I am your boy

" Не уходи– "

Дни проходят, текут медленно, болезненно, одиноко, а голос Джорджа всё скулит в разуме заевшей песней, эхом доносясь со стороны леса. Дрим не возвращался туда более. Даже просто не покидал хижину. Что нормально, правда. Он уже успел сделать целую кучу снимков, этого материала им хватит с головой. У него нет необходимости выходить. Но настоящая причина его затворничества совсем не в этом. Она в пугающем неведении того, что он найдёт в лабиринте деревьев. Человека? Или нечто более дикое? Более потерянное? А может и вообще ничего? Дни проходят, истязая душевной болью. Но ночи гораздо хуже. Дрим плохо спит. Отравленный кошмарами, воспоминаниями агонии, сожаления, лицемерия... Ему снится, как он заставляет Джорджа уйти, как выплёвывает ядовитые слова, говорящие, что действия Джорджа аморальны, отвратительны. Ему снится, как он лицемерно корит Джорджа за желание использовать его имя, а затем делает это сам, нагло пользуется тем, что мальчик доверил ему ещё в самом начале их знакомства, когда всё ещё имел так много сомнений, лишь потому, что Дрим ему понравился, показался интересным, показался захватывающим. И потому что Дрим никогда ему не врал. Ему снится разбитое выражение, застывшее на лице Джорджа, когда он предал его доверие, выражение сожаления, скорби, страха. Ему снится, что заставляя того уйти, он отрезает ему возможность вернуться навсегда. И это уже рутина, вскакивать на пропитанных холодным потом простынях, чувствуя, как страх и жалость электрическим покалыванием сковывают тело. Каждый такой раз он ненавидит себя чуть больше. План Джорджа был нездоровым, был жестоким, да, и у Дрима было право злиться. Это не отменяет того, что он перешёл черту. Он не может перестать думать о том, как сравнил Джорджа с убившим его человеком. Возможно, обстоятельства были похожи, да, но не идентичны. Джордж правда верил, что его действия были оправданы благими намерениями. Верил, что если бы Дрим просто остался немного дольше, если бы мальчик мог использовать его имя чтобы тот захотел остаться... Всё могло бы быть хорошо. Может, они могли бы быть вместе. И с болезненно ноющим сердцем Дрим медленно начинает понимать, почему Джордж поступил с ним так. Сапнапу глубоко плевать на его сожаления. В конце концов, он пытался остановить его, ведь так? Пытался вбить в его ослеплённый животной яростью разум немного здравого смысла. Вещи, сказанные Дримом в тот день, пытают его сознание, сколько бы суток не прошло. Они были жестокими, несправедливыми. Дриму снятся кошмары о том, как он убивает Джорджа. Кошмары, в которых он говорит тому уйти, а Джордж задыхается всхлипами, умоляет, но делает то, что он велит. И он трескается. Рассыпается пылью на глазах Дрима. Иногда ему снится их первый танец. Лес, плавящийся и капающий горячим воском, пока Джордж кружит его в своих искрящихся руках, и устрашенные завывания зверей. Только в этот раз они предупреждают не его. Они предупреждают Джорджа, предупреждают о Дриме, и их голоса хранят ужас и горечь между ломаных нот. Когда Дрим перестаёт крутиться и смотрит вниз, иногда он видит в своих руках нож боло, липкий от крови. Иногда бездыханное тело лежит у его ног, пачкая белоснежность кожи алым. Эти сны всегда заканчиваются в ванной, с рвотой и паникой, подступающими к горлу и мешающими дышать. Да, ночи гораздо хуже. И только в последний день, последний день перед отъездом, у Сапнапа наконец кончается терпение. " Я сыт этой хуйнёй по горло ", зло шипит парень сквозь зубы, отодвигая застегнутый чемодан, " Либо разберись с этим, либо завали наконец ебало ". Дрим поднимает на него удивлённый взгляд со своего места, где он пакует оборудование для фотосъёмки, так и застывает с линзами в руках. " Что? " " Ты только и делал, что вздыхал, и ревел как сучка, меня это достало уже, чел! Сделай наконец с этим что-нибудь! " " Сап, мы уезжаем завтра– " " Вот именно блять, и я не хочу слушать твоё нытьё всё следующее столетие, а ты точно будешь ныть, если не попрощаешься со своим психованным парнем ", и приковывает к месту злым взглядом, " Мне буквально пришлось тебя по кусочкам собирать, помнишь? Когда ты буквально чуть не помер на диване. Дважды. Нет, спасибо, нет, нахуй это, а сейчас я вынужден слушать твои жалобы на жизнь 24 на 7. Хватит с меня, серьёзно ". Взгляд, который Дрим ощущает на себе, тяжёлый и уставший, но в конце концов Сапнап закрывает глаза, вздыхает и проводит рукой по лицу, словно хочет физически стереть стресс. " Послушай, прости за грубость. Но Дрим, можешь ты хоть раз не быть эгоистом и подумать о ком-то, кроме себя? Сделай это для общего спокойствия. В основном моего ". Поднимается с раздраженным пыхтением. И уходит. И Дрим знает, что Сап прав. Он прав, и вот почему Дрим сейчас здесь. Лишь пара шагов между ним и стеной деревьев, обувь вязнет в траве и грязи. Сомнения. Дрим сглатывает нервно, закрывая глаза, и надеется, что Джордж простит его за это, за то, что он собирается использовать его имя вновь. " Джордж ", пускает он зов в переплетения деревьев, " Приди, пожалуйста, нам нужно поговорить ".

Имена имеют силу

Он так и держит глаза закрытыми какое-то время, слишком боясь встретиться с пустотой, если откроет их. " Почему ты здесь? " Голос бесстрастный и ломаный немного, но точно его, и Дрим резко распахивает веки. Джордж стоит прямо перед ним между двумя молодыми деревьями, и выглядит он просто ужасно. Змеиные глаза блестят в солнечном свете, Дрим узнаёт искривления челюсти с нечеловеческими клыками, ломаность голоса наверняка вызвана именно этим. Ему даже кажется, он может видеть очертания узоров на открытых участках рук и шеи, лёгкие градиенты цветов, повторяющие паттерн змеиной шкуры, и затемняющие обычно молочно-белую кожу. " Ты заставляешь меня хотеть быть человеком "

" Ты не человек, Джордж. Ты опасен "

Вся человечность Джорджа исчезла. И это его вина. Но боги, как же он скучал. Он делает неуверенный шаг навстречу и тонет в моральной агонии, когда Джордж тут же отступает, бусинки слез формируются в уголках его звериных глаз. " Я хотел ", Дрим сглатывает удущающую густую слюну, " Я хотел попрощаться. И извиниться ". " Извиниться? " Мальчик звучит настороженно, словно не может в полной мере поверить, словно не верит, что заслуживает этого, и Дрим невольно вздрагивает, когда узкие зрачки скользят по нему взглядом, выискивая ложь. И только после этого выражение лица Джорджа смягчается. " Я знаю, зачем ты это сделал. Я знаю ", голос Дрима задушено хриплый, " И мне так жаль, правда жаль. Но– но я просто не могу остаться ". Только боги знают, как ему больно произносить это. " Я лишь хотел, чтобы мы были вместе ". Джордж звучит мягко, взволнованно и напугано, но в нотках всё ещё слишком много сожаления, и впервые Дрим мечтает, чтобы он все-таки мог. Мог оставить всё позади и не уходить никогда. Но он не может. " Я люблю тебя ", говорит он вместо этого, слабо, уставше-тихо. Но выражение Джорджа не меняется ни на миг, он даже не проверяет слова на правдивость. " Знаю ", отвечает, а тело уже начинает пробивать мелкая дрожь, " Это делает всё только хуже ". Дрожит так сильно, что, кажется, еле стоит на ногах, Дрим ненавидит себя за боль, которую причиняет. " Можно мне... " И замолкает. Не уверен даже, что хочет попросить. Просто знает, что хочет Джорджа, хочет, чтобы тот хотел его в ответ, хочет облегчить его боль, их боль, пусть даже на жалкое мгновение. " Нельзя ", мальчик всхлипывает, с усилием проталкивая слова сквозь скулёж, " Я не отвечаю за свои действия, не контролирую себя– " " Ты не навредишь мне ", настаивает Дрим. Джордж смеётся. " Я и не волнуюсь о том, что могу навредить тебе, идиот ", Джордж смеётся, но этот смех горький, уродливый и искажённый кривыми зубами, " Я боюсь, что не смогу остановиться ". Оу. Оу. Дрим пробивается сквозь невидимую преграду, что разделяла их всё это время, и наконец соединяется: соединяется с Джорджем, его первобытной звериной формой, с волшебной кожей из лунного света, соединяется со своим диким мальчиком и обвивает его руками в объятии, цепляясь так отчаянно сильно, что рискует оставить синяки. Режется в поцелуе об острые зубы, а Джордж плывёт и поддаётся, не пытаясь больше сдерживаться, его энергия теперь не ласкает лёгкими волнами, она исходит от него бушующим штормом, порочная и густая как патока. Джордж целует кусаче, пуская кровь клыками, но Дрим не отстраняется, лишь вздрагивает и льнет ближе, пока боль не начинает отдаваться мягким теплом где-то внизу, пробуждает в разуме нечто неожиданное, греховное. И несмотря на всю жадность, ярость и желание, Джордж всё равно виновато проходится по истерзанным губам языком, вырывая удивлённые вздохи и смешивая в поцелуе их вкусы: кровь с кислыми нотками ржавчины, земля и медовая сладость. И Дрим всё шепчет извинения в промежутках между хриплыми вдохами и болезненными короткими глотками недостающего воздуха. Он слышит всхлипывания и ощущает, как исчезают, уступая место ровным человеческим зубкам, кривые звериные клыки, впивается в эти желанные губы в отчаянной тяге распробовать, заставить Джорджа почувствовать хоть каплю того безумного, что он заставляет чувствовать Дрима. И когда в ответ он стонет, такой сломленный, такой жадный, такой человечный, такой красивый, Дрим просто не способен держать себя в руках. Футболка Джорджа потрепана временем, солнце выжгло её цвет, лес выел в ней дыры. И чтобы разорвать её, усилий почти не требуется. Разорвать изношенную ткань и провести ладонями по открывшемуся телу, самыми кончиками пальцев огладить тонкую талию и двинуться выше по просвечивающим сквозь бумажную кожу рёбрам, а после добавить к прикосновениям рук невесомые поцелуи на шее - вдоль лилового шрама, обвивающего рваной линией... Дрим целует его, осторожно, влажно, проходясь языком по чувствительным местам, и молит Бога, лес, любое потустороннее, что только может услышать его мольбы, чтобы Джордж почувствовал любовь, почувствовал извинения и сожаления, вложенные в эти поцелуи. Полузажившие синяки глухо болят, как и затянувшиеся раны и белёсые полоски шрамов, когда Джордж валит его на землю, лицом к лицу в высокой мягкой траве и опавших листьях. Его тонкие пальцы играются с ремнём штанов и стягивают их одним плавным движением вместе с нижним бельём. Дрим зеркалит его действия, растегивает ширинку и пуговицы чужих потрёпанных джинс, тянет их вниз, оголяя аппетитные бёдра и выступающие сквозь искрящуюся кожу острые тазовые косточки. Волна удовольствия заставляет запрокинуть голову, когда Джордж придвигается ближе и– Блять. О Боже. Охуеть. Он трётся, распаляя жгучее желание сладкими полувздохами, и Дрим прижимается ближе, скользяще потираясь в ответ, позволяя разуму потеряться в дымке пошлого голода, когда чувствует легкое покалывание электричества, исходящее от кожи его мальчика– Дрим вновь утягивает его в поцелуй, агрессивный, требовательный, пускающий жаркую дрожь вожделения вдоль позвоночника, когда человек чувствует влажное тепло соприкосновения языков, когда ловит губами вкус распалённого дыхания, вкус древесной коры и клинового сиропа. Джордж впивается ногтями в его спину, смешивая в сознании Дрима боль и страх жертвы с пьянящим удовольствием, оставляет глубокие саднящие царапины, и блять, возможно в перспективе даже шрамы– Дрим надеется, что да. Надеется, что получит несмываемое напоминание об этом дне, что эти метки будут будить яркое воспоминание о том, каким маняще горячим выглядит Джордж, прогибаясь и постанывая, когда его рука обхватывает, соединяя их члены, и начинает медленно поглаживать. Он думает, что едва ли когда-нибудь забудет звуки, которые Джордж издаёт, эти восхитительные умоляющие о большем стоны, растворяющиеся в бессвязное бормотание, пока лес вокруг начинает знакомо плавиться. Небо пульсирует, сменяя цвет с голубого на неоново-розовый, Джордж кусается, вонзая зубы в самое основание шеи, и всё это так ярко демонстрирует Дриму, на сколько сильно парень под ним теряет самообладание, теряет контроль, и блять, как же ему это нравится. Его дикий мальчик. Весь только его. Он говорит это Джорджу, говорит, как уже никогда не будет прежним, как ему жаль, безумно жаль, как он всегда, вечность и даже дольше, будет думать о нём, как тот затмил собой всё, как он никогда не забудет своего безупречного дикого мальчика, как никогда не захочет никого больше, просто не сможет– Джордж скулит от разрушительной нежности слов, толкается в сжимающую их руку, его член скользит так легко по члену Дрима, пошло хлюпая от предэякулята, а воздух вокруг горячий, густой и сладкий от медовой патоки, от похоти, от глупой любви, которая просто обречена на провал, и– " Весь твой ", Джордж всхлипывает, " Весь твой, я люблю– я так люблю тебя, Дрим ". Это доламывает его. Он кончает первым, резкий вздох раздирает горло, насильно наполняя лёгкие кислородом, пока он продолжает двигать рукой, льнет к Джорджу, такой чувствительный, что удовольствие от движений граничит с болью, пачкает их обоих. Скоро оргазм настигает и Джорджа, и то, как он закатывает глаза, как приоткрывает рот и какими пленительно розовыми выглядят его истерзанные поцелуями губы, когда с них слетает последний сладкий стон.... Он выглядит слишком идеально. Звучит слишком идеально. Они так и падают обратно в траву вместе, потные и грязные. Плачущие. " Не думаю, что даже это заставит тебя передумать ", Джордж пытается смеяться, но смех затухает мгновенно, " Не заставит ведь ". И это не вопрос. Ему не нужно спрашивать, ответ и так очевиден. Дрим прижимает его ближе к себе, безмолвный, в то время как слезы текут по его щекам и опадают влажной солью в растрёпанные волосы Джорджа. " Ты мог бы уйти со мной ", он старается, чтобы это не звучало как мольба. И с треском проваливается. " Я не уверен ", признаёт, и страх в его голосе такой мучительно очевидный, " Я был мёртв так долго, мне кажется, я просто.... Рассыплюсь ". Дрим прижимает сильнее. Хватается, как утопающий, за своего дикого мальчика, боясь, что если отпустить его хоть на секунду, он исчезнет, превратится в пыль и развеется из его ладоней в землю, навечно украденный лесом. " Я постараюсь вернуться ". Джордж зарывается глубже в его успокаивающие, дарящие чувство безопасности объятия. И то, как идеально он ощущается в его руках, такой маленький и аккуратный, от этого больно. " Правда? " Дрим не знает.