The end of infinity with you

Летний ветер врывается в почти пустой класс и играет с полупрозрачными занавесками. На расстоянии десятков ли не слышно ничего человеческого, демонического — тем более. Здание опустело еще час назад, занятия закончились. И только двое все еще оставались в огромном здании, потому что захотелось. Ибо один заснул, а другой предпочел подождать его пробуждения. Ли Цзинлун вздыхает и откладывает учебник. Он уже не помнит, какой именно. Взгляд с тонкой мягкостью скользит по заснувшему на его столе юноше с нежно-розовыми, словно свежая сладкая вата, рассыпавшимися по рукам длинными волосами. Ветер играется и с его распущенными прядями, перебрасывая верхние, такие непослушные, в собственном известном ему ритме. Кажется, юноша снова потерял в каком-то коридоре резинку для волос и Ли Цзинлуну придется дать ему еще одну из собственных неограниченных запасов. Ведь Хунцзюнь постоянно теряет их. И смеется, говоря, что совсем не знает, где резинка выпала на этот раз. Когда-то, вспоминает Ли Цзинлун, он также смотрел на спящего на его маленькой детской парте Хунцзюня. Пухлые, но от того нежные и чуть ли не воздушные, словно только приготовленные безе, щеки были чуть спрятаны в тонких локтях. Обычно радостно обозревающие весь мир как какое-то небесное чудо глаза нежного медового оттенка были прикрыты, казалось бы, на одно мгновение, но вот уже детское дыхание стало тихим, едва слышимым. Хунцзюнь дышал размеренно потому что задремал, а Ли Цзинлун — потому что боялся потревожить его сон. Он казался беззащитным, но чутким. Словно даже долгий взгляд мог потревожить его. Но Ли Цзинлун не отвернулся к окну, где как раз шелестели пышно цветущие деревья на летнем ветру. Он почти не моргал. Казалось, так пролетели часы, десятилетия, а то и целые эпохи, а один так и не проснулся, а другой — не отвел взгляд. И только медленно-медленно протянутая рука свидетельствовала о том, что застывшее мгновение вновь обрело способность плыть сквозь пространство. Бледная маленькая рука казалась такой правильной на фоне розоватых волос. Когда кто-то другой проводил по его голове, это казалось чуждым и даже в какой-то степени отвратительным. Сладости пачкаться не должны, так думал Ли Цзинлун, поглаживая с предельной осторожностью кончики прядей. Длинные ресницы закрытых глаз дрогнули, а вместе с ними и Ли Цзинлун. Рука рефлекторно отдернулась. Тепло на кончиках пальцев, казалось, слетело порывом нового ветра, а ощущение сладости во рту тоже будто исчезло. От окна веет прохладой, и замершее тело Ли Цзинлуна медленно поддается порыву ветра. Или же собственному. Он слегка склоняется вниз и чуть ведет носом по макушке юноши, едва-едва касаясь губами прядей волос. В детстве он мог позволить себе провести лишь по отросшей челке и тогда был даже горд собой. Волосы пахнут ванилью и клубникой. Хотя раньше казалось, что рыбный смрад был единственным присущим юноше запахом. Легкий вздох, что колыхнул пряди, сам собой вырывается из груди, когда уже взрослая чуть озябшая ладонь ложится на шею юноши. Большой палец по привычке оглаживает нежную, когда-то пухлую щёку и чуть трёт оправу очков. В них глаза Хунцзюня кажутся еще более выразительными и блестящими, когда заглядывают будто в саму душу и сердце. Другая же рука с ощутимым трепетом ложится на тонкую талию и слегка сжимает сквозь ткань чуть помятой белой рубашки. Хунцзюнь тёплый. Ли Цзинлун прикрывает глаза, застывает в таком положении и чувствует, как собственные руки согреваются. На душе расцвело то самое лето из воспоминаний с его прохладным ветром, ароматом недавнего дождя и мокрой из-за него травы, щебетанием воробьев и подслащённым чувством детской влюбленности. Под действием охвативших эмоций губы сами собой сильнее прижимаются к ванильно-клубничным волосам. Закрытые прежде ресницы вновь дрогнули. Заспанный медовый свет озаряет помещение лишь на долю секунды, прежде чем сосредоточиться на дёрнувшемся кадыке напротив. Знакомая прохлада сосредоточилась на талии и шее. От едва заметного, словно прикосновение стрекозы к поверхности воды, мягкого поцелуя на макушке и до самых глубин подсознания нежными волнами разливается теплое чувство, заливающее собой все воспоминания и мысли о прошедшем летнем сне. Увлажненные глаза расширяются чуть шире и уголки губ приподнимаются в сладенькой улыбке. — У тебя снова холодные руки. — Мгм, знаю. Ли Цзинлун медленно отстраняется от лениво приподнимающегося юноши. Но руки не убирает, а глаза от приподнятых в улыбке губ не отводит. Медовый взгляд встречается с мягким тёмно-серебряным и замирает на долю мгновения. Согревшийся большой палец вновь водит по щеке, задевает скулу и оправу очков, что тут же откладываются на другой конец стола. Особо сильный порыв ветра с силой поднимает занавеси на больших окнах и вносит в помещение ощущение надвигающегося летнего дождя, но при том упрямые солнечные лучи освещают слившихся губами и всеми десятью душами молодых людей. Движения в поцелуе нежные и не спешные, словно все еще сонные. Но даже так вкус слаще всех пирожных и десертов вместе взятых растекался по всему рту, а оттуда во все потаенные уголки тела и сердца. Ли Цзинлун проводит непрерывную линию с талии, по спине и до самой шеи рукой, где на манер другой ладони зажимает лицо юноши и целует глубже, проникновеннее. Хунцзюнь же жмурится с заметным довольствием и языком погружается в сладостную пучину. Словно в попытке проглотить, как те купленные мужчиной пирожные с заварным кремом не так давно. Бледная, словно разлитое молоко, шея наливается теплым румянцем, ровно как и заспанное лицо. Пальцы же зарываются в мягкие темные волосы и тянут ближе к себе, пока собственные губы с нежностью оттягивают нижнюю напротив. Оба выдыхают что-то о любви в перерывах между более разгоряченными поцелуями. Ведь никто из них не заметил, кто первым использовал зубы, а кто — не сдержал дразнящий стон. Контакт растопленного медового и мягкого тёмно-серебряного взглядов после задерживаются дольше обычного. Мгновение этого танца взаимных чувств для обоих останется желанным воспоминаем на оставшиеся десятилетия, а то и целые перерождения. Но прямо сейчас сладость на губах кажется лишь мелким напоминанием о давнем лете и начавшемся мелком дожде за окном. Хунцзюнь зонт не взял, но зато Ли Цзинлун чёрный пиджак всегда носил. . .