Penser l'impossible

       Вырваться из тесных коридоров театра, где царит полумрак и иногда проносится, вгоняющий в дрожь, ветерок, всегда прекрасно. Улица встречает тебя теплыми лучами солнца, свежим воздухом и свободой, которая витает вокруг тебя, втягивая в водоворот жизни. Флоран и Маэва сбежали со ступенек и огляделись. Парк был рядом. Можно сказать, в двух шагах от самого здания театра. Именно тут можно было часто видеть актеров, лениво разлегшихся на травке, и танцоров, которые выплескивали свою неуемную энергию, делая разные трюки и веселя народ. Вот и сейчас шумную кучку было видно издалека. На зеленой лужайке уже собралась часть танцоров, которые были не нужны на прогоне, Мерван, Микеле и Солаль. Мот и Мелин переглянулись, направившись к своим друзьям. - Давай, сыграй нам, - подходя, услышали они призывной голос танцоров, направленный к Микеле. Они уже встали, и по их лицам было видно, что они готовы выплескивать ураган энергии, поражая зевак. – Фло, давай, ты! Мот только подошел к ним, а Тамара уже всучила ему гитару Микеле. - Играй. Он не хочет, - сказала девушка, кивнув в сторону «Моцарта». Флоран недоверчиво посмотрел на Локонте. Для француза гитара была чем-то личным, интимным, что никому нельзя доверять. Ее плавные изгибы, ее тонкие струны – это как девичий стан, который начинает жить под твоими руками. Фло никому не доверял свою гитару, ничьи пальцы не касались ее грифа, не водили по струнам. Наверное, это странно, но ему казалось, что если кто-то ее тронет, то уже не будет того звучания, тех мыслей, что ее нежные звуки навевают, создавая в голове мелодию новой песни. Он думал, что это куда-то пропадет, и не будет уже музыкальной магии. Но Микеле кивнул, облокотившись на Рима. Итальянца, кажется, даже забавляла мысль, что на его инструменте будет кто-то играть. Казалось, ему хотелось увидеть, как эта гитара будет смотреться в чужих руках, как она будет звучать под чужими пальцами. Флорану ничего не оставалось, кроме как достать ее из чехла. Он сел, устроив гитару поудобнее, и скользнул пальцами по струнам, пробуя звуки на вкус. Он не думал, что играть, просто вводил пальцами по струнам, сменял аккорд за аккордом, переходил из тональности в тональность. Музыка рождалась из-под его пальцев, но это был не тот род музыки, что захочется отнести в звукозаписывающую студию и показать всему миру. Нет. Это было нечто другое, нечто личное, что играешь первый и последний раз. Из нежного и меланхоличного мотива, он перешел к более резким и живым звукам, чего и ждали танцоры. Они разбежались и начали свое представление. К ним тут же стал подтягиваться народ, смотреть на сложные трюки, сплетение тел в различных движениях, невозможные поддержки и, конечно, на гитариста, который сидел в тени, не обращая внимания на шум вокруг.       Флоран не смотрел ни на кого. Сейчас для него существовала лишь музыка. Это было какое-то забытье, которое приносило успокоение. Он мог выплеснуть все свои эмоции, переживания через музыку. Гитара – его подруга, его родственная душа. Флоран мог часами сидеть в одиночестве, когда лишь инструмент будет его собеседником. Это уединение давало ему больше эмоций и счастья, чем посиделки с фальшивыми друзьями, имен которых он мог и не помнить вовсе. Музыка – его страсть, его жизнь. Без нее он не сможет существовать. Он уже давно так не погружался в импровизацию. Как-то все разом навалилось: репетиции, записи, чувства. А сейчас это было то, что нужно. Мот ощущал присутствие Микеле, его внимательный взгляд, который он держал лишь на французе. Микеланджело отвлекся от танцоров еще в начале их представления. Сейчас итальянец уже не мог оторвать свое внимание от друга, полностью нырнувшего в музыку. Он чувствовал, насколько Флоран отдан музыке в данный момент, как он слился с нею, и это восхищало.        Солнце отражалось от лакированного корпуса гитары, играя бликами на всей ее поверхности. Микеле даже казалось, что инструмент находится в правильных руках, что там ему и место. Так гармонично смотрелся Фло, когда был погружен в себя. Локонте не мог не смотреть на длинные музыкальные пальцы, скользящие по струнам и меняющие лады. Мот прикрыл глаза и закусил губу. Так он мог думать о том, что его мучило в это время и выплескивать через музыку, надеясь, что не выйдет нечто мрачное. Микеле проследил и эти жесты. Ему было интересно, о чем же думает француз, что его так волнует. Только сейчас Локонте показалось, что он знает своего друга недостаточно. Почему он раньше не видел этой страсти к музыке, которая сейчас выплескивалась наружу, поражая и приковывая внимание всех вокруг.        Музыка отзвучала. Флоран последний раз скользнул по струнам, завершая мелодию. Уставшие танцоры поклонились своим случайным зрителям и указали на их музыканта. Со всех сторон раздались аплодисменты. Да, это не огромный зал, где шквал публики не умолкает еще минут двадцать после выступления. Нет. Все зеваки стали расходиться, но их улыбки, их довольные лица, были лучшим вознаграждением. Музыка должна быть для себя, для народа, для души. Она должна отвечать на твои чувства, эмоции, желания, дополняя их и заполняя черные дыры. Если ты своей музыкой сделал человека счастливее хоть на йоту, то можешь считать себя настоящим музыкантом. Ты выполнил реальную цель, к которой нужно стремиться. - Красиво, - сказал Микеле, глядя на Флорана. На секунду Моту даже показалось, что итальянец, за время звучание мелодии, прочел все его потаенные мысли, узнал все чувства – все-все. Конечно, это было не так. Но некое чувство того, что он оголил свою душу и показал всем присутствующим, было. И от него нельзя было избавиться. Флоран чувствовал некую неловкость, когда оглядывал всех.        Танцоры все еще были отдаленно от актеров. Лишь некоторые из них, устав, сели на траву или прислонились к деревьям. Микеланджело все еще пронзал Мота взглядом, находясь в объятиях Мервана. А сам Рим вглядывался во француза с не меньшим усилием. Это было странно и пугающе, поэтому, Фло решил перевести взгляд. Маэва положила голову на плечо Со, и он что-то ей говорил. Да, лучше он будет смотреть на них. Флоран, как ребенок после первого выступления, не знал, куда себя деть. Раньше с ним такого не было. Раньше все было проще. Он открывал в музыке себя, но не так как сейчас. Еще никогда он не осмеливался вылить столько потаенного наружу и сыграть это для публики. Он чувствовал, что даже если они не поняли от чего это, то они все прониклись тем самым настроем, погрузившись в своим мысли, которые мучают их по ночам.       Из здания театра доносилась приглушенная музыка и неразборчивые голоса исполнительниц, которых Дов все гонял и гонял по песне. Прошло около часа, и обстановка парка успела наскучить актерам, которых танцоры покинули, чтобы размяться в помещении. - Может быть, сходим куда-нибудь вместе? – предложила Маэва, оторвав голову от плеча Солаля. - Почему бы и нет. Вместе проведем вечер, - встрепенулся Микеланджело. – Нам нужно лучше узнать друг друга, сдружиться.       Рим хмыкнул, услышав последние слова Локонте, зная, к кому они обращались. А Фло, тоже поняв этот легкий укор, лишь посерьезнел. Ему не нравилась эта затея, просто не нравилась, хотя он не знал почему. Это можно было бы отнести к тому, что он просто не хотел снова видеть Рима и Локонте вместе, но нет. Это было нечто другое. Какое-то предчувствие, которое закрадывается в твою голову, чтобы сигналить о призрачной опасности, которая может и не произойти. - Ты как? – спросил итальянец, обращаясь к Флорану. – Пойдешь? - Я… не знаю даже, - невнятно пробубнил Мот, откладывая гитару и придумывая отговорку. - Ну же, - протянул Микеланджело, широко улыбаясь, уже заранее зная, что друг пойдет. Фло молчал, переводя взгляд с радостного итальянца на грозного алжирца, в глазах которого сверкали молнии, не предвещавшие ничего хорошего. - Фло, да даже Солаль пойдет. Так ведь? – Мелин быстро перевела взгляд на Лорана, который, улыбаясь, покачал головой. – Ну, Со… - Маэва выразительно посмотрела на Солаля, и тот, еще немного построив из себя серьезного отца семейства, согласился. - Видишь, даже Солаль идет. А Мел и Клэр мы уговорим. Фло… - Микеле подался вперед, высвобождаясь из объятий Мервана. - Ну… хорошо, - натянуто улыбнулся Мот, тут же угодив в объятия Мелин.       Фло неуверенно обнял девушку, понимая, кого бы он хотел сейчас видеть на ее месте. А этот кто-то вернулся в объятия Рима, снова переключив свое внимание на него. И так всегда. Каждый раз Флоран чувствовал какой-то момент, который приближал его и Микеле к другому углу соприкосновения, к другим отношениям, но этот момент быстро ускользал, уплывая в небытие. Француз нахмурился: нельзя об этом думать, нельзя. Нужно отвлечься. Быстро отвлечься, переключить внимание, ведь этот туманный мир грез может стереть реальность, оставив ни с чем.