Министр

— Руководство на себя возьмет Фелиция, — сообщил Кингсли, разворачивая план этажа взмахом руки. — Она хочет небольшую команду, плотное взаимодействие. — Я не могу винить ее, — Гарри взглянул на Гермиону — та листала свой телефон, видимо, не слушая. — Кингсли, — пробормотал он, — можно мне тоже пойти? Я хотел бы поработать вместе с Фелицией. — Конечно, — если Кингсли и удивился, то не показал этого. — Если тебе удобно оставить министра с командой.       Гарри подавил мрачную улыбку. — Да, — и он мог, до поры до времени. Даже если бы подумал… — Позволь мне рассказать новости, тогда мы можем идти.       Он догнал Гермиону как раз в тот момент, когда она выходила из гостиной с грязными тарелками в руках. Она взглянула на него блестящими глазами, локоть ощущался твердым и теплым под его прикосновением, гладким темным занавесом волосы обрамляли ее лицо, и часть его скучала по тому, как они выглядели тем утром — полной катастрофой. Напоминание о прошлом, во многих смыслах. — Министр, — обратился он, — я собираюсь на несколько часов уйти с Кингсли. Хочу наблюдать за финальной подготовкой к рейду, мы не можем допустить ни одной ошибки, — он сжал ее руку. — Вы не против? Роджерс заменит меня, пока меня не будет. Гермиона кивнула, уголок ее рта дернулся. — Конечно, все в порядке. — Вы уверены? — Да. — Гермиона осторожно вытянула локоть из захвата. — Идите. Как вы сказали, всего несколько часов. Гарри кивнул. — Спасибо, министр, я действительно ценю это. — Конечно.       Гарри еще мгновение смотрел на нее, охваченный внезапным желанием увидеть ее, увидеть ее по-настоящему. Но не мог — не сейчас. И вернулся к Кингсли, доставая свою рацию. — Мандрагора, это Боггарт. Пожалуйста, явитесь в резиденцию. — Подтверждаю, Боггарт, — ответил Роджерс. — Через два, прием. — Кингсли, — обратился Гарри. — Касательно моей команды: я сопровождаю тебя в министерство, чтобы проверить процедуры блокировки.       Выражение лица Кингсли дрогнуло, и Гарри увидел момент, когда тот понял. — Конечно, Гарри. Для чего еще ты мне можешь понадобиться?       Несколько часов спустя, смотря прямую трансляцию того, как аврор приближается к заброшенному складу, Гарри похвалил себя за паранойю. Они не могли позволить себе никакой презумпции непричастности — ни сейчас, ни когда-либо. Даже относительно людей, которых он знал много лет. — Ну, вот и все, — Фелиция отошла, потянувшись к своей помощнице. — Они останутся на позиции еще тридцать минут, а затем выдвинутся. — Там нет ничего, — Гарри нахмурился, глядя на экран. — Ни единого признака жизни.       Фелиция покачала головой. — Умеют прятаться, надо отдать должное. — И хорошо делать ноги, — даже сейчас напоминание о собственной неудаче причиняло боль.       Фелиция бросила на него взгляд. — В конце концов, ты это переживешь, Гарри. Поймать его, возможно, ничего бы не дало. «Не с Веритасерум», — она не добавила. — Пришлите мне отчет, как только он будет готов. Конкретно для меня.       Она кивнула, подписывая пачку документов. — Конечно.       Гарри ушел, шаги гулко отдавались в пустых коридорах. В каком-то смысле, он любил Министерство, именно таким — безмолвным, пустынным, внушительным в своем одиночестве. Это здание стало его судьбой, его наследием, его тюрьмой и почти его могилой. Странно думать, что здесь только камень и магия. Иногда он прижимал руку к безжалостной черной плитке, чувствовал под ней мертвую жизнь и пустые обещания, и желал оправдания.       Но сейчас он мог думать только о том, как вернуться в дом на Мэрилебон и к сводящим с ума котам. И, может быть, если очень повезет, Гермиона еще не легла спать. Гарри, потянувшись за летучим порохом, покачал головой. Вокруг в министерских покоях царили тишина и полумрак. — Боже, — пробормотал себе под нос, — я жалок.       Он вышел из очага в лаунж-зону Гермионы и замер от представшего перед ним зрелища.       Гермиона, одетая в самую неопрятную одежду, которую он когда-либо на ней видел, с волосами, собранными в огромный чудесный пучок, в два раза больше головы. Бокал с вином в одной руке, а другая раскачивается в воздухе, отбивая ритм песни, гремящей в аудиосистеме. Он не узнал песню, но это не имело значения, потому что Гермиона Грейнджер танцевала и подпевала. И, судя по всему, понятия не имела о его присутствии.       Прошла короткая вечность, и в какую-то ее часть Гарри задавался вопросом: получится ли уйти камином куда-нибудь, куда угодно. Она тут одна, если не считать котов, смотревших на него со своего места на диване, и он не сомневался: она не хотела бы, чтобы он видел ее такой.       Но, что можно сделать? Он не мог притворяться, не сейчас, не находясь менее чем в пяти футах от нее. И не мог добраться до двери так, чтобы она не заметила.       Гарри смотрел, как она делает глоток вина, и не мог не усмехнуться. Это удивительно: увидеть Гермиону такой — дикой, распущенной и полностью самой собой. «Уязвимой», — пришло понимание, и ухмылка растаяла.       Он должен это сделать — разрушить очарование момента. Она никогда его не простит, если он этого не сделает.       Гарри прочистил горло.       Гермиона обернулась, едва не расплескав остатки красного вина по ковру. На ногах она держалась нетвердо, и Гарри догадался, что опоздал на вечеринку. Его взгляд прилип к алым губам, широко раскрытым глазам, локонам, свободно рассыпавшимся на затылке. Гарри смотрел — и видел все то, что она никогда не хотела, чтобы он видел.       И, может быть…только может быть… Она не кричала и не испепеляла взглядом. Просто… смотрела на него — так же, как он смотрел на нее. Она была сама собой, без стен, правил и напоминаний обо всем, что они потеряли.       Песня закончилась, пластинка чуть потрескивала в прохладном воздухе, и Гарри принял решение.       Началась следующая песня, яркий шквал аккордов. И он, выскользнув из мантии и отбросив ту на широкое кресло, сократил дистанцию, посмотрел Гермионе в лицо и протянул руку.       Прошло мгновение, а затем, к его удивлению, она отставила бокал с вином.       Подошла к нему, положила руку на протянутую, и уткнулась головой в грудь. Что-то внутри Гарри растаяло, и он обхватил ее свободной рукой, заставляя себя двигаться. Он знал, как это сделать.       Они могли танцевать вместе, и это могло что-то значить. Они могли танцевать вместе, и это могло ничего не значить.       «Мы уже делали это, — напомнил себе, ловко ускользая от Каспера. — Мы делали это раньше, мы снова на том же месте. Мы знаем правила».       Но, что толку от правил, если она уткнулась носом в его грудь, и тело ее расслабилось на вздохе? Какая польза от его здравомыслия, его рассудка, если они ором орали, что ничего не будет иметь значения после того, как все закончится? Потому что, рано или поздно, оно закончится — так или иначе. Придет день, когда он больше не увидит ее — такой, как сейчас.       Гарри зажмурил глаза и тяжело сглотнул, вытесняя мысли на задворки сознания. Он не мог позволить себе думать об этом, не сейчас. Не тогда, когда у него есть возможность насладиться текущим моментом.       Песня играла, и Гарри едва ее слышал. Песня продолжалась, и они двигались — в медленном, уверенном покачивании, соответствовавшем темпу их дыхания. И едва музыка начала стихать, Гарри замер, наслаждаясь последними секундами перед тем, как они спасутся бегством. Он сжал ее руку, потому что мог, и потому что это означало, что можно остановиться сейчас, здесь, не идя дальше.       Запись закончилась, наступила тишина, и Гермиона отстранилась. Она не смотрела на него, пока подходила к проигрывателю, останавливала пластинку и выключала прибор. А когда обернулась, ее лицо снова приняло те же знакомые, не вызывающие сомнений, черты. Это ты. А это я. — Я иду спать.       Гарри отказывался чувствовать что-то похожее на разочарование. — Хорошо.       Она опустила взгляд. — Спокойной ночи. — Спокойной ночи, министр.       Слова казались пластиковыми во рту, и он не смотрел на нее, пока она выходила из комнаты. Кошки последовали за ней вниз по лестнице, и стоило двери спальни распахнуться, как лицо Гарри изменилось, и он обратился к Роджерсу. — Значит, все тихо?       Роджерс кивнул. — Да сэр. Это… Гарри поднял бровь. — Сэр? — Роджерс никогда не обращался к нему «сэр».       Роджерс пошевелился, а затем странно улыбнулся. — Прошу прощения. Рефлекс, наверное. — Ладно. Не допускай, чтобы это повторилось, — Гарри посмотрел на часы. — Можешь идти, Крамб должен вернуться через пятнадцать минут.       После того, как Роджерс ушел, Гарри заставил себя пройти через все привычные процедуры: повесить одежду, отпарить брюки и мантию, почистить зубы и надеть пижаму. Затем, дав ей почти полчаса, он спустился вниз, проведя все последние проверки дома. В ее комнате было темно и тихо, и Гарри отвернулся, встал у фасадного окна и посмотрел на улицу. « Ну же, — подумал он, взгляд метался между живыми изгородями, уличными фонарями, дремлющими машинами. — Покажи свое лицо».       Прошло несколько минут. Он отвернулся, задернул шторы и вернулся в свою комнату.

***

      Наступило следующее утро, и Гарри снова сделал все, что следовало сделать: принял душ, побрился, оделся, заварил чай. Гермиона вошла на кухню уже одетой, с собранными в гладкий тугой пучок волосами. Она не смотрела на него, готовя себе овсянку, но тарелку все же подсунула.       Час спустя Гарри получил сигнал по рации. — Министр, — начал он. Она бросила взгляд с того места, где читала магловскую газету на своем планшете. — Кингсли готов проинформировать нас о рейде, если только вы не предпочтете прочитать отчет. — Нет, я… я была бы счастлива услышать это от него.       Гарри кивнул, потянувшись за телефоном. Он догадался, что Гермиона не хотела, чтобы постоянно растущая стопка бумаг пополнилась еще одной. — Без проблем. — Я думала… — она встретила его взгляд. — Я думала, вы сегодня отсутствуете.       Гарри старался не позволить этому себя уколоть. — Позже, министр, — он отправил сообщение Кингсли. — После того, как мы вернемся из магазинов. Учитывая усиленный протокол, будет проще, если вас буду сопровождать я.       В ее глазах мелькнуло понимание. — Конечно же. Оборотка. — Да, оборотка, — Гарри поколебался, а затем добавил: — Как только мы вернемся, Фислвит возьмет все в свои руки, до завтра. — Хорошо.       И что-то мягкое, что-то тихое слышалось в ее голосе.       Кингсли появился через двадцать минут, и все, им рассказанное, только подтвердило то, что Гарри уже прочитал в отчете Фелиции. Но он внимательно слушал и смотрел, как Гермиона усваивает информацию — лицо побелело от удивления, как только она услышала, что захватили нескольких боевиков. — Это удача. И я уверена, что Драко очень рад получить те записи. — Так и есть, мэм. — Кингсли улыбнулся ей. — Возможно, это оно, министр. Прорыв, которого мы ждали.       Гермиона вздохнула. — Да, но мастер зелий все еще на свободе. — Дайте время, министр, — голос Кингсли был нежным. — Никогда не знаешь…       И только через несколько часов Гарри понял, насколько это правда.       Он склонился над Гермионой, прикладывая руки на ее локти, плечи, щеку… сморгнул слезы, желая закричать при виде крови, вытекающей изо рта: — Останься со мной, Гермиона, Боже, пожалуйста, останься со мной…       Что-то булькнуло у нее в горле, а затем рука потянулась к нему. Гарри взял, прижимая холодную ладонь к своему лицу. — Я здесь, Гермиона, я здесь…       Он видел, как она потеряла сознание: глаза обмякли, а затем и тело. Гарри вцепился в ее руку, уткнувшись лицом в шею, прижимая пальцы к коже внутренней стороны запястья. Пульс, тонкий и нитевидный, но все же пульс… — Пожалуйста, — прошептал Гарри, сглатывая волну раскаленной добела, ослепляющей ярости. Он слышал, как ее тело изо всех сил пытается дышать, и это звучало, словно она тонет. — Пожалуйста, только не ее, не сейчас…       Все расплылось, и он потерял себя. Единственное, что осознавал — ее дыхание — все медленнее и медленнее, слабее и слабее. Его пальцы впились в ее запястье, цепляясь за единственное ускользающее обещание жизни. Гарри смутно понял, что его рука покрыта запекшейся кровью, и оставляет ржаво-красные следы на ее прекрасной коже. Ее кровь или его, он не знал.       Руки на его руке, спине, оттаскивающие его прочь. Гарри позволил проклятию вырваться из своего тела и не услышал приглушенного крика удивления. — Гарри! ГАРРИ! — Крамб кричал. — Это из Мунго, ты должен пропустить их… « — Я не могу, — он склонился над Гермионой, пытаясь дышать. — Я не хочу, чтобы она умерла в одиночестве».       Но Крамб прав: колдомедики присутствовали. Так что Гарри, пусть чувствуя внезапную разрывающую боль в ноге, не имевшую ничего общего с коленом, заставил себя двигаться: нужно видеть, что происходит с Гермионой, так как ее скрыли от его глаз.       Крамб стоял на коленях рядом с ним, с лицом, бледным от шока и покрытым коркой пыли от взрыва. — В тебя стреляли, — что-то происходило с голенью, и Гарри захрипел. — Я должен… — он попытался сесть, цепляясь за руку Крамба. — Гермиона… — Они забирают ее. Если ты попытаешься что-то сделать, то сделаешь еще хуже! — Крамб выругался и направил палочку на его ногу — вокруг голени появилась повязка, немного перекошенная. Придется назначить повторный курс по оказанию первой помощи. — Вот, должно хватить, пока они не доберутся до тебя…       Гарри этого не почувствовал. Он ничего не почувствовал, когда вмешались колдомедики и аппарировали его в отделение неотложной помощи в Сент Мунго. Лежа там, пока возились с его ногой, он посмотрел на мрачный потолок и почувствовал, как что-то внутри оборвалось. — Где она… — Аврор Поттер! — колдомедик, бледная и запаниковавшая, пыталась заставить его вернуться в постель. — Пожалуйста, не двигайтесь, я не смогу вас вылечить, если вы… — Она жива? — Гарри едва узнал собственный голос, и только через несколько мгновений понял, что кричит. Лампы вокруг него вспыхнули и взорвались, и на долю секунды снова было колено, это было… — СКАЖИ МНЕ, ОНА ЖИВА… — СТОП!       Новый голос — громкий, рокочущий и абсолютно знакомый, прогремел в ушах Гарри. Через несколько секунд он обнаружил, что его схватил и толкнул на кровать кто-то, вдвое его крупнее. Гарри судорожно глотнул воздух, бесполезно ударив кулаком в гигантскую грудь, и возненавидел то, как де Сантос смотрел на него. — Гарри! — де Сантос практически сидел на нем, лицо полыхало от эмоций. — Давай вылечим тебя, ты истекаешь кровью, как недорезанная свинья… — Мне все равно! — Гарри снова почувствовал всплеск своей магии. — Где она… где… — Она жива, Гарри, — взгляд де Сантоса оставался мрачным, и Гарри попытался заставить себя услышать его слова. — Она жива, с ней сейчас работает Рутерби, заместитель главного целителя. А если ты не соберешься, я сам позвоню Тедди!       Наступила тишина, и Гарри старался не смотреть на пихающихся в дверном проеме колдомедиков — их лица, обращенные к нему, полнились страхом. Он сделал вдох, затем еще один.       Де Сантос кивнул. — Хорошо, — он встал, и Гарри вздохнул с облегчением. — Между твоей ногой и твоим плечом мне понадобится десять минут. Не выделывайся, пока я не закончу. — Ладно, — выдавил Гарри, упираясь в перила. Затем нахмурился. — Плечом? — Да, — де Сантос указал пальцем, не отрываясь от работы над икрой Гарри. — В тебя стреляли дважды, имбецил. Не слышал о щитовых чарах, да?       Смех вырвался изо рта Гарри, прерывистый и мрачный, и он зажмурил глаза. «Рутерби», — скандировал мозг. С Гермионой находилась одна из лучших целителей в мире. И она жива.       Жива, но как долго будет? Что-то кольнуло в ногу, и Гарри вздрогнул. Он словно видел Гермиону, распростертую среди обломков, с искаженным в замешательстве лицом, когда изо рта хлынула кровь… Что бы это ни было, это не было магией, которую он знал, магией, которую он когда-либо видел раньше. И все еще мог слышать тот ужасный булькающий звук, как будто она вдохнула воду. Он знал, что этот звук будет его преследовать долгое, долгое время.       Гарри не был религиозным и был уверен, что не верит в Бога. Но, лежа там, с закрытыми глазами и мыслями об обмякшем теле Гермионы, он мог думать только об одном: «Пожалуйста».