Правдивая история о королях, рыцарях, дамах и одном патологоанатоме, и обо всем, что с ними было

Выйдя на веранду, Ланселот обнаружил Гвейна в почерневшей толстовке. – Что это? – Петарду привез, болельщики кинули, а она не взорвалась. То есть до сих пор не взрывалась, – объяснил Гвейн и заржал. Ланселоту тоже стало смешно. Торин молча сел за стол и участия в общем веселье не принимал. Ужин прошел за разговорами, и Гвейн казался даже более веселым, чем обычно. Он острил, подкалывал всех, Ланс болтал без умолку, чувствуя себя непривычно сияющим. Что-то неуловимо изменилось. Торин держался очень ровно, под конец ужина даже разговорившись с Томасом об их общем интересе – географических картах. Допивая свой бокал вина, Ланселот подумал, что сегодня сложился полный комплект его жизни – родители, сестра, бабушка, любовник, друг. Казалось, ничего нельзя прибавить или изъять. Разве только друг с ним один, а не все. Да и любовник только номинально называется так. А на деле… Ланс посмотрел на Торина. Тот сидел, отвернувшись, поставив локти на стол и опустив подбородок на сжатые кулаки, он внимательно слушал речь Линли о том, как тот обычно систематизирует свою коллекцию, если удается до нее добраться, где-то раз в два-три года. Ланселот смотрел на отвороты рукавов, которые Торин закатал выше локтей, на волосы на его руках, на вены на тыльной стороне ладони, на треснувший вдоль ноготь на большом пальце его правой руки, на серебряное кольцо, которое, казалось, вросло в мизинец… Резко встав из-за стола, Ланселот поблагодарил за ужин, вошел в дом и поднялся к себе. Через пару минут к нему присоединился Гвейн. – Оставил нас там двоих? – Нет, вас там было много, – стоявший у окна Ланселот пожал плечами и лег на кровать. – У тебя есть чистая рубашка? Я вообще без всего. Гвейн снял толстовку и кинул ее на кровать. Ланселот засмотрелся и задумался. – Ланс. Ланс? – А? – Рубашку не дашь мне? Ланселот вскочил с кровати. – Там, – он махнул рукой в сторону шкафа, – прости! – Да не вопрос, – услышал он, закрывая дверь. Спустившись на первый этаж, Ланселот застал Торина беседующим с бабушкой Джудит. Остановившись у него за спиной, Ланс ждал, когда его заметят. Ему совсем не хотелось прерывать их, он просто слушал. Слушал, что Торин говорит, слушал себя, ответы Джудит. – Ланселот? Ты давно тут? – Прости, я украду его? – Безусловно. * – И тихо, – сказал Ланселот, когда дверь комнаты Торина закрылась за ними. Торин начал расстегивать рубашку. – Тебе еще учиться и учиться приказы раздавать, – улыбнулся он. – Я и не думал. Просто прошу. Никто еще не спит. Он и в самом деле не мог больше думать. Видимо, мыслей обо всем было уже так много, что они не умещались у Ланса в голове. Сперва путаясь, а затем окончательно распирая его изнутри, размышления о том, что и как ему надо делать, почти парализовали его. Но в какой-то момент, может быть, благодаря словам Гвейна, может быть, благодаря тому, что он почувствовал за ужином, а может быть – из-за всего вместе, Ланселот перестал тревожиться. Передозировка сомнениями наступила мгновенно, поэтому теперь он повиновался скорее физическим ощущениям, голосу тела, чем голосу разума. Его словно бы кто-то подталкивал под локти, когда он вновь запустил обе руки в волосы Торина, заставляя того задрать подбородок. Чувствуя, как крепко его стискивают в ответ, он все-таки понимал, что сейчас он задает тон. Наступая, но не разжимая рук, Ланс наконец подвел Торина к его кровати и отстранился, когда тот сел. Так поспешно он не раздевался даже на работе. Отбросив от себя одежду и оставшись в одних трусах и носках, он просто ждал, когда Торин, сидящий на кровати перед ним, снимет джинсы. Ланселот не знал, что побеждает в нем – восхищение формой и размером того, что открылось его взору, или ужас от возможных перспектив. Он был сейчас словно герой всех тех фильмов, что смотрел на компьютере, был сейчас тем, чью роль примеряя на себя, Ланселот кончал один в своей постели. И перед ним сидел тот, кто был вовсе не из кино, он был настоящий, тот, кто занимал все его мысли последнее время. Оттянув резинку трусов, Ланселот достал член, и дальше все произошло само собой. Его целовали, его обнимали, гладя спину и ягодицы. Его член погружался в рот Торина и показывался вновь. Горячо, влажно, невозможно приятно, но самым потрясающим, действительно потрясающим Ланселота до самых основ, было осознание того, что это не фантазия. Что Торин действительно делает это, это его реальный лоб, реальный нос, рот. Реальность включала в себя ласкающий язык, пальцы, сжимающие и отпускающие его, ладони, которые он чувствовал на себе. Медленно погружаясь в эту реальность, Ланселот все четче осознавал, что. Это. Происходит. Чтобы не обжечься, не порезаться об это беспощадное ощущение, Ланселот вцепился в волосы Торина и не успел даже осознать приближение оргазма. Закрыв глаза и наслаждаясь отступающей волной, он чувствовал, как Торин прижимается к нему губами, чувствовал горячий всплеск где-то на своем колене, слышал собственное дыхание и дыхание Торина. В общем, все то, что продлевало удовольствие, но уже не могло вырвать его из глубочайшего падения в слабость. Едва помня себя, Ланселот забрался на кровать, молча потянул к себе Торина, заставляя лечь рядом с собой, и мгновенно отключился. Где-то час или немного меньше Торин лежал рядом с глубоко спящим Ланселотом и наслаждался. Наслаждался тяжестью лансовой руки, которая покоилась у него на животе, как бы прикрывая, удерживая. Наслаждался мыслями о том, как это все у них только что было. Как Ланселот решился, как он хотел, как неловко, почти по-мальчишески он двигался, как наслаждался тем, что делает Торин. В общем, мысли Торина не давали ему заснуть. Наоборот, он чувствовал небывалый прилив сил. Он получил что хотел! Он добился своей любви, вот она – спит, прижав его своей рукой, словно бы ему холодно может быть, или он уйдет куда. Сколько Торин за это боролся, как долго мучился сам и как мучил того, кто ему был нужен… И действительно – не отступившись, порой в отчаянии думая, что мечта никогда не станет явью, он все-таки делал все что мог, а иногда – что и не следовало, чтобы добиться Ланса. Добился. Вот он. Спит. Кончил, устал и отключился. С открытым ртом, щекой в подушку, раскинув ноги, совершенный в своей самодостаточности, но все-таки тут, его, в его кровати. Его парень. Торин снова повернул голову, снова посмотрел на Ланселота и снова улыбнулся. Пока привыкнуть к этому он не мог. Ланселот был как самая главная медаль, которых имелось у него в достатке, но все не те, все не для сердца. А Ланселот – медаль, завоеванная не его оружием и героизмом, а его любовью и упорством. Его страстью. Его Ланселот. Не чей-то там. Не сам свой. А его. Торин поднял одеяло и посмотрел на попу Ланса. Она была великолепна, как и ноги, и спина, и весь он. Перевернувшись, Торин высвободился из-под руки любовника и сел на кровати. Потревожить сон Ланселота было невозможно. Торин засунул руку под одеяло, туда, куда только что смотрел, и провел пальцами ему между ягодиц. Он и это мог сделать! А было бы желание сейчас его разбудить, то он бы и целовал его там, и что хотел бы сделал, и принял бы все, что Ланс может дать. Торин раскинул руки и потянулся. Было хорошо. Даже лучше, чем хорошо. Было потрясающе. Но самым потрясающим было ощущение, будто он взобрался на Эверест. И терпеливо переживать это чувство в одиночестве Торин просто не мог. Он так исстрадался до того, как добился своей мечты, что хотелось вывесить транспарант в окне, чтобы каждый, каждый, кто окажется на улице, увидел его счастье, смог его разделить, смог бы порадоваться за него. Это великолепное событие. Эта личная победа, это начало их с Лансом счастья заслуживали того, чтобы кричать о них на всех перекрестках. Торин потянулся к своим вещам и достал из кармана телефон. Включив камеру, он навел ее на Ланселота и приблизил зум. Кадр получился роскошный – спящий Ланс, его обнаженные плечи, подушка. Вдохновленный такой красотой, Торин встал с кровати, подошел к изножью и сфотографировал ступни, торчащие из-под одеяла. Носки тот так и не снял. Еще один кадр со спины, еще один портрет. Губы Ланселота были разомкнуты и влажно блестели, маня Торина отложить телефон и поцеловать, но он побоялся разбудить его. Торин перешел в кресло у окна. Задрал ноги на подоконник и послал первое ММS. Бофуру. «Ну что, дружище! Угадай, кто теперь мой!» И три фотографии в приложении. Второе ММS Торин послал Двалину: «Старик, поздравь меня! Он мой. Фотографии из моей кровати» и вновь три снимка. Отослав сообщения двум самым близким друзьям, Торин повернул телефон к себе и сделал свой портрет. По мнению Торина, кадр вышел выдающимся. * – Что тебе подарить? – спросила после свадьбы молодого мужа Двалина его жена Люси. – Сына, дорогая! – ответил влюбленный муж. У Двалина и Люси родилось семь дочерей. Сидя за ужином во главе стола и глядя на окружавший его цветник, отец семейства с одной стороны наслаждался зрелищем, с другой – тихо страдал. Их старшей дочери Эмме исполнилось двадцать шесть. Младшей, Коре – восемь. И все они жили в родительском доме без особой надежды на скорое замужество, хотя, поразмыслил Двалин, Коре пока рановато, но если человек достойный, почему бы… Что за бред лезет в голову? Впрочем, сохранить голову ясной в окружении женских разговоров в восемь глоток не удавалось ни одному мужчине. Бофур спал. Двалину давно казалось, что все беседы за столом слились в единый монолог: – И что он сказал? Что синий не полнит. А синий в клетку полнит. Он красавчик. Я так плакала на последней серии! И все ресницы выпали. Что, совсем все? Ну! И ногти. Сейчас модно переливчатые такие, с искрой. Девочки, не несите вздор, вы мешаете отцу отдыхать. Это не мы, а его Гвейн. Он красавчик! Двалин душераздирающе вздохнул и поднял руку. Девицы стихли. – Он не так плох. Отцовская рука опустилась, и разговоры вновь зажужжали, словно и не прерывались Двалиновской мудростью. И тут загремел барабан. Бофур спал. – Папа, смс! Что там, папа? – Цыц! – Это от нее, да? От нее? – в голосе супруги зазвучала гроза. Лет пять назад Люси нашла в машине мужа презерватив, и хотя общественность убедила ее, что вещь принадлежит Бофуру, что ее муж прекрасный семьянин, не имеющий черных пятен на белой репутации, осадок, как водится, остался. И, о чем супруга не знала, случаи случались всякие, и ее ревность порой была весьма обоснованна, но в основное время Двалин являлся образцовым мужем и постоянной любовницы не имел. – От Торина. – Покажи! – Мама, ну от дяди Торина неинтересно. Что он может написать? Что купил себе карту или приглашает папу выпить пива, – средняя Абигайль, умница и красавица, зевнула. – Там что–то интересное! Посмотрите на папу! – Папа! Покажи! – Двалин, что там!? Закрой рот и дай мне телефон! – Это от Торина, тихо вы! Ничего интересного! – Двалин не мог оторвать глаз от экранчика. – Интересно, папа! – Джейн, черт в юбке, выхватила из отцовской руки телефон и быстро перебежала к матери под крыло. – Это же Ланс! – Какой красавчик! – А что он спит? – Двалин, он что, как Торин?! Еще один жених для девочек мимо. – Телефон на базу! – Пап, а тут три фоточки! – Я не знаю, как другие посмотреть? – А ну цыц! Двалин, а ты думаешь, девочкам можно смотреть то, что отправил тебе Торин? Почему он отправляет тебе такие фотографии?! – Мама, ну это ж ясно. Хвастается. И что нового мы там увидим после прошлогоднего пикника? – Да, ладно, Абигайль, мы там не видели, а слышали, как дядя Торин рассказывал всем, что он сдохнет, но добьется Ланса. – Ну, и я говорю, добился и теперь хвастается друзьям, как наша Эмма, которая ходила в кино с Кили. – С кем?! Кили мой! – С каких это пор?! – Какой красавчик, слушай, ну я рада за Торина, Ланс – парень достойный. – И граф теперь. – А у них будет свадьба? – А кто невеста? – Дядя Торин?! Мы будем подружками! Двалин схватился за голову. – Я пошел спать. У меня от вас голова раскалывается. И вообще, уже поздно! А ну, брысь по кроватям! Бофур открыл телефон, первую секунду ничего не понял, на вторую сон слетел с него, как воробей с ветки при звуках грома. «Поздравляю! Надеюсь, ЭТО ты отправил мне одному?». – Фили! Фили, проснись! Фили, из-за ссоры со своей половиной вернувшийся под родную крышу, пробормотал что-то типа «Да, дорогая, уже иду» и продолжил храпеть. – Проснись, говорю! Смотри, что мне Эмма прислала! Фили сел на кровати, потряс головой и взял айфон брата: – Ни хрена себе! Дядя ее убьет! – Не, это дядя прислал! – Ни хрена себе! Ланс лицемер какой! – Ну! Столько дяде нервов вытрепал – и на тебе! – Дядя – мужик! Красава! Завалил-таки! – потер руки Фили. – Слушай, надо мужикам послать. – Сдурел? Дядя нам ноги выдернет. – Ну, а сам он что сделал? – Кили хитро посмотрел на брата. – Что? – Всем отправил фотки Ланса! – Не всем, только Эмме. – А почему он послал Эмме?! – А я знаю? Может, номером ошибся? Хотел нам отправить? – Наверное. Не, ну что, мы больше никому не покажем, что ли? Не поверит же никто! – Дядя, наверное, теперь съедет и будет с ним жить. Парни задумались. – Ну, тебе больше свободы будет. – Хорошо бы. А то он все время мозг полощет: «Ты должен быть серьезнее», «Ты не так себя ведешь», «Помни, чей ты внук и племянник». – Без него тихо будет. – Блин. Может, Ланс к нам переедет? – Ну, он парень золотой, хоть и лицемер. – Не, дядя захочет отдельно. – Давай Ори пошлем, а? Он же бился об заклад, что Ланс дяде не даст. – Ори? Давай, почему бы и нет? Кили взял телефон, довольно ухмыльнулся и переслал смс приятелю. – Ну что, спим дальше? – Давай. Завтра моя смена. Я еще Бомбуру покажу завтра, он за дядю так убивается. Сентиментальный парень. – Ему можно. И братья улеглись снова.