Правдивая история о королях, рыцарях, дамах и одном патологоанатоме, и обо всем, что с ними было

Как бы он ни старался, заснуть Торин не мог. После оглушительной победы хотелось чего–то еще, не менее оглушительного, впрочем, может быть чуть менее, но такого, что поможет отвлечься от постоянной мысли «наконец–то!». Торин оделся и вышел в сад. Обитатели поместья уже разбрелись по своим комнатам. На последнем этаже под крышей горел свет, но Торин еще не изучил расположение комнат, поэтому не знал, кто там еще кроме него бодрствует. Сев на скамейку в саду, он вытянул ноги и глубоко вздохнул. Воздух был нежным и душистым, как и положено в деревне. Вот был бы это город, Торин пошел бы в паб, рассказал бы первому попавшемуся, совершенно незнакомому и от этого абсолютно безопасному мужику про то, что сегодня он Король – не потому что это его прозвище, а потому что он покорил самую сложную вершину, когда-либо его манившую. Торин развалился на скамейке и осмотрел окрестности. Природа являла свое совершенство, умело направленное рукой садовника в нужное хозяевам русло. Представляя, как его Ланселот может управляться с секатором или шлангом, Торин замечтался о том, как Ланс наденет комбинезон на голое тело, обольется, испачкается в земле, может быть, его даже придется мыть… – Похоже, ты счастливчик! – услышал он со стороны дома. – Так и есть, парень, – милосердно согласился Торин, решив, что победители никого не судят, щедро прощая вольности мальчикам, женщинам и старикам. Прощенный мальчишка Гвейн, возможно, еще не понял, что его грехи отпущены, но сам, похоже, не беспокоился о таких пустяках, как какие-то там грубые слова или угрозы, которые он себе позволил. Натянув на голову капюшон толстовки, Гвейн неторопливо брел по направлению к скамейке Торина. – Оседлал–таки. Приняв замечание на свой счет, Торин сжал губы в немом подтверждении и благосклонно кивнул, давая понять, что да, непокорный Ланселот наконец доверился его рукам. – Прими, мужик, мои искренние поздравления. Ланс крут, раз прокачал этот уровень. Гвейн пожал руку Торину и встал напротив, прислонившись к стволу дерева. – Эти все уровни-шмуровни мне, парень, незнакомы. Стрелялки, ходилки… Я на войне настрелялся за глаза. – Молодец. Вообще герой! Ты это… – Гвейн почесал нос и указал пальцем на грудь Торина: – Дырку для ордена просверлил? За Ланса дают орден! Торин посуровел: – Это у тебя юмор такой? Гвейн улыбнулся и пожал плечами: – Какой юмор? Я серьезен, как Пуся. Ты себе не представляешь, как серьезна Пуся, и плевать, что ее так зовут. Разговаривая с Гвейном, Торин чувствовал себя неуютно. Он видел перед собой совсем молодого парня, если не сказать щенка, но не чувствовал, за что ухватиться, чтобы держать его на расстоянии. Что-то было в Гвейне неудобное. Возможно, то, что Торин до конца не улавливал, о чем на самом деле тот говорит, а может быть, ощущение, что мальчишка не чувствует между ними разницы. Ни в возрасте, ни в силе. Не то чтобы Торину было так необходимо заявлять о своем превосходстве, наоборот, обычно он в этом и не нуждался, все происходило само собой и воспринималось как должное. Но в этот раз с самого начала что-то встало на незнакомые рельсы и покатилось бесконтрольно, и чем дальше, тем быстрее ускользая, вывихиваясь из привычного рабочего механизма отношений Торина с другими людьми. – Ты не трынди про орден. Я четыре войны прошел, с такими вещами я не шучу и другим не позволяю, – очень по-доброму заметил Торин. – Да ладно, что ты, не кипятись, я вырос с четырьмя братьями, не рассказывай мне про шутки и угрозы. Гвейн неожиданно подсел на скамейку и легко подтолкнул Торина в плечо. – Так вот, скажу тебе честно, возможно, я и не прав, я не должен быть пристрастен, но Пусю, кажется, я люблю больше остальных. – Мать твою! Пусю?! – Да! Ангорка! Воттакенная харя! – Гвейн показал, какая у Пуси харя, что, по его мнению, должно было Торина впечатлить. – То есть… – Ну да, – нетерпеливо кивнул Гвейн, – чтобы тебе было с чем сравнить, «воттакенное» - это когда чрезмерно большое, ну как твой… – Гвейн многозначительно рубанул ладонью по своему колену, как бы отмеряя длину. – Это он мною уже хвастается дружкам! – хохотнул Торин. – А трон не треснет? – Не твоя забота, – Торин чувствовал, что, кажется, они смогут договориться. – Ну, знаешь, я бы не сказал, что он похвастался, скорее – выразил озабоченность. Но я так понимаю, что его можно поздравить и он додумался, как с этим богатством справиться. – Слушай, я тебя свечку держать не приглашал. Заканчивай давай. – Поверь мне, я голубь мира! Исключительно во благо всех и вся кружу над вашими домами, – Гвейн воздел руки к небу, – прямо как моя Пуся! – Да ты псих. – Нет, просто я играл как говно, – вдруг погрустнел Гвейн, – спать вообще не могу, всякую чушь порю. У меня же не только Пуся, у меня их пятнадцать штук таких. И все разные. – Хрен тебя поймет, чего у тебя пятнадцать. Но одно могу сказать – забей. Не кисни. – Торин похлопал Гвейна по спине. – Думаешь? – Главное, чтобы ты так думал.