Министр

      Гермиона сглотнула, и взгляд Гарри проследил движение по элегантной шее. Между ними сама тишина, казалось, затаила дыхание, а потом она произнесла: — Заставь меня.       Гарри смотрел на нее, задаваясь вопросом — не сон ли это, не привиделся ли ему смысл слов; придумывая, что стоит за выражением ее лица — полным вызова, сильного возбуждения и чего-то, не поддающегося определению. Он мог сосчитать веснушки, чувствовать запах духов, заметить момент, когда выражение ее лица дрогнуло, выдавая настойчивость, грозившую уничтожить его. И сердце завопило под ребрами, приказывая остановиться, отойти, прежде чем он все погубит…       Но он не мог. Не тогда, когда ее взгляд упал на его рот, и она потянулась к воротнику его рубашки, не когда он обхватил ее голову рукой и увидел, как ее рот разорвался от скрытого стона. Все произошло так быстро, и его разум кричал, говоря: «Это Гермиона, это безумие…»       Они поцеловались, и миру пришел конец. Они поцеловались, и комната растаяла.       И, к его изумлению, она целовала в ответ.       Гарри только и мог, что сдерживать себя — чтобы не упасть на колени и не умолять. Но что-то внутри него, что-то необузданное, подлинное и согласное, подняло голову. И он схватил ее, удерживая, прижался к телу. Твердил себе — она цела, она жива. Конечно, жива, какой иначе она может быть, если ее язык скользил по его зубам, а рука дергала за волосы? Он прикусил ее нижнюю губу, эту восхитительную нижнюю губу, и ему понравился услышанный в ответ стон — беспомощный и совершенный, и это была Гермиона, это была…       И, когда она в ответ присосалась к его губе, тихонько хныкая, что-то внутри него оборвалось. Гарри схватил ее, положив руки на ее бедра, и толкнул спиной к столу — и не хватало времени задуматься, не возражает ли она. Потому что она последовала за его движением, оказавшись на краю стола и, каким-то образом, притянув его еще ближе. Так похоже и не похоже на тот поцелуй, который они разделили годы тому назад, отчаянный и нуждающийся…       Он чуть отпрянул назад, ухватил и оттянул в сторону горловину ее блузки, и приник ртом к коже шеи, потом — ключицы. Гарри почувствовал и услышал, как у нее перехватило дыхание — ноги раздвинулись, обхватывая его бедра, и ощутил, как из его горла вырывается хрип — он был достаточно тверд, чтобы вбивать гвозди. Разум не успокаивался, а он продолжал целовать ее шею, касаясь языком местечка под ухом…       Это Гермиона, это…       И ее руки — двигались под его пиджаком, захватывая и дергая рубашку, и Гарри больше всего на свете хотел, чтобы их одежда растаяла, но не решался… он не знал…       Ее рот. Ее рот на его лице, лбу — он вздрогнул от этого, покусывая кожу ключицы, водя подбородком по чувствительному участку, касаясь губами скул и прижимаясь к ней, дрожащей. Дыхание Гермионы — чудесное, прерывистое, и он обнял ее, скользнул одной рукой вверх по ее спине, под ткань блузки, пока не почувствовал бодрящее, мягкое тепло незащищенной кожи. Другой рукой обхватил ее лицо, зарывшись пальцами в ее волосы, и когда их губы вновь встретились…       Он целовал, как будто они умирали, потому что это могло оказаться единственным, оказаться всем, что у них когда-либо случится… Может быть, у него галлюцинации, или сон наяву, или, может быть, он только что умер в ресторане, потому что это никак не могло происходить…       Но оно происходило. Едва Гермиона потянула рубашку, положив руку на его кожу, мозг Гарри замолчал, рык вырвался изо рта, и он рванулся вперед, переплетая свой язык с ее языком и прижимая свой ноющий член к низу ее бедра. Он услышал, почувствовал — момент, когда она вздрогнула и задохнулась от стона, потом ее рука, запутавшаяся в рубашке и притянувшая его еще ближе, потянулась к его руке и сжала бицепс, ногти другой руки царапали его поясницу…       Гарри с трудом переводил дыхание, раскачиваясь на ее теле — мог кончить вот так, смущающе быстро, с ее волосами в руках и ртом на его лице, ее руки притягивали его все ближе и ближе к неистовому обещанию здесь и сейчас…       Затем громкий, внезапный стук, разорвавший тишину: — Министр? Вы тут?       Во второй раз за день Гарри пошевелился раньше, чем успел осознать — и очутился в нескольких шагах от, возясь с рубашкой, с очками, каким-то образом перекочевавшими в волосы…       Позади послышался отрывистый кашель Гермионы, прочищающей горло, затем звуки от поправления блузки, брюк… — Да, Джилл, — голос звучал размеренно, как колокольчик, и на мгновение он впечатлился. — Я здесь.       Дверь открылась, и Гарри повернулся как раз в момент входа в комнату Джилл, бледной и взволнованной. Краем глаза он уловил, как Гермиона выпрямилась, устраиваясь в прохладной мантии собственного авторитета, не выказывая ни грамма эмоций. — Слава Моргане, — сказала Джилл. — Я только что услышала, что случилось. Крейн сломал половину защиты на ДМП, аппарировав в офис Кингсли, чтобы сообщить ему новости. С вами все в порядке? — В порядке, — успокоила Гермиона. — Аврору Поттеру удалось вовремя нас вытащить. Как остальные?       Гарри отказывался чувствовать что-либо, вообще что-либо по поводу того, как его имя звучало в ее устах. Теперь, зная, какова она на вкус, как она… — Боюсь, я не знаю, мэм. Две медиковедьмы из Сент Мунго уже отправлены на место происшествия, и Кингсли сейчас там с подкреплением. Он также хочет, чтобы там появились вы, аврор Поттер, — Джилл повернулась к нему. — Хочет знать полную информацию.       Правильно. Разумеется. Его мозг с трудом и пыхтением дернулся раз, другой… — Конечно, — а затем, всего на мгновение, Гарри позволил себе взглянуть на Гермиону. Она встретилась с ним взглядом, и в воздухе словно пронеслась молния, что-то электрическое и реальное. — Разумеется, — уточнил он, — если вас это устраивает, министр…       Гермиона кивнула. Ее щеки раскраснелись. — Идите. Я могу позаботиться о себе полчаса.       Его мысли закружились, перенося это предложение в далекое и непристойное место, но он заставил себя кивнуть. Затем он повернулся, закрыл глаза и аппарировал, хотя все, чего хотел — остаться.       Гарри приземлился в полном хаосе полуразрушенного ресторана. МПП и другие сотрудники ДМП роились по комнате в поисках улик. Он увидел, что Кингсли ведет обсуждения с горсткой специалистов по магическому ремонту и несколькими медико-ведьмами, ухаживающими за маглами, попавшими под перекрестный огонь. — Гарри! — рядом появилась Резерфорд, воплощенная эффективность. — Ну, наконец-то! Что случилось?       Гарри постоял некоторое время, восстанавливая дыхание. Каждая часть его хотела погрузиться в безумную реальность последнего получаса, перейти от битвы к ощущению губ Гермионы на своих губах — но он не мог, не сейчас. Если он уйдет под воду, то может никогда не всплыть. Так что, Гарри расправил плечи, прочистил горло и сделал свою работу.

***

      Прошел час или два, прежде чем Гарри встретил без страха факты: он не мог бы игнорировать Гермиону, даже если бы попытался.       Но он продолжал действовать: заполнил отчет, заделал разрыв на рукаве, проверил свою команду, проследил за тем, как двух нападавших отвели в камеры, выслушал, как Кингсли отчитал Гермиону за участие в схватке…       Гарри пришлось приложить немало усилий, чтобы не ухмыльнуться в данный момент. Выражение ее лица — не впечатленное — было бесценным. Кингсли знал, пожалуй, лучше, чем кто-либо другой, что Гермиона сможет постоять за себя, если того потребует время и место. «Но, опять же, — подумал Гарри, оглядывая комнату, полную советников, помощников и специалистов, — нужно подавать пример».       Вторая половина дня прошла в медленном, непрерывном плавном движении, и Гарри изо всех сил старался не смотреть на нее. Они не могли уйти, пока не вынесет решение Совет, а до тех пор Гермиона вынуждена ограничиваться своими покоями. Он не упустил, как она вздохнула, напрягая плечи, как смотрела в окно, пока никто с ней не разговаривал.       Конечно, имелись и насущные проблемы. Откуда Спасению стало известно о перемещениях Гермионы, причем достаточно подробно, чтобы организовать фальшивый кухонный персонал? Резерфорд потихоньку просматривала каналы связи, но пока не обнаружила никаких указаний на то, что могло пойти не так. Все коды сохранились, и ни в одном из календарей персонала не обнаружено никаких данных о местоположении встречи. «У нас крот, — только и смог подумать Гарри, и знал, что Кингсли думает о том же. — У нас крот, и как, черт возьми, мы узнаем, кто?»       Ужасным образом, все это служило желанным отвлечением от напоминания о том, что он и Гермиона целовались, прикасались, погрузились друг в друга без какого-либо реального намерения вынырнуть. «Что бы произошло? — задавался он вопросом снова и снова. — Что случилось бы, если бы нас не прервали?»       И что будет дальше?       В конце концов, они снова останутся наедине, как вновь и вновь напоминал предательский разум. Останутся одни, и он понятия не имел, как справится с этим. Что он может сказать? Что он должен сказать? Должен ли он извиниться? Свалить все на адреналин, чувство неудовлетворенности и…? «Но она поцеловала тебя, — шипел мозг. — Поцеловала так, как будто хотела». В этом то и состоял вопрос, не так ли? Поцеловала ли она, потому что он там оказался, или потому что… — Кингсли?       Гарри остановился, не закончив мысль, переключив внимание с Кингсли на Гермиону. С выражением лица, говорящим о возникшей идее, та держала в руках отчет разведки. — Да, министр? — У меня вопрос по одному из отчетов. — Конечно.       Гарри смотрел, как Кингсли подходит к ней, задаваясь вопросом, что она нашла. Он всего час назад прочел эти отчеты, не давшие, несмотря на полезность, никаких указаний относительно того, где и как могли быть изменены зонды.       Взглянув на часы, понял, что уже почти шесть. Какое-то время казалось «почти шесть», но теперь действительно так и было. Встал и направился к Фислвит. — Мы пробудем здесь какое-то время, — пробормотал ей на ухо. — Как только Кингсли уйдет, спроси у министра, не заказать ли нам что-нибудь на вынос. Мерлин знает, что мы съели столько обедов в столовой, что хватило бы на всю жизнь.       Фислвит кивнула, скрывая удивление.       После того, как принесли еду, Гарри стоял и несколько мучительно боролся со своими инстинктами, прежде чем сдался, наполнил тарелку и подошел к Гермионе. Даже если она его убьет сейчас, по крайней мере, будет полная комната свидетелей.

***

      После того, как Фислвит ушла, исчезнув в камине, Гарри обернулся как раз вовремя, чтобы услышать щелчок двери спальни Гермионы. Он замер на мгновение, в ушах звенело от этого звука, а реальность ситуации сомкнулась вокруг.       Они остались одни, и Гермиона закрыла свою дверь. Закрыла свою дверь, а это означало…       Гарри развернулся на каблуках и заставил себя двигаться, не останавливаясь, пока не достиг вершины лестницы. Не останавливался, пока не оказался в своей комнате, пока не закрыл дверь и не наложил муффлиато, пока не скинул пиджак и нагрудную кобуру, и не вытащил телефон.       Через тридцать секунд после того, как он отправил сообщение, телефон зазвонил. Гарри включил громкую связь, сердце заколотилось в горле. — Что случилось? — Тебе не стоило звонить, уже так поздно, мы можем поговорить завтра… — Хватит нести чушь, — голос Сеймур звучал твердо. — Что случилось?       Слова казались неправильными, даже если являлись правдой: — Мы поцеловались.       Наступило долгое молчание. — Все получилось сгоряча, — он поморщился. — Я так думаю. Возможно. Кое-что произошло, и мы спорили, и мы были одни, и она… — она заявила мне, чтобы я заставил ее выслушать меня, — и нас прервали, и я не знаю, что бы случилось, если бы мы не… — Гарри, — долготерпеливый вздох. — Ты говорил с ней? — Нет, — если честно, эта мысль наполняла страхом. — Нет, она легла спать. — Ты не можешь так поступать с собой, — заметила Сеймур. — Даже если произошла ошибка, ты должен услышать это от нее, — она сделала паузу. — Я не хочу, чтобы ты питал надежды. Она права. Конечно, она права — Сеймур всегда права. — И я хочу, чтобы ты подготовился, Гарри. Ты можешь получить не тот ответ, который хочешь. — Ага, — он попытался улыбнуться. — Иногда поцелуй — просто поцелуй. — Да, иногда. Постарайся поспать, хорошо? Все так просто и так сложно. И Гарри винил только себя. Но так ли это? — задавался вопросом, переодеваясь в пижаму. В комнате было теплее, чем обычно, поэтому он остался без рубашки. — Она же потянулась ко мне? Или мне только показалось?       Ничто не могло отвлечь: ни книга, ни несколько десятков отжиманий, ни сложная серия поз йоги, от которых де Сантос побагровел бы от ярости. Гарри лег на кровать, слегка запыхавшись, потирая колено и поглядывая на свой телефон. Одиннадцать, а он еще не спит. Может, следует сдаться, ложиться спать, пока… Щелчок.       Гарри мог только лежать и пялиться, как идиот, когда дверь открылась, и Гермиона вошла в комнату.       Одетая в халатик и атласную ночнушку, почти не оставляющую простора для воображения. — Министр, — сказал он, потому что нужно же что-то сказать, — я… я не знал, что вы встали.       Губы приоткрылись, как будто она собиралась ответить. Но не сделала, предоставив возможность насладиться своим видом — бедрами, обнаженными и роскошными; волосами, распущенными и дикими. И тут Гарри понял, что Гермиона смотрит на него.       Конечно. Она никогда не видела… Гарри выдавил из себя смешок, проводя рукой по десяткам шрамов, с каждым днем все больше напоминавших кожу. — Я знаю, это немного шокирует. Работа у меня такая, — он переместился и сел на край кровати, потому что нужно сделать происходящее более нормальным — он не мог предполагать, что стояние здесь в ночной рубашке что-то значит… — Вам что-то нужно?       А потом, потом.       Гермиона закрыла за собой дверь, звук в тишине — словно выстрел. Во рту у Гарри пересохло, свело живот и что-то теплое потекло по позвоночнику. Он мог только безмолвно наблюдать, как она выскользнула из халатика и приблизилась. В тот момент, когда уже появились сомнения — не сошел ли он с ума, она опустилась к нему на колени и обняла за плечи.       Ой.       Значит, они делали это.       Мгновение, и воздух между ними застыл нерушимо. Гарри смотрел на Гермиону — на лицо, на глаза и веснушки, которые он знал много лет. Он смотрел — и не видел ни капли беспокойства или опасения. Он смотрел — и видел, чего она хотела.       «Я могу дотронуться». Гарри провел руками по восхитительным бедрам, по коже, похожей на грех под прикосновениями. Атлас цеплялся за мозоли, но он не обращал внимания, сжимая бедра и наслаждаясь тем, как дергается ее рот. Потом ее рука провела по его челюсти. — Я полагаю, что у нас есть незаконченное дело. Улыбка вырвалась прежде, чем Гарри успел сдержаться, а потом он уже сдержаться не мог.       Ее шея ощущалась теплой и упругой подо ртом, ноги — под ладонями, после того, как он отодвинул ткань. Ему нравилось, как она задыхалась, нравился изгиб попки, и то, как она выгибалась навстречу. Он целовал линию груди, ключицы, не в силах избавиться от воспоминаний: жгучий образ того места, где цепочка медальона рассекла кожу, оставляя глубокий след, покрасневший и воспаленный. Рана зажила, но все еще помнился поврежденный голос, жесткий шепот: — Просто скажи мне… Скажи мне, чего ты хочешь.       Тогда он не смог. Не смог сказать себе. Но мог сейчас — своим телом, руками, ртом…       И вот так Гарри принял решение. Он может сделать это: стать тем, в чем Гермиона нуждалась, чего хотела. Может любить молча, методично, и позволить ей решать, что будет дальше.       С этой мыслью, приблизив свои губы к ее губам, приказал себе перестать думать.