлая. Надо признать, такое обращение она терпела только от Жуковой, как-никак годы знакомства сказываются, и многое прощаешь. Диана поглаживает на автомате искусственный мех шубы и осторожно зарывается в него носом, пытаясь отследить, услышать, чем пахнет. Немного отдает сыростью монастыря, подгнившими досками и отдаленно совсем запахом чьего-то парфюма, уже распавшегося на отдельные компоненты, которые бы Диана не смогла описать. Немного сладковато, пьяняще и пряно. Не то. От Светлой пахло иначе. Сколько здесь процентов правды, а сколько бреда, вызванного больной головой? Шуба здесь, Диана лежит в кровати, а под ней мокрая простыня. В доме не жарко, словно бы и не лето, а на кухне возится уже Лия Давыдовна. Интересно, сколько она спит? Старики, как они сами говорят, часто страдают от бессонницы. Надо бы выпить таблетку, но… Диана понимает, что голова не болит. Она тяжелая от раннего утра, как будто контузило, но нет той глубинной пожирающей боли. Неужели все произошедшее правда? Какой-то бред или… Чудо? — Диана, доброе утро, проснулась? Завтракать будешь? — Лия Давыдовна заглядывает, и Арбенина сразу вспоминает, как мокрой тряпкой по лицу, кто ее приемная дочь. Хочется спросить больше у самой Лии, но ее вчерашнее поведение… Для нее как будто вообще не было Светы там. Она просто ее не заметила, еще бы немного и сквозь нее прошла, как сквозь надоедливый дух мертвеца, что вот уже много лет не упокоится в своем гробу на дешевой перине. — Буду. Спасибо. Скажите, Лия Давыдовна, а верите ли вы в чудеса? — Диана садится на кровати, тяжело моргает, чувствуя, как загноились за ночь глаза. Приходится невежливо их протереть, но ее жеста как будто и не заметили. — Ну, ты же вот помолилась и тебя услышали, так? Вот это и есть чудо. Ежели в них не верит, то тогда во что? Пойдем, я картошку молодую раннюю пожарила, поешь, и все твои думы на нет сойдут. — Верить можно в чудовищ в темноте, — бормочет неслышно Диана, смотря вслед на Лию, уходящую на кухню, — а чудес не бывает. Бывает займ на время. УАЗ Патриот зачерпывает глубокие ямы с дождевой водой с азартом молодого кобеля, впервые пробующего свои силы, да и водителю каждый раз интересно, заглохнут ли они по пути или нет. Дорога до райцентра раздолбана, покрыта глубокими рытвинами и колеями от крупных тяжелых грузовых машин, а асфальта тут и не было никогда. Дай бог когда-нибудь крупный щебень завезут. Деревья кажутся одинаковыми, будто кусок пленки заел и проматывается снова и снова, но на самом деле это лишь влияние жары и собственной необузданной фантазии. Лес как лес. Майка липнет к телу, неприятно становясь второй кожей на поджаром теле, и хочется ее оттянуть, встряхнуть. Кондиционер не заправлен, а ветерок от приоткрытых окон не дает ни грамма облегчения. Рот по-пустынному сух, и Лена позволяет себе сбавить газ, достать бутылку воды и вдоволь напиться, чувствуя, как потоки целительной влаги стекают по вечно воспаленному горлу прямо к сердцу, освежают, смягчают. Так и лежала бы в воде, как в сохраняющем геле, покачивалась бы на волнах, закрыв глаза, и слушала бы шум воды, и ни жара, ни проблемы не могли бы добраться, пробиться через эту надежную броню. Интересно, почему Насте не жарко? Она едет рядом, молчаливо поджимает бескровные губы, а на ее бледной коже ни одной капельки пота. Коротко стриженые белые волосы, опущенный взгляд, тело спортсменки, которое хочется изучать долго пальцами, касаться кончиком носа сухих изгибов мышц и аккуратно дышать в ложбинки. — Нет, ты представляешь, какая стерва? Я с нее иногда хуею. Прикинь, она занятая, решила с девчонкой развлечься, а я, значит, за нее катайся с этим всем. Я ей слово, она мне двадцать. Пиздося, — выговаривается Лена, с прищуром следя за поворотами изученной вдоль и поперек дороги. Жар заставляет отхлебнуть еще вплоть до желания плеснуть себе на голову и выдохнуть удовлетворенно, чувствуя, как стекают прохладные капельки по коже, ощутить восторг до мурашек. Настя поднимает голову и следит за дорогой. Ее руки оживают, она одной зарывается в свои волосы, а другую высовывает за стекло и хватает пальцами жженый воздух леса. — Ты же все равно везешь то, что она сказала. Или ты думаешь, что если ты сейчас ради приличия посопротивлялась, то в следующий раз поедет кто-то еще? Я вот не думаю, плевать она хотела на твои ужимки, как и на все, впрочем, — Настин голос спокойный, от нее веет морским свежим бризом, когда гуляешь вечером по полупустой набережной, и каменный настил холодит кожу, а ненавязчивый ветерок забирается под белую свободную рубашку и холодит живот и грудь, покалывает игриво. — Именно, ей плевать на все и всех. Даже на относительно близких людей. Она жестока со всеми, и я даже не знаю, кому повезло больше: тем, кого она сметает сразу, как фигуры с шахматной доски, или тем, кого оставила возле себя. — Лен, она ничего не прощает и не забывает, и ты это хорошо знаешь, не уговаривай себя, что все хорошо, — взгляд Настиных глаз Жукова ощущает еще будто бы из прошлой жизни, потому что сейчас ничего такого нет, и все это лишь сфабрикованная иллюзия мозга, желающая уберечь в памяти хоть что-то хорошее, что уже отобрали. — Знаю. Я все понимаю. И до сих пор… — До сих пор не знаешь, сделала ли ты все правильно, потому что ты за это поплатилась. — Я поплатилась самым дорогим. Единственным, что у меня вообще было, а она потеряла всего лишь одну игрушку! — повышает голос невольно Лена, и в нем боль и злость, которые не выместить, не проглотить, не смириться с ними, лишь говорить новым куколкам, что напарница Анастасия пропала, просто пропала, убеждая непонятно кого непонятно зачем, ведь она давно знает, что случилось на самом деле. — Ты… — Я не спасла тебя и не защитила, — твердо произносит Лена, обрывая голос своей иллюзии, эти споры с самой собой не имеют никакой ценности, и можно только прокручивать вновь и вновь в поисках лазейки, которую не заметила в тот раз. Еще одна Света, только эта совершенно обычная девушка, казалось бы, ничего в ней такого за что можно с ней поступить так, как обычно поступает Светлая. Пишет стихи, песни, но она, к сожалению, больна. Приехала в поисках непознанного иррационализма, потому что все логичное и проверенное не работало, не давало никаких надежд на то, что будет получше, потому что становилось только похуже. А когда человек теряет последнюю веру в науку, то он обращается к тем, кто никогда не откажет в надежде на исцеление. Интересно, кто пишет на букинге хорошие отзывы про этот монастырь, что сюда действительно едут люди? Кто-то с надеждой последней, кто-то позабавиться, за компанию, но здесь стабильно появляется народ, всегда группками по инициативе Светлой, всегда их судьба предрешена, потому что Зверь никогда не выпускает из своих крепких лап. Но этой Лена дала новую надежду. Она отвезла ее на станцию. Да, проживет она недолго, но лучше так, чем умереть от псевдообвинений в безнравственном поведении или стать игрушкой на время. Светлая не простила эту ошибку, это предательство. Нет, на время и для вида ничего не сделала, но эти молнии из тучевых глаз запомнятся на всю жизнь, даже пальцы, кажется, искрились микроразрядами тока. Лес зашумел беспокойно, кроны пушистых зеленых деревьев подергивались изломанно, напуганно, но это не было действие пробегавшего шаловливо ветра, любившего взъерошить ветвистые макушки, это была первозданная ярость, распространявшаяся волнами холода и напряжения. Жукова, стоя на коленях, ждала, что ей просто свернут шею, как лисица курице, и мысленно попрощалась со всем, что ей было дорого, пока чужой взгляд выжигал ледяной метелью душу дотла. Затем все успокоилось, и ей сообщили, что еще один такой поступок — и собирать ее будут в спичечный коробок по всему лесу. А затем… Настя с патруля не вернулась вечером. Лена искала по всему лесу, но не нашла ни машину, ни саму Настю. Как будто растворилась в воздухе. Через несколько дней Светлая сообщила, что нашла Настю в глубине леса, она попала в аварию, и пришлось ее доставить в Светину больницу, где она постарается помочь. Вот где был ад, так это тогда, когда Жукова понимала, что ничего не может сделать, только валяться в ногах и умолять помочь так, как временами она помогала своим игрушкам, избавляя от всех недугов и болезней, но здесь… — Я ей помогу, не волнуйся так, — Света мягко смеется и гладит Лену по подбородку, обводит челюсть ладонью, зарывается в волосы, а в глазах неприкрытая насмешка высшего существа, который может оказать милость, а может, как злой Бог, наказать, потому что для него это симс, не больше, и можно измываться сколько угодно над жалкими кристализированными придуманными букашками с нарисованными кривыми рожами. Не помогла. Оказалось, ее уже нельзя было спасти, а мертвых она не воскрешает. Интересно, сколько лжи в этом грустном притворстве, от которого несет кисляком ответного предательства, и желудочный сок удобряет двухметровую крапиву за углом дома, потому что еда не приживается в организме, ему больно настолько, что лезвия садового триммера покажутся лишь щекоткой. Больно, больно, больно. Остался только призрак, тень, которая незримо есть с Леной, с ней еще можно поговорить, но никак нельзя коснуться и узнать что-то новое. Потеряна и не найдется уже никогда. Молодой человек полулежит в кресле, и его состояние предобморочное, он почти ничего не понимает и не чувствует. Так удобнее. Идет забор крови, и этот процесс привычен до отработанных движений. На лбу возле прилипших волос собираются мелкие бисеринки пота, а в комнате пахнет хлоркой и спиртом. — И чего тебе не жилось… — задумчиво тянет Светлая, поглаживая бледно-голубое холодное запястье. — Коуч несчастный, инфоцыган, сидел бы себе в Москве, вкладывался в мелкие проекты дальше в надежде на внезапную удачу, вытягивал бы из людей деньги на своих тренингах. Нет, приехал, потому что импотенция, то ли посмеяться приехал, то ли уверовал, хотя последней в твоей семье верила разве что бабушка и то в удобное для нее время. А всего-то надо было к психологу сходить со своим синдромом ожидания сексуальной неудачи да проработать с партнером все это, а не искать проблемы в теле. А теперь ты здесь и напоминаешь разве что манекен, коим ты и был по жизни: можно нарядить в любые шмотки, как угодно разрисовать, а внутри ты все равно бесполезный пластик. Хоть применение я тебе нашла, будь благодарен. Машинный гудок отвлекает Диану от ковыряния в обеденном супе, и Арбенина сразу встрепенулась, а внутри задрожали провода предвкушения чего-то особенного, зашевелились внутренние мурашки, опустились в низ живота. Пальцы закололо, как в детстве, когда в Новый Год можно было дождаться от матери хоть какой-то милости в виде подарка. Ей не дали веры в Деда Мороза, впрочем, Галина Анисимовна щедрой на ласку не была сроду, поэтому было проще поверить, что в нее вселяется добрый волшебник, чем знать, что мать могла бы быть к ней добра и внимательна без веского повода, но этого не случается. Возле Паджеро ждет Света, скрестив руки на груди, и Диана чувствует в глубине какое-то превосходство над всеми, потому что Светлая к ней приезжает вот так просто, не охотится за ней, а просто забирает и смотрит так, как в первый раз: масляно, собственнически, с глубинной тоской по женскому телу рядом. Арбенина приходит к выводу для себя, что почти ее не боится, а то остаточное, что она чувствует, это почтение перед силой и величием, скрывающимися в небольшой ладной фигурке. — Привет… То есть здрасьте, — выдает Диана, чувствуя себя непомерно глупо. Она разглядывает Свету, на которой почти ослепляющая белизной белая футболка и удобные спортивки. Почему-то она кажется даже в таком обычном человеческом образе больше, чем просто человеком. «Ну, она же и есть человек, не бывает сверхлюдей», — язвит в ухо внутренний скептический голос разума, но Диана его не слушает, она удивлена, что за годы ее жизни разум еще не покинул ее тело как место, непригодное для обитания. — Здравствуй, Динь. Ты мне нужна сегодня. Садись в машину, — Светлая усмехается и ерошит чужие волосы. Диане хочется сильнее подставиться под нагретую солнцем длань, но она сдерживается и наоборот чуть отстраняется, даря Свете ощущение брошенного вызова, но удостаивается лишь снисходительной ухмылки и элегантного движения бровью. Они выезжают снова в лес, и Диана с переднего сиденья рассматривает гладкое скольжение деревьев мимо стекол, автомобиль, как пуля снайперской винтовки, насквозь прошивает живой массив, не причиняя боли, но становясь его необходимой частью. — Что мы здесь будем делать? — интересуется Диана, когда машина останавливается в непримечательном месте на обочине. По мнению Арбениной эта точка совершенно не выделялась ничем, деревья и кусты росли так же густо, буквально в нескольких шагах царствовали бурелом и высокая поросль травы, которую никогда не мял стопами человек. — Я хочу, чтобы ты расставила мои капканы. Ты же их видела, согласись, они же прекрасны? Диана вспоминает острые зубья челюстей смерти, напитанные кровью и страхом, вспоминает мучительную боль человека, не сумевшего преодолеть эту преграду на пути к его свободе. Но игривый сладкий голос не позволит ответить «нет». — Да, запоминающиеся охранники территории, — осторожно отвечает Диана, и Света остается довольна и этой степенью подчинения и принятия. — Ничего, ты привыкнешь, а пока… Света открывает багажник, и там действительно лежат они, игрушки большого человека, которые необходимо установить. Света показывает, как работают пружины, и Диана мелко кивает. Не о такой работе она мечтала, да и охотиться на людей наверняка запрещено. Наконец можно рассмотреть символы на стали получше. С одной стороны изображен снайперский прицел, а с другой… Крест или же снайперское перекрестье, скобка-полумесяц и две крупных точки. Как странно. — А я сама не натолкнусь на капканы? — уточняет Диана больше для внутренней уверенности. — Нет. Потому что я этого не хочу, — улыбка Светлой почему-то кажется такой же острой и опасной, как и те капканы, которые предстоит установить на лесных звериных тропинках, умело замаскировав ловушки листьями, мхом и ветками. — И не заблужусь по той же причине? — Диане кажется, что она играет с огромным зверем в игру, в которой нельзя сделать неверный ход. — Я тебя везде найду. Но ты уж постарайся не создавать мне лишних проблем, у меня их и так хватает. Прозвучало не столько успокаивающе, сколько угрожающе, но других вариантов не было. Интересно, кто устанавливал подобные ловушки до Дианы? Она не первая фаворитка зажравшегося монарха, но интересен сам процесс выбора, ведь ничем кроме наглости она так уж не отличается. Вряд ли ее интересуют таланты, да и откуда ей знать? — Иди сюда, — зовет ее Светлая, когда приглашающий рот последнего капкана растянут в механической улыбке. Голос вроде бы и негромкий, но его слышно сквозь деревья, словно она стояла все это время в двух шагах. Но Света стоит на дороге, а в ее руках самая настоящая снайперская винтовка. Откуда у нее столько оружия, и почему она его держит с легкостью игрушки? — Вау, ебать у тебя примочки, — выдает Диана, с удовольствием охотника изучая смертоносную элегантность оружия. В чужих руках оно смотрится удивительно уместно, и хочется посмотреть, как Светлая его вскинет и выцелит свою мишень в глазок прицела. — Бери, — неожиданно раздается спокойным властным голосом, и Света протягивает винтовку Диане. Оружие тяжелое, и не натренированные руки не согласны принять такую нагрузку, но их никто не спрашивает. — Что мне нужно сделать? — Освободить его. Привязанный к дереву человек в пятидесяти метрах — новая мишень, которую Диана должна освободить от жизни. Арбенина опускает винтовку, не в силах удерживать ее вес, в котором сокрыт еще и вес жизней, которые она забрала, пусть и не сама. Хотели ли этого пули? Впрочем, для этого их и отливают. Для убийств. Бессмысленных и беспощадных. — Зачем? — тихо спрашивает Диана, а рядом с ней вьется искушающий дьявол. — Ты мне веришь? — Света наблюдает за Арбениной, но смотрит ли на лицо или глубже, изучая работу мозга? — Верю, — шепчут покорные губы, а разум сопротивляется, выдергивая из глубины затянувшего болота остатки здравого смысла — с каких пор она стала исполнителем грязных и бесчестных расстрелов? — Ну так поверь: его уже ничего не спасет, мы не можем ему помочь кроме как освободить его от своего же тела. — Не хочу. Это несправедливо, — выплевывает сквозь пелену покорности, смотрит на свою искусительницу, невольно плавится в глубоких глазах цвета зимнего леса, и свое дыхание нагревается пустынным ветром, а проглоченная лава-слюна обжигает полый ствол дерева — горло, вот-вот что-то внутри зашипит, станет больно, и из глаз польется горячий спирт. — А справедливо то, что случилось с тобой? Саркома справедлива? А ты талантливый человек, тебе бы жить да жить. Я хочу спасать тех, кто еще заслуживает спасения. Я считаю, что он не заслуживает его. Его кровь и донорские органы могут быть полезны детям или немощным, которые должны жить. Я изменю эту систему, а ты помоги мне. Всего-то и нужно, что нажать на курок. Нажми. Будь со мной. Диана наводит прицел, Света поправляет стойку, шепотом рассказывает на ухо, что нужно навестись чуть-чуть пониже, задержать дыхание и выстрелить перед выдохом. Выстрел. Тело, привязанное к стволу дуба, обмякает, как мякиш хлеба в молоке. — Снайперов всегда будет двое, — хрипловатый шепот Диане на ухо разрезает полную бархатную тишину, в которой застыл лесной массив, а Арбенина ведет плечами, резко кивает, ставит на предохранитель и кладет винтовку в багажник, сама усаживается, обмякая почти так же, как обмяк труп на дереве. В голове слабо укладывается происходящее. То ли сон, то ли странная игра, из которой нет выхода, нет и сохранений. Сюрреализм. Зато не болит голова. — Ты молодец. Ты мне нравишься, — подходит Света и быстро разбирает винтовку, укладывая ее части в чехол в виде гитары. Диана молча приваливается виском к чужому боку и чувствует, как в волосы зарываются пальцы, массируют мягко, почти без нажима, и сладкая нега разливается по венам, приливает краска к щекам. Вспоминаются и плотские желания, которые Арбенина ощущала рядом со Светлой, и это никуда не ушло. Вторая ладонь оказывается на бедре и чувствуется там приятной теплой тяжестью. Хочется большего, пока позволяют. Диана думает, что это ей позволяют касаться Светы, а не наоборот, потому что чувствует закрытость и холод, запечатывающий тело на замок. Сама хочет изучать, трогать, а не быть музейным объектом, который осматривают эксперты, проверяя на подлинность. Диана тянется вперед и первой касается чужих губ своими. Теплые, чуть сухие. Света отвечает неторопливо, словно зная, что в запасе все жизни мира. Ладони Дианы выглаживают ноги и подбираются к бедрам, а затем и выше, наглея. Арбенина позволяет себе помнить, что у нее было много партнеров, но все это сейчас кажется такой мелочью, что все девки на одну ночь и за пятьсот баксов и за тысячу — просто бездушные намусоленные тряпки, пахнущие паленым Томом Фордом, совсем не элитным блядством и опущенностью. Опущенность пахнет дешевым куревом, жженой резиной, клубничной жвачкой и синтетической шубой. Как хорошо, что сейчас здесь ее нет. Они меняют местоположение, и Диану мягко отталкивают на прохладную кожу задних сидений. Арбенина несогласно фыркает, пытается собраться и встать, но ей не дают на это времени, и пальцы сжимают белоснежную хлопковую футболку, а затем забираются под ткань, судорожно быстро изучая мягкость кожи. Света переходит с поцелуями на шею, и Диане нечем дышать, ее кислород забит цветочным запахом салона и жаром Светлой, которая кусает неосторожно, но специально, ей не нужно сдерживаться и кого-то стесняться; она оставляет метки, не извиняется ни за одну, и Арбенина рвано дышит, царапает короткими ногтями чужую спину. — Поцелуй меня, — просьба на последнем издыхании, нужно, чтобы Света поделилась своим дыханием, которое даже не сбилось, и она усмехается, и в ее губах чудится что-то нечеловеческое, настоящее, буйное, как цветение весной. Она целует и выпивает будто бы до конца, и Диана жмурит глаза, под которыми танец разноцветных искр. Тело раскаляется, как камень под лучами палящего солнца, и Арбенина невольно выгибается навстречу, но Света ее не охлаждает, а уверенно вжимает в сиденье, и ее жар кажется куда более невыносимым, поглощающим. Руки Светлой забираются под футболку, сжимают грудь, пальцы задевают соски, чуть прихватывают, прокатывают меж шероховатых, как кора, подушечек. Жар не удерживается весь, и Диана совершенно безбожно (или же божественно?) течет, ей невольно хочется свести ноги, но Света не позволяет, по-звериному чувствуя слабость и подчинение. Пальцы Дианы зарываются в ежик пепельных жестковатых волос, зажимают пряди и притягивают за затылок к себе. Снова поцелуй, и Арбенина с удовольствием прикусывает ей губу, а затем стонет, почувствовав, что руки самого невыносимого и одновременно прекрасного человека забрались под резинку шорт и боксеров. — Ты будешь моей, — это утверждение, спокойное, холодное и взвешенное, совершенно не соответствующее ситуации. — Да, — соглашается, лишь бы только не лишили контакта, но и… это действительно правда. — А ты? Будешь… со мной рядом? — Буду, обязательно буду, Динечка, куда ты теперь без меня? — она смеется на ухо, прикусывает игриво мочку и мягко проникает внутрь по горячей влаге, заводя сразу два пальца. Диана сначала слегка напрягается, но расслабляется, растекается по нагревшейся коже, обнимает и целует сама заполошно шею, чувствуя на губах привкус пота и древесные ноты парфюма. Движения пальцев сначала мягкие, щадящие, осторожные, а затем более резкие, глубокие, собственнические. Диана отпускает Свету, но та не отстраняется, кончиком носа утыкается во влажный висок. Арбенина подрагивает и рвано дышит, стараясь сдержать рвущиеся с губ стоны, искусывает себе губы до крови, но все равно не получается. Стекла безнадежно запотевают, а Диана дрожит в чужих руках. Вторая ладонь Светлой сжимает надежно бедро. Останутся синяки, но кому какое дело? Большой палец умелыми круговыми движениями потирает клитор, и надолго Дианы не хватает. Деваться от своих кипяточных щек некуда, а Светлая усмехается игриво и облизывает пальцы с веселым хищническим превосходством. Теперь-то все предрешено. Она сказала «да». Диана думает, что еще ни с кем не было таких ярких вспышек под закрытыми глазами, не хотелось отдаться целиком и без остатка. Она жадными глотками пьет воду, пока Света поправляет влажные растрепавшиеся пряди с заботой, с которой кормят перед тем, как отдать на жертвоприношение, и Светлая будто бы читает мысли, качает головой и укоризненно и мягко смеется, завораживая своей красотой до состояния, когда не хочется даже моргать, лишь бы не пропустить ни толики чужой вкусной эмоции. Да. Она на своем месте. Так и должно быть.