Правдивая история о королях, рыцарях, дамах и одном патологоанатоме, и обо всем, что с ними было

В жизни Торина все было так хорошо, что аж тошно. Ланселот был его парнем. И они даже целовались, мать его, они целовались! Он заезжал за Лансом домой, забирал под неусыпным взором семейства то посидеть в баре, то на футбол… даже в кино, он, взрослый мужик, водил своего парня в кино! А еще он приезжал гулять с Ланселотом и его сестрой. У него уже в ушах звенело от желания, а Ланселот только улыбался. Мать его, он улыбался и выжидал. Отношения развивались, стоя на месте. Страшная штука любовь. Особенно если она так отстраненно улыбается и в разгар поцелуев мягко отстраняется с очередным «Торин, я не хочу спешить!». А чего он вообще хочет? И хочет ли? Торин чертыхнулся и набрал номер. – Привет, я заеду? – Привет, сейчас неудобно. Мы с Гвейном чистим авгиевы конюшни. – А что он сам не чистит? – Кто? – Авгий этот. Мать его, он ржет. Что он ржет? – Ты чего так разошелся? Привезти водички? Охладишься, а? – Торин, мы в будущем приюте для мелких животных. Гвейн купил бывшую фабрику, не знаю, что здесь производили и кто жил, но это жуткие трущобы. Не нужно приезжать. – Не хочешь меня видеть? Или твой дружок? Молчит. Вот ведь сволочь. – Чего молчишь? Ланс, ну я не могу так. Ты же не пускаешь меня в свою жизнь, ты же отгораживаешься и… ладно. Ты вечером с сестрой пойдешь гулять? Опять молчит… что он сказал–то? Он что ему, мальчишка, как эти его друзья? – Прости, я провод держал зубами. Барбара увезла Джуди бабушке. Так тихо дома. Мы на выходные поедем в Корнуолл. О как! Приехали. В жопу выходные, в жопу все! Какая они к хренам пара, если вот так буднично звучит, мол, я уезжаю, а ты делай что хочешь. – Понятно. Ну ладно. Приехать за тобой? А, к черту. Ты ж до ночи. Занят. – Кстати, если ты не занят, отец сказал, что будет рад, если ты присоединишься к нам, но я боюсь… – А ты не решай за меня! Я хочу! Даже если поедут все твои приятели! И твой Гвейн! – Нет, ты так грохнешься! Подожди! Гвейн, дай я… прости. Он рухнул. Со стеллажом. Что ты хотел сказать? Поедешь? Да, Гвейн сможет, у него дисквалификация, очень кстати. – Да! – Завтра твоя смена? – Я приду. – Увидимся. – Что, все? – Я очень буду ждать завтра. Твою мать. Он издевается. – Говори адрес. – Что? – Где ты, говори адрес. Я приеду и помогу. Ну? – Гвейн, он хочет приехать. Пусть? Копенгаген стрит, 15. Торин нажал отбой. – Ланс? – Ага, вижу, сейчас подниму. – Ланс, ты мой друг. – Пожалуйста, Гвейн, не продолжай, мне страшно. – Не верю. Ты только себя боишься. Почему ты не рад тому, что сейчас сюда приедет твой любовник? Гвейн поднял стремянку и повернулся. Ланселот смотрел в пол. – Молчишь? А чего молчать–то? Торин – мужик, который даже у меня мурашки вызывает и желание отдаться в разных позах. Уверен, это нормальная реакция половозрелой особи на такого самца. У тебя же есть возможность использовать его с утра до ночи, а ты стоишь и губы дуешь. Ланс, да ты что? Он тебя не прет? Ланс отвернулся, взял тряпку и принялся драить стену. – Не, ну поговори со мной. С кем еще тебе поговорить–то? С Перси? С Артуром? Или отец, который в мужиках еще более стерилен, чем в женщинах? Они бестолочи. Если проблема есть, а я вижу, что она есть, только я могу помочь ее решить. Тебе нравится твой Торин? Ланс посмотрел на друга прямо, кусая губы. – Да, он мне нравится. Иногда так, что я думаю, что пропадаю. – Отлично! Мы сдвинулись! Тебе говорили, что ты весь в папашу? – Нет! – Я говорю! Редкостной упертости типы. Скорость мышления – как у моей черепахи, только медленнее, чем ее же скорость движения. – Гвейн, давай убираться молча, – попросил Ланселот. – Если ты не хочешь со мной говорить о своих проблемах, положи тряпку и убирайся! Молча! Я с твоим Торином поговорю. Может, он не такой осел! – Гвейн, а тебе не приходило в твою опытную голову, что люди бывают сложнее, чем твои представления об их проблемах? – Приходило. Но то люди, а не ты. У тебя одна проблема: ты хочешь, но не знаешь как! – Черт! Ты не видел его член! – Да ладно?! – Гвейн, мы же моемся вместе! Это же черенок от лопаты! У меня при мысли о том, что он в меня… черт, где вода? – В ведре! – Да попить! – А… бутылка у меня в кармане куртки. Ну, а ты скажи ему, что сам хочешь его трахнуть. – Я что, похож на самоубийцу? Иди в жопу со своими советами! – Ок, давай, я дам ему и расскажу тебе, каково это? Что вылупился? Детка, нет тех экспериментов, которые я не проводил, пока не понял, с чего именно меня прет. – Я не понимаю. – Ланс, тебе сколько лет? Ланселот покраснел. Он почему–то понял, что сейчас скажет друг. – Тебе что, опыта не хватает? Пусть действует пальцем, а ты ему отдрочишь. Руки, вот же они! Руки у Гвейна были красивые. Сильные. У Торина ладонь была сделана под молот, топор, лопату. У Гвейна – под меч или кинжал, не к месту подумал Ланс. – А рот? Вы что, только целуетесь? И все? Посмотри, на меня, Ланс, ты и этот громила только целуетесь в губы?! Нет, я, конечно, думал, что существуют извращения, которых я не знаю, но что я о них узнаю от тебя?! Это за гранью! Ланс посмотрел куда–то в сторону. Разговор ему не нравился. И вообще, многое не нравилось. И домой захотелось. – Послушай меня, Гвейн. Ты сейчас заткнешься и не пикнешь, пока мы с Торином не доделаем здесь все и не уйдем, ладно? Ты меня выбесил, понял? – Допустим. Но разговор мы не закончили. – Я закончил. Гвейн ухмыльнулся, шагнул к Лансу и резко сунул руку ему между ног. – А Торин тебя щупает? Вот так? Ланса пронзило током от пяток до ушей. Каким–то острым электрическим желанием, отнимавшим способность думать и сопротивляться. Ткань джинсов, направляемая рукой Гвейна, терла кожу в паху, а пальцы Гвейна сжимали этой тканью его яйца, и это было неожиданно и сносило крышу повтором ощущения из ранней юности, когда старшие ребята тискали младших, и это было то ли игрой, то ли нереализованным томлением. А сейчас придет Торин, как давно в школьном коридоре, единственный раз, когда его скрутили и он до одури боялся появления школьного инспектора. И не понимал, снижает этот страх его жар или наоборот раздувает его. – Ты что? Больно! – завопил Гвейн. – Если ты еще раз вздумаешь проверять, гей я или нет, если ты еще раз решишь выяснить глубину моего опыта, я тебе ноги переломаю. Гвейн потер ухо и сел на пол. – Без предупреждения, да? – Я предупредил. – Нет, потрогаю и спрошу без предупреждения. Тебя же надо образовывать. Все еще хуже, чем я думал. – Привет. Что у вас тут происходит? – Он второй раз грохнулся со стремянки. Давай поднимайся, вот моя рука. – Рад, что ты принял мою поправку, – блеснул зубами Гвейн. – Ты б холодное приложил, ухо вспухло, – Торин смотрел внимательно, и, казалось, не особо верил в версию о коварной стремянке. – Так пол каменный, – пожал плечами Гвейн, – не страшно! Я привычный. На матчах и тренировках не такое случается. – Понял, – Торин снял куртку и засучил рукава, – а что вы эту перегородку не сломаете? Я так понимаю, вольеры встанут у стены? Их без перегородки можно будет сделать больше. – Не зря Ланс тебя ждал! Нам тут остро не хватало мозгов и практической хватки. – Как всегда в дежурство Перси, – улыбнулся Ланселот, – пойдем, покажу, где лежат лом и инструменты. – Ага, и не торопитесь. Осмотрите их повнимательнее, а я за пивом метнусь, – подмигнул Торину Гвейн, схватил свою косуху и убежал. – Вы подрались? Из–за чего? – Я дурак. Он прав, но ты ж понимаешь, собственные ошибки напрягают. – Угу. – Что ты так смотришь? – Твоя ошибка – я? – Нет, – Ланселот положил руку на живот любовника, – ты моя удача. Но я должен научиться с этим жить. – Тогда я могу тебя поцеловать? – Нет! Пожалуйста, давай закончим, а потом, – Ланс улыбнулся, – поцелуи и, может, еще чего. – Так что ты стоишь?! Тащи мне лом, я превращу эту коробку в дворец!