Ветер мое знамя

Фрошер поднимает голову и смотрит на меня с изумлением. - Что? - Я спрашиваю, - поясняю ему терпеливо, - как давно вы дышите коноплей? - Что? - от безразличия не остается и следа, он смотрит на меня широко распахнутыми глазами и вдруг, так резко, что я даже вздрагиваю, буквально складывается пополам от хохота. Я молчу, я видел и такую реакцию на отсутствие зелья. Когда однажды "Звезду морей", на которой я тогда ходил начальником орудийной палубы, буквально в трех днях пути от дома накрыло штилем, один из моих канониров, веселый улыбчивый парень, точно так же постепенно прекратил общение с кем бы-то ни было, и приступы истерического веселья точно так же сменялись у него глухим отчаянием по восемь раз на дню. - Эк его крутит-то! - посочувствовал бедняге судовой врач - Крутит? - не понял тогда я. Доктор вздохнул, глядя на мое недоуменное лицо, и растолковал молодому теньенту, что, оказывается, конопля годится не только на пеньку и масло. Вальдес, всхлипывая от смеха, утыкается лицом в колени, мотает головой, потом поднимает на меня шальные глаза и тут я понимаю, что все мои подозрения разлетаются как осенние листья под свежим морским ветром, что этому человеку нет никакой надобности поднимать себе настроение с помощью дурмана. А Ротгер все не может остановиться, пытается встать из кресла, но снова падает туда, уже почти икая от смеха. Единственное, что ему удается из себя выдавить, это: - З-з-зачем… мне? Глядя на это искреннее, от самого сердца идущее веселье, я и сам начинаю улыбаться, но тут Бешеный неожиданно серьезнеет. - Извини, что сорвался. - Пустяки! - качаю головой я. В конце концов, как любой человек, занимающий командный пост, я прекрасно понимаю, как утомительно быть центром внимания большого количества людей. - Просто это было как-то уж очень неожиданно… - Ну, имею я право на плохое настроение? - снова начинает заводиться Бешеный. - И побыть одному, в конце концов, когда-нибудь? - Это намек? - интересуюсь я. - Не надо! - машет рукой Вальдес. - С одиночеством покончено, по крайней мере, на ближайшее время. О! - замечает он у меня в руках бутылку. - Господин адмирал цур-зее, вы просто возвращаете меня к жизни! А то я тут от тоски выпил уже все, до чего мог дотянуться. - Что у тебя случилось? - поднимаю бровь я. - Могу я чем нибудь помочь? - А, пустяки! - отмахивается Ротгер. - Дела житейские. Как говаривали умные люди, не мне чета: "Если не можешь изменить ситуацию, измени своему отношению к ней…" с другим отношением. За это надо выпить! Господин адмирал! - с насмешливой торжественностью обращается он ко мне. - Вы как вообще относитесь к изменам? - Хм… - в голове помимо моей воли проносятся все те мысли, которые обуревали меня перед его дверью. - Ну, если изменяют не мне, а хм... со мной… то неплохо. - Уговорили! - расплывается в улыбке фрошер. - Буду изменять ситуации с вами. Где-то тут была кружка… - он выбирается из кресла и, не найдя ничего на столе, вопросительно смотрит на меня. Я взглядом указываю ему на пол возле двери. Бешеный виновато жмурится, подбирая остатки донышка. - Да-а-а… Придется по очереди…. Можно бы, конечно, сходить куда-нибудь за новой посудой, то там же… люди… - последнее слово он произносит с непередаваемым раздражением. - Прошу вас, господин адмирал. Я усаживаюсь в единственное кресло, а Ротгер устраивается напротив меня прямо на полу. Пробка летит в камин, и Бешеный, отхлебнув вина, передает бутылку мне. Я не знаю, сколько мы сидим так и слушаем тишину, шипение вьюги за окном и потрескивание дров в камине. В очередной раз, потянувшись взять у меня бутылку, Ротгер меняет позу и устраивается, опираясь спиной на мое колено. Я замираю, как будто боюсь спугнуть осторожную птицу. Можешь гордиться собой, Олле, на сегодняшний вечер ты исключен из списка раздражающих объектов. Кроме своего присутствия рядом, я вряд ли могу еще чем-нибудь ему помочь, но и этого хватает, я же чувствую, как расслабляется его спина, прижавшаяся к моей ноге. Правую руку моментально становится некуда девать и, покрутив ей немного в воздухе, я все-таки опускаю ее частью на колено, частью на голову Ротгера. Возражений не следует и я, набравшись смелости и подкрепив ее глотком вина, уже откровеннее запускаю пальцы в его шевелюру, в которой пляшут огненные блики. Ротгер молчит, но не делает попытки отстраниться, когда моя рука перебирает тяжелые пряди, гладит виски, - только запрокидывает голову так, что она ложится затылком на мое колено, и одним глотком приканчивает вино. - А в Дриксен уцелело это поверье? - он слегка качает пустой бутылкой. - Дескать, допить за кем-то кубок - узнать его помыслы? - Есть, - киваю я. - Ну и о чем ты думаешь? - О тебе, - честно признаюсь я, - о том, что я могу сделать, чтобы тебе помочь. - Зачем? - он полулежит в крайне расслабленной позе, но по тому, как напрягаются мышцы спины, которой он по-прежнему опирается на мою ногу, я понимаю, что ответ его крайне интересует. - Тебе плохо… - пожимаю я плечами. Действительно, что тут еще скажешь. Ротгер открывает глаза и смотрит на меня абсолютно трезвым взглядом, потом переворачивается и утыкается мне в колено лбом. - Спасибо, - глухо звучит из-под завесы волос. Вместо ответа тяну его наверх, усаживаю на подлокотник кресла и обнимаю, позволяя спрятать лицо у себя на плече. Со стороны это, наверное, выглядит довольно пикантно и забавно, но кто нас увидит. Тем более что в моих действиях нет желания, просто человек в такие моменты не должен быть один, особенно такой человек, как Вальдес. Тут он, правда, меня снова удивил: при всей его гордости и тщательно создаваемой маске человека, которому все нипочем, господин вице-адмирал, как оказалось, умеет принимать помощь… Мои руки лежат на его спине, а он дышит мне в шею, размеренно, спокойно. Его дыхание шевелит волоски на моей шее, и непонятно почему, но это весьма возбуждает, вот только этого мне сейчас не хватало... Пытаюсь отвлечься, Леворукий вас побери, господин адмирал, когда-то вы прекрасно владели собой, а теперь стоит рядом оказаться этому непонятному человеку, как все самообладание летит к кошкам, и взять себя в руки не помогает даже самое испытанное средство: перебор в памяти всех пушек Ноордкроне, поименно и с учетом особенностей стрельбы. А Ротгер продолжает дышать мне в шею, ровно, размеренно, и мне становится все жарче, то ли от того, что мы сидим так близко к камину, то ли от того, что тело в моих объятьях прижимается ближе, размеренное дыхание перехватывает, и наконец, подняв голову с моего плеча, он смотрит на меня такими горящими глазами, что я понимаю его без слов. Однако "кабацкая девка" не выходит у меня из головы, поэтому я слегка отодвигаю голову, чтобы лучше его видеть и негромко произношу: - У меня больше не осталось колец. - А и кошки с ними! - шепчет Вальдес, придвигаясь еще ближе и запуская руки в ворот моей рубашки. Улыбаюсь в ответ, накрываю его губы своими. Не самый худший способ бежать от одиночества. На большее вам не стоит и рассчитывать, господин адмирал, вряд ли этот человек пустит вас к себе в душу, впрочем, своей вы ему тоже не отдадите, остается только тело, но оно весьма не против. - Вот почему на Севере делают такие узкие кресла? - шипит Вальдес, пытаясь просочиться между моим плечом и подлокотником. - По закону жанра, я должен подхватить тебя на руки и отнести на кровать, но, уж извини, не дотащу, - усмехаюсь я. - По какому закону? - поднимает брови Бешеный. - О-о-о... - тяну я. - У вас не в ходу душещипательные дамские романчики? Я, помнится, лет пятнадцать назад их пачками изымал из-под подушек младших офицеров. - Пятнадцать лет назад, - усмехается он, - я уже все знал без романчиков. И видимо, в роли добродетельной девицы, доносимой до кровати, придется побыть тебе. - Уронишь, - мрачно предрекаю я. В голове, видимо, как реакция на "девицу", всплывает: "интересно, а каково это - чувствовать кого-то в себе..." - мне по-прежнему интересно, но проверить получится явно не сегодня. Не та ситуация, это явно не то, что нужно сейчас Ротгеру. Тем временем меня действительно подхватывают на руки и, чтобы не упасть, приходится схватиться за его плечи. То ли я исхудал за время плена и болезни, то ли Бешеный сильнее, чем я думал, но до кровати он меня умудряется донести, правда, на нее мы уже падаем. Моя голова, возмущенная таким невежливым обращением, моментально взрывается болью. Ротгер виновато шипит, видя мое перекошенное лицо, придвигается, осторожно подсовывает мне под голову подушку, ладони бережно ложатся на мои виски, осторожно, как стакан, полный до краев, сжимают, гладят, заставляя боль отступить. Меня начинает клонить в сон, но Вальдес, удостоверившись, что боль ушла, переходит к более активным действиям: руки окончательно вытаскивают рубашку из-за пояса, с меня стаскивают сапоги, я было пытаюсь подняться и помочь, но Ротгер бормочет: "Лежи!", прижимая меня к кровати. Когда он вновь ложится рядом, абсолютно обнаженный, у меня уже хватает сил приподняться ему навстречу на локте и притянуть к себе, освежая в памяти вкус его кожи и упругость мышц под моими руками. Он протестующе мычит, когда я провожу рукой по внутренней стороне бедра, не касаясь возбужденного члена. "А форштевень-то у меня покруче будет", - усмехаюсь я про себя, накрывая его ладонью. Не знаю, что приходит ему в голову, но он в этот же момент фыркает и захлебывается собственным смехом, когда я сжимаю большой и указательный пальцы в кольцо. - Подожди! - шепот-выдох теплыми мурашками отдается на коже, Ротгер резко отстраняется и начинает буквально срывать с меня одежду. - Мне так… мало! - Судя по звуку, мой ремень падает где-то возле камина, надеюсь, что возле, а не в нем. Маленькая заминка, пара минут, которые я путаюсь в сбрасываемой рубашке и белье, а потом - прикосновение кожи к коже. Вальдес, как обычно, теплый, как надраенная медь на солнце, и я отогреваюсь в его тепле, забывая напрочь о том, кто мы и где находимся. Такие, как мы, люди, у которых сердце бьется в ритме прибоя, прекрасно знают, что ни вчера, ни завтра жизни нет, она есть только сейчас и глупо отказываться от ее подарков. Губы Вальдеса тем временем скользят по моему телу все ниже, он трется щекой о мое бедро, на мгновение прижимается к моему члену, слегка дует на головку, меня уже начинает трясти, а он, прекрасно все понимая, нарочно не торопится. И только когда я не выдерживаю и сам вскидываю бедра ему навстречу, он с видом "ну хорошо, уговорили" обнимает меня губами. Сжимает крепко и начинает двигаться вот так, преодолевая сопротивление. Одна его рука придерживает меня за бедро, другой он ласкает себя. Леворукий и все его кошки! Я не знаю, кто у него был до меня, и правду ли говорят, что командиру хексбергского корпуса удалось заполучить в постель закатную тварь, но доведись мне встретиться с его предыдущими любовниками, от всей души сказал бы спасибо. Когда по ногам начинают бежать знакомые мурашки, предвещающие разрядку, он поднимает голову и облизывает блестящие губы. В глазах пляшут огоньки и, глядя в них, забываешь, что ему уже почти сорок, а я так и вовсе, страшно сказать, разменял восьмую круга…