I am your boy

Дрима кружат. Лес тает, растекаясь жженой карамелью. Всё вокруг оживает вновь, кора дуба отслаивается, ползает по стволу, то скатываясь к самым корням, то карабкаясь обратно. Голая древесина пульсирует тонами пепельно-серого, пока не прячется вновь под более тёмной оболочкой. Каждая травинка идеальна и словно отзеркалена, островки зелени разбросаны по земле симметрично, и весь этот лесной ковёр дышит и тянется на вдохах к ногам танцующих. С каждым поворотом вокруг всё больше зверей, Дрим ловит их ускользающие в движении взгляды: взгляды бабуинов, леопардов, что прячутся в тени и наблюдают. Непослушное тело подводит, и Дрим поскальзывается, падая на колени со счастливым пьяным смехом. Да, этот танец определённо лучше, более осторожный, более плавный. Он заваливается на спину рядом с рюкзаком, продолжая посмеиваться хрипло, вторя хаотичным обезьяньим воплям с ветвей над их головами, в этот раз Джордж смеётся с ним. " Ты невероятно красивый ", ухмыляется сверху, совсем не дезориентированный, и есть в этом что-то головокружительно нечеловеческое, совершенное... " Не такой красивый, как ты ", настаивает Дрим и тянется за камерой. Раны натягиваются и сдавливаются бинтами, " Даже не близко ", но боль такая отдалённая, словно фантом, словно принадлежит и не ему вовсе, так что он не останавливается, затвор камеры щёлкает, когда фотограф наставляет линзу на Джорджа. Дрим думает, что мог бы фотографировать его вечно, забить всю память камеры кадрами с этой волшебной кожей и жемчужно-белыми зубками, скрытыми за розовыми губами, которые хочется целовать, пока лёгкие не начнут гореть от нехватки кислорода. Дрим думает, что никогда уже не снимет ничего прекраснее. Даже когда Джордж протестующе корчит рожи и высовывает язык. Очень человеческий жест. Дрим хочет сказать ему об этом, но– Он закрывает рот руками, смотря на ехидно хихикающего мальчика расширенными от удивления зрачками. Что это только что было..? Вторая попытка заговорить, но с губ слетает только искажённая тарабарщина, мешанина ломаных слогов и звуков, абсолютно чужих его языку. Так что он закрывает рот снова, отчаянно требуя помощи взглядом. " Ты разговариваешь нормально, если что ", усмехается Джордж, оголяя по-человечески маленькие клыки, " Тебе просто кажется, что это не так. Побочный эффект от энергии леса. Скоро пройдёт ". Это как те галлюцинации, которые он видел в день их знакомства? Когда его глаза выглядели странно в отражении... Он спрашивает это непослушным языком, и Джордж кивает. Так что Дрим просто принимает это, возвращает камеру в рюкзак и укладывается обратно на траву, лениво наблюдая за копошением жуков в листьях. Кажется, он говорит, что мог бы лежать так целую вечность... " Ты мог бы ", отдалённо соглашается Джордж, что всё ещё стоит, наблюдая за пылающим солнцем, его лучи падают на землю яркими вспышками света, путаются в высоких зарослях над головами и выглядывают из них уже рассеянными сферами зелёного и красного. Но Дрим отрицательно мотает головой. Он не может оставить Сапнапа. Джордж удивлённо склоняет голову на упоминание незнакомой клички. Так что парень рассказывает, что Сап - его лучший друг. Отличный писатель и коллега по работе, о котором можно только мечтать. Ещё и медсестричка отличная, дополняет он, постукивая по забинтованной груди, что вызывает у Джорджа невольный смешок. Да, он не может оставить Сапнапа. К тому же, пытается он объяснить сквозь поток искажённой речи, запутанный даже сильнее, чем мангровые корни в реке, этот лес пугает его до усрачки. " Лес пугает тебя ", издевательски тянет Джордж, " Но я - нет? " Дрим пожимает плечами, ухмыляясь своей нелепой попытке выговорить " Разве что иногда ", на что его собеседник вновь еле слышно смеётся. " А если бы я сказал, что хочу оставить тебя? Это бы тебя напугало? " Человек отрывает взгляд от лиственного купола крон, переводя его на Джорджа, и серьёзно задумывается. Возможность говорить постепенно возвращается к нему, и в этот раз только половина слов звучит неправильно. Думаю я бы–" Позволил тебе ", он наконец слышит себя, голос прорезается сквозь какофонию звуков подобно записи на испорченной плёнке, " Было бы лицемерно с моей стороны– ", –не позволить. Человеческая речь ускользает вновь, растворяясь в рычаще-бурлящий шум, но в этот раз его это не останавливает. Он знает, что Джордж всё равно поймёт. На его нежной молочной коже из лунного света вновь слабой дымкой проступает румянец, и Дриму слишком хочется знать, на сколько ярким этот оттенок может стать, на сколько человечным он может сделать это потустороннее существо одними только словами. Неспособный услышать собственные слова, он становится храбрее. Конечно, он понимает, что произносит, чувствует, как губы принимают необходимые формы, как язык давит на нёбо, как воздух покидает лёгкие с каждым слогом. Но когда это всё звучит для него самого так бессвязно и запутанно, Дриму нет необходимости испытывать неловкость за сказанное.

Поэтому он говорит Джорджу всё.

О том, как хотел бы забрать его, для одного лишь себя, укрыть от любых опасностей, и любить, любить так невозможно сильно. Он тянется к сидящему рядом мальчику, чтобы провести рукой по его предплечью, упивается наслаждением от электричества, кусающего кончики пальцев, просто от ощущения кожи Джорджа на его собственной. О том, что его часть, захваченная духами леса, она опасна, но эфирна, такая интригующе потусторонняя и прекрасная в своей хаотичности. Но, и он садится, чтобы дотянуться обеими руками, прикоснуться обеими руками, его человеческая половина, она нежная. Такая красивая, такая идеальная... " Мой дикий мальчик ", последние слова, правильные, человеческие, касаются слуха, никакого шума и сломанных слогов. Румянец Джорджа из нежно-розового перерос в яркий красный, такой манящий на фоне его серебристой кожи, он оседает на скулах, ползёт вниз по шее и красит самые кончики ушей. Джордж, обладающий силами, которые Дрим не может себе даже представить, лишён дара речи и лишь скулит под прикосновениями, отводя взгляд на тёмные теневые фигуры животных, наблюдающих за ними из чащи, на стрекочущих насекомых и рептилий, шуршащих в листве. " Я покажу тебе дикость ", ворчит он, но в словах совсем нет злости, " Думаю, мне больше нравилось, когда ты меня боялся ". " Я всё ещё боюсь тебя ", мягкий шёпот, что прячет в себе откровение, Дрим осторожно разворачивает лицо Джорджа обратно, чтобы полюбоваться этим румянцем, нервно искусанными губами, всем человеческим, что есть в его чертах, " Но теперь я боюсь по другим причинам ". Вновь воздух напитывается сахаром, жидкая карамель сгущается в атмосфере, пока Дрим тянется, преодолевая сопротивление витающих вокруг электрических искр, чтобы прижаться в поцелуе с трепетной осторожностью. Сладкий землистый вкус пьянит и затягивает, пробуждает голод, человек проводит языком по чужой нижней губе в вежливой просьбе, нет, в мольбе, и дыхание становится прерывистым и рваным, и Джордж так мило подчиняется ему, и Дрим наслаждается навязчивой сладостью, когда язык мальчика скользит по его собственному, впитывает негу чужого желания с лихорадочным жаром, пока ведёт рукой от подбородка вниз к воротнику рваной футболки, чтобы коснуться шеи. Свет мелькает под веками, топит картину мира в реках ярких оттенков красного, зелёного и синего. Кажется, даже с закрытыми глазами он всё ещё может видеть, смутно различает энергию души Джорджа в пульсирующей цветной дымке. Может видеть глаза, сотни и тысячи глаз, моргающих вокруг, голодные рты, что закрываются и открываются, острые зубы зверей, скрежещущие друг о друга, пока он сам подобно ненасытному животному теряется в кусачих поцелуях, прежде чем склонить голову и прикусить уже нежную кожу шеи. Земля исчезает из-под ног, звуки леса приглашаются, словно уходя на второй план, и всё, что существует для Дрима в этом момент - это Джордж. Джордж, чьи хриплые стоны взрываются перед глазами искрами фейерверков, и с каждым его полувздохом цвета всё ярче, словно они напитываются даримым Дримом удовольствием. Он смутно ощущает мерцание света, неправильный ход времени, изломанный лесной энергией, ощущает как за жалкие минуты Солнце уступает место Луне. Когда он наконец открывает глаза, чтобы пройтись языком по оставленным отметинам, поцеловать следы зубов, он отстранённо пытается представить, сколько времени провёл здесь в этот раз. Вместе они ложатся обратно на землю, Дрим прячет лицо в изгибе шеи Джорджа, щекоча горячими потоками воздуха, пока вдыхает его землистый сладкий запах. " Я хочу, чтобы ты сбежал отсюда со мной ", бормочет он, " Хочу показать тебе весь мир. Настоящий мир ". " Но ", Джордж колеблется, " Что, если я хочу, чтобы ты остался здесь? " " Ты же знаешь, я не могу ", Дрим шепчет, и не хочет даже думать, сколько боли приносят эти слова, совсем не похожей на физическую, нет, эта боль острым комком собирается в самом центре груди, " Я никогда не смогу добровольно дать лесу своё имя. Он слишком пугает ". Джордж шевелится, целует его в макушку, и в те несколько секунд, что его лицо зарывается в волосы, Дрим чувствует влагу – " Я знаю ", слышит он шёпот. А после всё вокруг затихает. Дрим сидит на поляне посреди тающего леса. Один. Лучи послеполуденного Солнца падают на него, теплом ложась на плечи. Но, думает он, поднимая своё снаряжение и двигаясь шатко в вязком воздухе в сторону тропы, они совсем не греют.

Ему кажется, что, возможно, он никогда больше не сможет согреться