Правдивая история о королях, рыцарях, дамах и одном патологоанатоме, и обо всем, что с ними было

Тишина в поместье отца никогда не была окончательной и бесповоротной. Всегда существовала какая–то уступка. В охотничий сезон где–то вдалеке трубил рожок, вдруг лаяла собака; или скрипели доски и можно было бы даже подумать, что в одном из коридоров живет привидение. В конце концов, оставались еще птицы. Стоило ночи только чуть разжать кулак на горле какой–нибудь птахи, как та тут же пробовала голос. Темнота вроде бы царствовала безраздельно, а птицы уже начинали сообщать о скором приближении утра. Ланселота, впрочем, это не беспокоило. Он открыл глаза лишь тогда, когда рассвет перешел в уверенное, бескомпромиссное утро. Спустившись вниз, Ланс обнаружил, что бабушка с Джудит отправились на прогулку, подарив родителям еще несколько часов безмятежного сна. Сам же Ланселот не умел спать долго. Он хотел сварить себе кофе, но неожиданно достал из холодильника бутылку и налил себе молока. Стакан в его руке светился в утренних лучах. Ланселот смотрел на него и чувствовал, как от макушки по плечам и вниз по спине разливается спокойное блаженство, из тех редких чувств, которые охватывают лишь дома, когда ты спокоен и ничем не тревожим. Он отпил глоток, поставил стакан на стол и пошел в комнату Торина. Открыв тихонько дверь, он заглянул внутрь. Тяжелые занавески не были задернуты до конца, и в щель между ними проникал острый утренний луч. Торин спал на боку, подложив руку под голову, его волосы почти закрывали лицо, поэтому Ланселот не рассмотрел, разбудил он Торина или нет. Он закрыл за собой дверь и подошел к кровати. Шаги Торина точно разбудили. Он медленно перевернулся на спину и посмотрел на него. Ланселот остановился и сложил руки на груди. – Ляг со мной. Ланселот не шелохнулся и продолжал смотреть на Торина, внимательно перебирая взглядом все детали открывающейся ему картины. – Пожалуйста, – повторил Торин, – почему не подойдешь? Ланселот только улыбнулся в ответ и не сдвинулся в места. – Хочешь, пообещаю, что не трону тебя пальцем? – спросил Торин. – Тогда сделаешь что я прошу? Ланс склонил голову набок и сделал вид, что задумался. Он бы мог вообще закрыть глаза и простоять так еще полдня, находясь в каком–то удивительно комфортном равновесии: дом, Торин, он, близость и расстояние. Золотая недвижимая взвесь. Как пыль в этом утреннем луче. Обойдя кровать справа, Ланс сел на край, откинул одеяло и лег. Торин приподнялся на локте и придвинулся к Ланселоту. Наклонившись над его плечом, он сказал: – Ни одним пальцем к тебе не прикоснусь. Но он прикасался – губами и языком. Ланс закрыл глаза и позволял. А Торин кончиком языка очерчивал его соски, пупок, низ живота, потом ключицы, мочки уха, снова соски. Утренний глоток молока, который сделал Ланселот перед приходом в комнату к Торину, наполнял своим мягким вкусом Лансу рот, ему почему–то казалось, что Торин чувствует этот вкус через его кожу, что он сам сейчас источает эту утреннюю мягкую белую негу. Торин расположился сбоку. Он и в самом деле не касался его практически ничем, кроме рта. Ланс медленно наполнялся нетерпением, медленнее, чем ожидал, медленнее, чем обычно, потому что был расслаблен больше, чем всегда. Нежность прикосновений не столько возбуждала, сколько успокаивала. Поэтому неожиданно для самого себя он вдруг понял, что мастурбирует, отчаянно не позволяя себе кончить, что могло произойти вот–вот. Что он сейчас не сможет больше молчать, и дышит он так, что уже стонет, и сейчас, вот–вот… потому что губы Торина выпивают, вытягивают, втягивают его, он качается на острие и сейчас будет проколот белым, как его глоток молока, наслаждением, от затылка до промежности… Ланселот раскрыл глаза, разжал кулак и опустил ладонь на простыню. – Стоп, – сказал он. Торин замер, касаясь губами его бедра. – Я слышу, они вернулись. – И что? – Сейчас Джудит начнет реветь, она всегда утром ревет. – Ланс… – Я должен… – Ланс. – Увидимся за завтраком. Он встал, натянул трусы и вышел. Торин откинулся на спину. – Вот осел, – сказал он и запустил руку под одеяло. Буквально на одном дыхании проскочив полкоридора, Ланселот заперся в ванной и едва успел коснуться себя, как тут же кончил, окропив кафель за сливным бачком. Чертыхнувшись, он взялся за туалетную бумагу и принялся вытирать стену. *** – А я вас вспомнил. Томас оторвался от газеты и посмотрел на гостя. – Нет, – улыбнулся тот и сел рядом на скамейку, – я в здравом уме. Я вспомнил, где видел вас до того, как вы размазали меня в моем же кабинете. До вас это никому не удавалось. – Говорите нормально, когда дочка спит, ее полицейской сиреной не разбудишь. Так где? – А вы вели дело о поджигателе из Брекфорда. – Да, было. Странно, что я вас не помню. – Я тогда комиссовался и только пришел в пожарную службу. Вы разговаривали с опытными ребятами. В те времена я вперед не лез, надо было присмотреться. – Не то что сейчас, да? – Да. Меня привел Двалин, а его – его брат Балин. Он тоже служил под моим началом, только раньше вышел в отставку. У нас на станции почти все земляки, из одного полка, кроме Ланса, моих оболтусов и Ори. А чужак вообще только один Ланс. Его к нам на практику засунули, шеф сказал, пусть парень с опытными людьми месяц поработает. Томас улыбнулся. – И так три года, и сейчас снова, – заметил он. – Он хороший. Вот со стороны ребята приходили и – не то. Я в каждом из своих парней уверен на сто, да что там, на тысячу процентов. Это как на войне. Понимаете? – Да, команда – самое важное в работе. Мне сейчас тяжело, столько лет работал с Барбарой, теперь другой напарник, никакого понимания. Впрочем, парень молодой, еще притремся, возможно. Я очень хотел бы, чтобы к нам пошел работать Персиваль, знаете, у Ланса есть друг, но сын говорит, что тот не захочет. Жалко. Все качества, необходимые хорошему полицейскому у него есть. – Жизнь по–разному поворачивается, сэр. – Томми. Меня так даже жена зовет. Научилась недавно. – Хорошо. Так вот, я когда женился, когда в академию поступил, даже не думал, что прекращу военную службу и буду тушить пожары. Хотя и нашу работу мирной не назовешь. – Ланс рассказывал, что вы были героем и в военных кампаниях, да и сейчас герой. – Больше его слушайте. Вы же понимаете не хуже меня, если в командира нет слепой веры, воевать трудно. – Не знаю. Меня пугает слепая вера во всех проявлениях. Сильную личность от обывателя отличает умение сомневаться и принимать решения самостоятельно, какие бы авторитеты на тебя не давили. Но я не был на войне. – Неправда. Просто у вас другая война, – возразил Торин. – Тоже верно. – Ланс говорил, что на этой войне вы потеряли первую жену. – …и теперь неадекватен, когда дело касается Барбары, Джуди, Ланса. У меня есть младший брат. Его я, считайте, тоже потерял. Упустил. Мы не можем нормально общаться. Обиды слишком велики, а теперь, когда появился Ланс, все только усложнилось. Подсознательно, хоть он и говорил о презрении к титулам и состояниям, Питер знал: если я не женюсь, он наследник. – А теперь все не так. – Теперь нет. Линли задумчиво покачал коляску. – А я сына ни разу не видел, – Торин скрестил руки на груди и откинулся на спинку скамейки. – У вас есть ребенок? И вы его не видели, хотя знаете о нем? Как такое возможно? – Возможно. Жена забеременела, а меня отправили в Афганистан, ну, а когда вернулся, меня встретили ее родители и попросили забыть их дочь. Это было несложно. Я в себе уже разобрался. – Она не хочет, чтобы вы встречались с ребенком из–за вашей ориентации? Помилуйте, как такое возможно в наше время? – Что? Нет, что вы! Она пацифистка. Я могу научить ее сына жестокости, агрессии, ненависти к людям. – Действительно! – Томас улыбнулся. – И моего можете? Я об этом не подумал. – О вашего я сломал все зубы, пытаясь научить его говорить «нет» разным плакальщикам. Думаю, вряд ли. – Как вы хорошо сидите, я принесла вам пиво и заберу Джуди, ее пора кормить, – со стороны дома к ним приближалась Барбара. – У вас идеальная жена. – Нет! Идеальную я бы не вынес. У меня любимая жена. – И любящая. – А где Ланс? – Они уже должны вернуться. Я думаю, мама ведет его окружной дорогой от магазина. Был бы Артур, она бы уступила Ланселота нам, но увы. – По–моему, ребятам нужно отдохнуть от нас. – По–моему, если бы им нужно было отдохнуть от нас, они бы сняли жилье. Однако вопрос стоит не в том, чтобы съехали ребята, а чтобы к нам переехал Гвейн, чьи животные выжили царя природы из его дома, – усмехнулась Барбара. Торин помрачнел. Гвейн Оркни был не тем человеком, которого он хотел бы постоянно видеть рядом со своим парнем. – Тогда его животные выживут и вас. – Барбара, я тебе говорю то же самое! – Мне – да. Но ты скажи это Лансу и Артуру. И самому Гвейну. Ты млеешь, когда он с тобой общается. – От Гвейна все млеют. Даже Джуди. Да, Джуди? Проснулась, моя девочка. – Все, мы ушли, а то сейчас начнется ор. Барбара укатила коляску. – Почему? Почему вам нравится Гвейн? – Вы ревнуете? – Да. – Поэтому и нравится. Вы же не стали бы ревновать к пустому месту. – Не стал бы. – Послушайте, Торин, вы взрослый умный человек. Такие люди были, есть и будут. И бороться с их очарованием бесполезно. Если вас утешит, вы как спутник моего сына меня устраиваете куда больше. – А Ланса? Линли помолчал. – Я не знаю. Торин расстроенно отхлебнул пива. – И он не говорит. Томас встал. – Но попросил позвать вас сюда – он. А Гвейн уже был приглашен. Кстати, хотите, покажу вам коллекцию военных карт моего прадеда? Ланс говорил, вы ценитель. – Конечно, хочу. Карты – моя страсть. Я мог бы стать топографом, а может, еще стану, кто знает. А еще парусники. «А еще мой сын», – подумал Томас Линли, пожалуй, впервые без раздражения.