Партизанская тайна

— Не неси чепухи. Я был с девушкой, — довольно враждебно парировал Андрей. — Я могу доказать. — Мне это без надобности. Взгляд его пропитался злостью. Ни за что в жизни Андрей не стал бы ложиться в постель с мужчиной. В его голове такой вариант развития событий попросту не укладывался. — Я могу рассказать всё с того момента, когда пришел в бордель и встретил тебя, — произнес он. Логанов не ответил, лишь затравленно взглянул на него. — Лучше замолчи. — Мы уединились в каморке, помнишь? Я снял с тебя одежду, поцеловал. Ты ответил мне, поэтому и мысли задней не возникло, что что-то не так, — немец заметил взгляд партизана, блуждающий по одежде. — Сними гимнастерку, посмотри на себя. Логанов ненавистно оглядел его с ног до головы. И почему не пристрелил? Он будто нарочно издевался над партизанским чувством гордости. Страх парализовал всё тело, не хотелось подчиняться слову незнакомца. Андрей надеялся, что происходящее лишь глупая ошибка и его перепутали с кем-то другим. Логанов всё же решил снять верх, и незнакомец оказался прав. — Даже если мы провели время вместе, то что мне с того? — Ничего, — пожал плечами юноша. Однако взгляда с его торса не спустил. — Не смотри на меня, — велел Логанов. Ноздри его вздулись, а челюсти сжались. Он закрылся одеждой. — Что в тебе переменилось? Выглядишь крайне напуганным. Хотелось проклясть этого пленного. Да так, чтобы страдал всю оставшуюся жизнь. — Надо было с тобой тогда не церемониться. Одним больше, одним меньше — руководству всё равно. Небось и комиссар дал бы безоговорочное разрешение. Немец не ответил. В порыве эмоций Андрей забыл о голосе разума. — Доволен? По роже вижу. В жизни не поверю, что был с тобой. — Почему? В тот момент тебя не волновало, кто я. Ты подозвал меня ближе, вот я… — Сразу подлетел? То-то же, неужто шлюхой тут работаешь? — выпалил Логанов и оделся. Взял в руки ремень. — Вовсе нет. — Тогда зачем это сделал? Не заливай, что просто заявился сюда и решил из всех подойти именно ко мне. Немец вздохнул. — Я думаю, тебе известно, что офицерский бордель — место для развлечений. Солдаты ищут с кем провести время. Логанов сдвинул брови к переносице. Немец добавил: — Если бы ты не хотел, то ничего между нами бы не случилось. — Так значит, это я теперь виноват? А не немецкая потаскуха? — Замолчи, прошу. Ты ещё многого не знаешь об этом месте. Андрей чувствовал, как начинает закипать. В таком состоянии ему хотелось бить кулаками стены: сейчас бы он в особенности предпочел разукрасить физиономии тех, кто разрешил ему остаться. Больше всего избить он был бы рад этого немца. — Почему вдруг я? — решительно спросил он. — Ты недавно тут. Я и знать не знал, что согласишься. — Верно, недавно. И это, видать, развязало тебе руки. Логанов ненавистно оглядывал ту комнату, в которой ещё пару часов назад так сладостно просыпался, надеясь, что его встретит миловидная красавица. — Неправда. Ты мне понравился с того момента, как я тебя встретил, — честно признался он. — Для меня самого было удивлением то, что произошло. — Я думал, что ты девушка, — уточнил Андрей. — В итоге я оказался парнем. Что в этом плохого? — Всё! Не могу я это принять. — А будь я симпатичной дамой, то как бы ты поступил? — Этот вопрос даже не обсуждается. Пошел бы по второму кругу. Не зря природой устроено, что мужчина любит только женщин. А то, что ты сделал… Немец устало выдохнул. — Если бы ты любил только женщин, то не стал бы в это ввязываться. Разве я не прав? Логанов не нашёл встречных аргументов. Он схватился за голову и опустился на кровать, пытаясь прийти в себя. Немец стоял в отдалении от него. Партизан ругался самым благим русским матом, относя оскорбления ко всем, кого он здесь встречал. В частности, объектом смертельной ненависти стал именно этот немец. — Если ты хотел, то ничего плохого не случилось. Такое бывает, хоть и нечасто. — Не хотел, в том и дело! Попал, называется, в переплёт. Он не мог поверить в то, что это правда. Однако картинка складывалась воедино, и всё происходящее вокруг давало понять, что это не дрёма. — Будь вы все прокляты! Немец подошёл к нему и присел рядом. Андрей сжался, закрывая руками лицо. Он находился в растерянности, все ещё надеясь, что это лишь сон, безумный необъяснимый сон. — Кто нас видел? — тихо подал он голос. — Марина нас видела. Больше никто. Андрей спросил: — Кто ещё такая эта Марина? — Дама, которая произносила тост, — лаконично объяснил немец. — Она никому о нас не расскажет. — Какой ей прок хранить твои секреты? — Я не рассказываю её тайны, а она — мои. Логанов неподвижно смотрел в пол, выводя невидимые узоры. — Как ты сюда попал? — Не важно. Важно лишь то, что я выбил себе место. — Ясно, — холодно отрезал Андрей. Ему не хотелось тут больше оставаться. Он ненавидел других за то, что согласился заехать сюда. Ненавидел фрицев, этот лагерь. А теперь и себя — за слабость. Немец внимательно наблюдал за ним. — Ты не можешь принять то, что провел ночь с мужчиной? — Я не хочу об этом думать. Отвали от меня, немчура. Он нетерпеливо вздохнул. — Я чувствую себя виноватым, потому что сейчас слышу, что ты ничего не хотел. Но я вспоминаю вчерашнее… Андрей встал и отошёл к окну. Ему хотелось остаться наедине, томная печаль отразилась на его лице. — … и мне казалось, это было общим решением. Расскажи, что у тебя на душе. — Не переходи дальше дозволенного, немец. Вопросы свои будешь задавать, если я оставлю тебя в живых. Незнакомец поднялся с кровати и остановился за спиной Андрея. — Ты отпускаешь оскорбление за оскорблением, хотя сам осознаёшь, что не прав. Разве есть моя вина в том, что ты посчитал меня женщиной? Как я мог быть уверен, что ты не оттолкнул меня потому, что увидел во мне другую! Если уж решился на подобное, так признай, что кривишь душой! Логанов обернулся к юноше и ударил кулаком. Голова его откинулась, из носа в момент брызнула кровь. Немец устоял на ногах, но сильно покачнулся, угрожая опрокинуть все стеклянные предметы, стоявшие за висячим ящиком. — Таким, как ты, лучше не совать нос не в свое дело. Чертовы фашисты, всё им мало. Как ты вообще дожил до сегодняшних дней с этим языком? Поганая немецкая шавка, — ядовито прошипел Логанов, забрал ремень и вышел из комнаты. Немец вытер пальцами алую кровь.

* * *

Он испускал гнев. Когда хлопнула дверь гостевого дома, то партизаны сразу поняли, что дело идёт по наклонной. Обычно с Логановым не разговаривали и не провоцировали. Он отходил самостоятельно. Артём закатил глаза, а Пётр внимательно прислушался к звукам из соседней комнаты. Изба состояла из нескольких помещений, в том числе сеней. Демьянко слышал, как Логанов прошёл в свои покои, что-то пнул, а затем всё стихло. Лошадей подавали через час. Винокуров задумался: «Если Андрей не успокоится за это время, то поездка окажется не только утомительной, но ещё и невыносимой». Мысли его были таковыми, потому что в состоянии гнева Логанов часто зло шутил и прерывал собеседников неуместными замечаниями и придирками. И самое печальное состояло в том, что ничего от этого состояния не помогало: ни выпивка, ни курение, ни душевные разговоры с попыткой выяснить первоисточник ярости. Демьянко забренчал на гитаре, и Артём начал негромко подпевать ему. Так прошёл час. Когда в дом зашли и доложили о том, что все готово к обратной дороге, то первым выбежал Андрей, затем, чуть отставая, вышли и остальные партизаны. Они часто переглядывались друг с другом: вдруг Логанов что-то учудит? Красноармейцы проводили их до ворот лагеря, где уже стоял Платонов, жадно пожимая Логанову руку. Андрей и сам видел, как комиссар положил на него зоркий глаз. — Обязательно приезжайте! — напутствовал он в дорогу. Встречного желания замечено не было. Лагерь он покинул с облегчением.

* * *

Андрей шёл вторым, первым следовал местный казачок, согласившийся за табак провести их до деревни. Настроение было прескверным и мрачным, таким, будто партизана использовали и поставили нагим на потеху публике. Логанов пытался избавиться от этих мыслей, но не получалось: эмоции были всё ещё яркие. При упоминании немца, который позволил себе думать, что партизан не против, Андрея бросало в холодную ярость. Он до красноты в руках сжимал поводья, а зубы скрипели от негодования. Почему бы с девушкой всё прошло удачно? Чем девушка отличалась от парня? И почему даже принудительный женский разврат воспринимался бы проще? На мгновение он крепко задумался, но снова решил бросить эту затею. Упрямец его неимоверно разозлил. Метать искры и молнии — меньшее из того, что Логанову хотелось. Порой его мысли сводились к тому, чтобы заслужить доверие незнакомца и поступить так подло, насколько это возможно. Это тешило Андреево самолюбие, но он осекал себя: партизан и немец даже рядом не должны стоять. Они враги — у них нет общих целей. Партизаны не без удивления заметили, что Андрей хоть и зол, но впервые погружен в себя, никого не замечает и сидит, угрюмо уставившись в гриву лошади, мерно шагавшей вперёд. Впрочем, им это было даже на руку. Они перекрикивались с казаком, просили его спеть что-то, рассказать местные анекдоты и сплетни, делились вестями о продвижении войск в Сталинграде. Пока он беседовал с ними, Логанов продолжал рассуждать о том, как это действие стоило принять на себя. Смириться с тем, что случилось? Забыть, словно ничего не было? Впервые он не замечал окружающий мир. Таким бы он не поделился даже с Анисьей. Мать бы разочаровалась в нём, а отец мог и вовсе прикончить. «Что мне делать, если это случилось? Я совершил ужасный проступок, за который мне никогда не будет прощения. Я не хочу жить с этими муками совести». Партизан был погружен в тёмные думы. Перед собой он мало что разбирал. Губы его снова дрожали, желваки ходили ходуном. Андрей попытался сдержать порыв паники, ненависти и исступления. Укусил губы до крови, вжался руками в лошадь и попытался перебороть это самостоятельно. Жара и страх сделали своё дело. Партизаны не видели того, что происходило с Логановым, а когда поняли, оказалось, что поздно — тот упал в обморок. — Андрей! Он очнулся быстро, буквально через минуту. — Я ничего не сломал? Артём ответил, что нет. Всё уже было в порядке, чувствовал себя Андрей удовлетворительно. Разве что голова продолжала тянуть после выпитого вчера алкоголя. Винокуров поднял его на ноги, усадил за лошадь, удостоверился, что он сможет спокойно доехать, и сел обратно, на этот раз меняясь местами с Демьянко. Казак смотрел на это зрелище удивлённо, приподняв уголки губ в ухмылке. Он подумал, что жара сморила путника. Впрочем, знать истинные причины ему было необязательно. Андрею стало получше, он взялся за поводья, и конь уверенно пошёл вперед. Путь пролегал длинный, тернистый; порою в местах, где они шли, не встречалось следов от телег. Но маршрут представал особый, так как на шляхах существовал шанс быть увиденным врагами. Пейзажи постоянно сменяли друг друга на не менее завораживающие: кое-где появлялись деревья, разбитые грозою. Небо светилось чистейшим голубым цветом, а солнце придавало этой картине завершённый вид. Пару раз они останавливались на перекус и снова отправлялись в родную сторону. Логанов понимал, что встреча с инструктором райкома неизбежна, поэтому принял решение подчиниться. Вышестоящих нужно уважать; перечить им нельзя. Хутор встретил их обветшавшими домами по окраине и более обжитыми в центре. Жители смотрели на путников с опаской. Встреча проходила в зажиточном доме, принадлежащем старосте деревни. Марфа Васильевна отворила дверь, впустила одного Андрея. Артема и Петю заставила ждать снаружи. Логанов прошёл в сени, разулся и повернул влево. Там его уже ждал инструктор райкома Семён Александрович. Партизан подошёл к столу и сел за него. Первым заговорил Быков. — Дело дрянь. У нас завелись мелкие блохастые крысы, — сразу приступил к делу инструктор. — Предатели? — сразу смекнул Логанов. — Именно. И находятся они прямо у нас под носом, товарищ Логанов. Быков прижурил его глазами. — Я проводил разведку. В моём отряде нет лжепартизанов, — уверенно заявил Андрей и откинулся на спинку стула. — Кто-то либо отсюда, либо с северной части передаёт информацию. Мы её перехватили вместе с предателем. Однако он ничего не сообщил, поэтому был ликвидирован на месте нашими ребятами. Держите телеграмму. Быков передал шершавую бумагу Андрею, и тот вчитался в текст. Закончив, он заметно удивился. — Откуда он ехал? — Не сказал. Однако, предполагая его маршрут, он мог останавливаться в трудовом лагере недалеко отсюда. К ним мы планировали нанести личный визит. Взгляд Андрея помрачнел, и Семён Александрович заподозрил что-то неладное. — В чем дело, товарищ партизан? — Помяни черта! Мы туда случайно попали по дороге к вам. Быков не тянул его. Андрей сам рассказал то, чему стал свидетелем. Кое-что утаил: узнай инструктор или кто еще о мелкой интрижке партизана, Логанов бы точно сгорел со стыда. Быть убитым в такой ситуации еще не самое страшное, как прослыть народным изгоем. Поэтому сей факт тактично умолчался. — Интересно… — задумчиво протянул инструктор. — Когда это случилось? — Вчера. Думаю, там что-то нечисто. Я видел немца! Быков почесал подбородок, угрюмо осмотрелся по сторонам и заговорщически приблизился к Андрею. — Я запамятовал рассказать, но в данный момент лагерь используется как место для содержания небольшого числа немецких военнослужащих, взятых в плен после Харьковского наступления и контрнаступления наших войск в Ростове в сорок первом. Их перевезли сюда, и на данный момент они содержатся в качестве заключенных. Информация строго секретная, поэтому предупредите партизан, что делать им там нечего, а трудовой лагерь давно расформирован. Логанов долго не мог переварить эту информацию. Немцы военнопленными совершенно не выглядели. — В связи с этим у меня есть к вам задание, товарищ Логанов. Вы должны устроиться в лагерную типографию. Разведывайте территорию, слушайте все мало-мальски значимые разговоры и немедленно докладывайте мне во избежание всяческих диверсий. Андрею эта идея пришлась не по душе, но кто он был таким, чтобы сопротивляться инструктору райкома в подобных делах? Пришлось уверенно кивнуть. — Платонов давно у меня на счету не в самом приятном ключе, а так хоть по заслугам получит, если что гадкое планирует, сучёныш. Догадывался ведь, что до войны он был той еще гнидой. — Я вас понял. Тем не менее меня беспокоит, что комиссар принял нас столь радушно. Если там происходит что-то противоправное, то они должны рассматривать партизан не иначе, как угрозу. — Ваше слово обо мне заставило их поджилки трястись. Вас убьют — и лагерь расформируют, а всех причастных отправят в самый настоящий ГУЛАГ, — самоуверенно выдал Быков. — Однако самое важное сейчас — это предупредить население и ваших людей от огромной опасности извне. Если фашисты проведают о структуре, подразделениях, точных координатах партизанской базы, то начнут вести авианалеты с воздуха. Вы даже сделать ничего не успеете. Поэтому, Андрей, следите без глупостей и очень внимательно. От этого зависит ваша же жизнь. Логанов сглотнул ком, вставший в горле. Живот скрутило, но партизан постарался держаться стойко, как ни в чем не бывало. — И никому ни слова о том, что вы делаете. — Даже своим? — Даже своим. Если спросят, то найдите, что ответить. Ваше отсутствие предполагает назначение нового временного начальника штаба. Я займусь этим вопросом. Повторюсь: узнаете хоть что-то, докладывайте немедленно. Телеграмм не писать, приезжать лично в назначенное загодя место. Всё ясно? — Так точно! — Они, гады, точно узнают, что за дела я творю. И о вашей роли догадаются, правда, дурачками прикинутся. Могут забавы ради позволить вам быть свидетелем всему тому, что у них произойдет. — А что там может произойти? — Точно не знаю. Однако если почувствуете опасность, сразу же возвращайтесь. Быков был как никогда серьёзен. Когда дело касалось фашистов, его настрой заставлял сердце замирать. — Вам досталось самое трудное задание с начала вашей службы. Я верю в вас. Если всё пройдёт успешно, о положении дел я доложу секретарю обкома Ростовской области. Логанов почувствовал, как начал краснеть. Он не ожидал такой новости. Но был ей очень рад. — Спасибо. Наконец, обсудив последние аспекты плана, они закончили. Вернулась Марфа Васильевна, предложила чаю. Оба отказались. Пожелав удачи и сил Быкову, Андрей вышел обратно на жаркую улицу. Три лошади по-прежнему стояли рядом, однако казак уже уехал. Товарищи сообщили ему, что свой «долг» он выполнил, привезя их в хутор, а дальше они справятся сами. Такой вариант событий Логанова более чем устроил.

* * *

К ночи их задержал партизанский патруль. Они узнали в отряде начальника и его спутников, поэтому пропустили вперёд. Дальше предстояло встретиться с часовыми, но и они не стали особо препятствовать их дороге. Так движение Логанова, Демьянко и Винокурова стало пешим; лошади устали тащить путников, оттого и напрягать их больше не стали. В лагере они были отданы на содержание конникам. Партизаны же отправились в полевую кухню. Здесь кипела настоящая братская жизнь. Представить, что среди них, среди всех тех, кто спасал семью и Родину, возможно, затесался предатель, Андрей попросту не мог. Разговор с Быковым знатно покоробил настрой Логанова. Возвращаться туда, откуда он с такой радостью уехал, было тяжело. Ежедневное лицезрение фашистов и военных врагов не могло не злить партизана. К тому же казус, произошедший в том концертном зале, так и преследовал Логанова. Признаваться себе в том, что он дал слабину, сейчас не хотелось. Ворох дел все ещё ждал его, поэтому он провозился с ними почти до рассвета. Проснулся он только к полудню. Глаза слипались, в горле пересохло. Андрей встал и не спеша вышел из землянки. Путь его лежал в столовый пункт. Много букв, строк и текстов уже звенели в его ушах своими отголосками. Заспанный, неумытый и небритый, он сел за деревянный стол и выпил стоявший там стакан кипячёной воды. Полегчало. Далее он отобедал и совершил утренние процедуры. Спортом заниматься сегодня не хотелось, но он себя превозмог. Ближе к двум часам отправился на озеро, разделся и нырнул. Вода была прохладной и плавать в ней было себе дороже, но Логанов привык к температурным перепадам. Закаляясь, он совершенствовал себя и свои умения. Партизан плавал долго, постоянно работал ногами и руками, переворачиваясь на спину и глядя на синее небо. Пару раз решал испытать себя выдержкой и нырял на самое дно. В середине десять метров было положено точно, и он не боялся испробовать себя там, однако все ещё не имел стойкого желания. Он скорее думал о партизанском лагере и не решался признаться себе, что всё-таки он что-то упустил. Упустил из виду лжепартизана, сотрудничавшего с фашистами! Быков хоть и не сказал откровенно, но упрямо на это намекнул. А такие вещи надо видеть сразу. Вот и Андрей заметил. — Какой позор! — рассердился он сам на себя. Плавать надоело. Он выбрался наружу, отогрелся, оделся, но уходить всё равно пока не спешил. Погода ухудшалась, дуло неслабо. А Андрей всё глядел на озеро, степь с жёлтыми колосьями и беспокоился, что вернётся в тот лагерь.

* * *

Артёма и его команду через несколько дней отправили в разведку. Андрей напутствовал им возвращаться живыми, а в случае опасности сразу обезвреживать врагов, не давая им шанса на спасение. Он вспомнил, каким довольным Винокуров пришёл к нему пятничным вечером. «Свежий хлеб, едва с печки, трофейная колбаса. А запах... Внутри всё скручивается. Держи водку. Твоя ведь уже закончилась». Он передал все угощения в руки Андрею, а тот аккуратно сложил их на стол, не веря своим глазам. «Это ты спор выиграл? А что партизаны сказали?» — Андрей и правда очень любопытствовал. «Как маску увидали, ещё не сразу поверили. Но как только я дамское белье достал, всё! И батоны, и колбаса — всё моё». «Хорошо тебе, Тёма. Ты раз доказал, и больше уже не надо. А кому-то туда ещё возвращаться. Прошу только, соври им, что нет там уже никакого лагеря. Иначе любопытствовать начнут, а этого делать нельзя». Вот так небольшая часть диверсионной роты покинула территорию лагеря. Андрею тоже через пару дней придется отъезжать. Аксинья не сдержала свое слово. Так и продолжила преследовать его, даже когда он ей отказал. Откровения в том, что он не сможет с ней быть, на нее не подействовали: она не хотела отступать. В лагере начали водиться слухи, что санитарка ходила к нему по ночам, и кто-то даже следил за тем, посещала ли его Трофимова. Большего любопытным выяснить пока не удалось Ситуация на фронте оставалась напряжённой. Андрей переживал, что место, на котором они обосновались, будет захвачено фашистами. И всё пока шло именно к этому. Логанов надеялся, что отряд вернётся целым и невредимым, жалел, что туда отправили именно Винокурова, его единственного товарища. Сидя в своей землянке, он постоянно размышлял о жизни, мало спал, много писал в блокнот, работал, как и раньше, ожидая судного дня. И вот он настал. Пришло время собираться. Временно заменяющий был назначен. Андрей тщательно проверил все помещения, в которых обитал или бывал, помахал вслед рукой и отправился в путь.

* * *

Он слышал топот копыт, ржание коня и собственный голос, твердивший ему: «Зачем ты на это согласился?» Мысли были неспокойные. Пришлось оставить верный отряд без командира и плестись в глушь, чтобы устроиться черт-пойми куда. А учитывая, что комендант и его подчинённые, скорее всего, имели понятие, где разместился отряд Логанова, его присутствие в лагере становилось попросту опасным. Была не была. Быков не трепач. Не тронут — значит не тронут. Утро было далеко не ярким. Погода стояла серая и унылая, собирался дождь. Вымокнуть Андрей не боялся, за время войны с ним чего только не происходило: а постоять под дождём пару часов не стоило и выеденного яйца. Ветер дул не сильный, умеренно-прохладный. Однако погода от этого не портилась, по-прежнему стояла душной перед грозой. Вновь появилась блестящая река, ходящая ходуном, золотистая степь, шевелящая травой, мелкие кустарники, прижатые друг к дружке. А сверху сырость и серость, готовая ливануть в ближайшие часы. Андрей не стал ждать дождя и заставил лошадь поскакать. Она сорвалась с места, и путь стал намного быстрее, а цель — ближе. Моментами он сверялся с картой, которую ему отдали партизаны. И правда, в прошлый раз отступили от курса слишком далеко, потому и попали в тот лагерь. Сейчас Андрей примерно понимал, куда ехал и сколько времени займёт дорога. Донскую лошадь он берёг, не позволял ей тратить слишком много энергии и периодически останавливал отдохнуть. Его мысли часто возвращались к югу и ситуации на нём. Предчувствие, что совсем скоро что-то случится, постоянно преследовало его. Логанов переживал, что отряд мог попасть в передрягу даже несмотря на то, что партизан был уверен в каждом из этих смелых людей. На фронте возможностей долго и тщательно продумывать план не было: видишь врага — убивай или забирай во временный штаб. Война лицом к лицу с фашистами была очень опасной. Погибали многие, не все возвращались. Андрей помнил тот самый день, когда попал в оккупированный госпиталь. И день, когда друга потерял, тоже помнил. Люди всё знают, но немногие расскажут или покажут, через что они прошли. Жребий Отечественной не предрешён, и никто не знает, победят ли русские змею немецкую или она сожмёт весь СССР плотным кольцом и никого не отпустит из своих тисков. Погода мрачнела с каждым часом, но дождь ещё не вырывался из тёмных задумчивых туч. Это дало Андрею шанс добраться сухим до места назначения. Его планы по раннему прибытию всё же не смогли осуществиться: через пятнадцать минут сильный ливень накрыл негустой лес и намочил военную форму лидера отряда. Андрей выругался отборным матом, но заставлять лошадь тащиться из последних сил не хотел. Пусть он вымокнет, главное, чтобы с нею всё было в порядке. И вот, через ещё долгих полчаса перед ним замаячили знакомые гранитные блоки с проволокой, патруль, приметивший его издалека, но не спешивший устранять цель, и часовые, вскинувшие вверх свои ружья. Андрея они узнали, однако паспорт всё же снова проверили. В этот раз процедура прошла более человечно. Позже солдаты провели его к Платонову. Тот встретил его яркой жизнерадостной улыбкой. Андрей выглядел сурово, но в ту же секунду, как осознал это, принял фамильярный и невозмутимый вид. — Дмитрий Владимирович Платонов, я, Андрей Павлович Логанов, начальник штаба партизанского отряда «Народные мстители» приехал лично к вам с циркуляром от инструктора райкома Быкова Семёна Александровича, — Андрей достал из влажной планшетки запечатанную бумагу. — Просил передать вам лично. Платонов с удивлением принял посылку из рук Андрея, вскрыл и прочитал: глаза его метались справа-налево. — Вон оно что… — пробормотал комиссар лагеря и даже издал нечто похожее на смешок. — В таком случае да, да, я согласен, товарищ Логанов, устраивайтесь поудобнее, вам всё доложат. Андрея попросили выйти, и он подчинился. Пока никто не видел, прижался ухом к двери и подслушал незамысловатый диалог, однако, не найдя в нём ничего важного или интересного следствию, отошёл и спустился вниз. Что было в этом циркуляре? Позволить Логанову заниматься пропагандистской деятельностью в лагере. Активная пропаганда жизни Советского Союза должна была проводиться везде, а если её здесь не было — то должна была появиться. Об этом Логанов рассказал Быкову, который вскоре и отправил ему постановление, которое необходимо было показать комиссару. Андрей его не читал и не знал, что конкретно было написано — не в его компетенции лезть в эти дела. Наконец к нему вышел один из военнослужащих, который, как показалось Логанову, буквально несколько недель назад провожал всю партизанскую команду к гостевому дому на окраине лагеря. Пройдя тот же путь, мужчина сказал: — К вам приставят подручного, как и просил уважаемый товарищ Быков. Спокойствия и плодотворной деятельности, партизан Логанов. Офицер вскоре повернул в другую сторону и скрылся, будто его здесь никогда не было. Андрей вздохнул и решил отправиться в баню. Там ему точно станет лучше, и, быть может, мысли вернутся в привычное русло. Так он просидел на лавке полчаса, то моясь и обливая себя водой, то просто сидя, завернутым в полотенце. Бань у партизан не было: мылись в реках, а зимой, когда выпадал редкий снежок, кипятили его и растирали на коже. Блага цивилизации напомнили ему о родном доме в Горьком. Тоскливо. Когда ему всё же хоть как-то полегчало, Андрей вышел из бани и предбанника, не забыв всё проверить и запереть на засов. Однако в комнате его ждал неприятный сюрприз. Логанов потерял дар речи от удивления и слепой ярости, увидев перед собой злосчастного немца. — Ты-то что тут делаешь?! — зарычал он от негодования. — Послали меня к тебе. А почему — не знаю. Выглядел он безучастным к диалогу, что немного успокоило разъяренного Логанова. Он по-прежнему стоял в одном полотенце. Со сжатыми в тонкую линию губами наблюдал за пленником. — Убирайся отсюда и не смей более заходить в это место! Если я еще раз тебя здесь увижу, живым ты не выберешься! — Хорошо, я уйду. Но встретимся сегодня в библиотеке часов… — он взглянул на старинные часы, тикавшие в безмолвной комнате, — в семь. Тебя устроит? — Да. Дверь на улицу вон там, — указал Андрей. — Имя моё хочешь знать? А то только немец, мразь да фашист… — Ничего о тебе знать не желаю, давай, проваливай. Он прогнал немца из дома и сразу же уселся на стул. Что за рок судьбы — находиться рядом с этим немчурой? Андрей не считал его человеком. После того, что он сделал, Логанов не мог простить ему безграничного вмешательства в его жизнь, а в особенности — в постель. Ему было стыдно, что он прижимал мужчину к себе, как женщину, целовал, как женщину и наслаждался им, как женщиной. Может он и правда не понимал, что Андрей представлял его кем-то иным? Плевать! Если такое сотворил, то и прощения не заслужил. Андрей прогнал эти мысли, оделся в свободную военную форму, некогда лежащую запасной в вещмешке, и отправился на ужин.

* * *

К вечеру он стоял у библиотеки, но ждать больше не мог — немец опаздывал. Зашёл внутрь. Секретарь отсутствовал; видимо, закончил свой рабочий день и покинул место. А пока его не было, стул занял Андрей. Смотрел то на часы, то на выход. Затем решил оглядеться в библиотеке и прошёл в некоторые комнаты, но ничего там не приметил. Просмотрел каждый стеллаж, каждый стол и каждую дверь. Только он хотел осмотреть каморку, как вошёл запыхавшийся немец. Тот заметил Андрея и улыбнулся совершенно чисто и искренне. Логанов отвернулся, кривя губами от омерзения. — Что за дела? Чем нужно помочь? — Я пока думаю, не мешай мне, — ответил Андрей. Партизан и правда думал, но только о том, что нужно сделать в этом лагере, чтобы создать иллюзию деятельности. Рассказать ли о замысле немцу? В конце концов фрицы не жалуют советское руководство. Планы в любой момент могли пойти коту под хвост, но выбора не оставалось: как ещё можно было узнать у самого мерзкого человека о жизни в лагере, только если не напрямую? — Пойдём туда, мне надо кое-что спросить у тебя, — прозвенел холодной сталью голос Логанова. Немец устремился следом за ним через стеллажи, и ноги его, незаметно для партизана, слегка подкосились. Но он всё же решил дойти до конечной цели. Тут же он оказался прижат к стене. Локоть партизана оказался у него на шее, а в его правой руке непринужденно блеснул нож. Юноша смотрел прямо на него: Андрей тот самый жёсткий боец, не терпящий беспрекословности. Всё его тело стало не таким мягким и нежным, каким было во время спокойствия и безмятежности, а напряжённым и крепким. Он не стремился выбраться из его пут. — Ты хочешь убить меня? Андрей ответил твердо: — Я терпеть тебя не могу и с радостью бы прервал твою жалкую жизнь в этой библиотеке, но, чувствую, ты можешь располагать информацией. Только по этой причине ты ещё не отправился к праотцам. Немец перестал прикидываться. Он предстал обычным человеком, боявшимся смерти. — Какого рода информацией? — О деятельности лагеря, — шепнул Андрей ему на ухо. Побоялся, что кто-то мог наблюдать. Он напряг руку с оружием и медленно поднял. — Что мне тебе рассказать? — спросил немец. — Не замечал ли ты чего-то странного? Прибытие неизвестных солдат, выход кого-либо из фашистов за территорию лагеря? Что-то необычное? Немец надолго замолчал. Андрей в полутьме вгляделся в его лицо. Оно выражало абсолютное ничего. — Просто делай со мной что хочешь, чего ты ждёшь? Андрей нахмурился. — Ты в своём уме? Думаешь, я шутить собрался? Отвечай на поставленный вопрос. Немец поднял голову и зажмурился, готовясь к смерти. Логанов моментально отдернул руки и отпустил его. Андреево недовольство достигло предела. Все враги, которых он встречал, никогда не показывали своих слабостей. Они скорее просили их убить, злостно, требовательно заявляли о своих позициях, мнениях, восхваляли то, что им дорого, а этот… Что с ним не так? — Успокаивайся и говори, — напыщенно заявил Логанов, отворачиваясь. С такой людской слабостью он не привык сталкиваться, потому и не знал, как на это реагировать. Только отошёл подальше и принялся стучать ботинками по полу, ожидая, когда немец придёт в себя. — Я тебе не помощник, — вскоре ответил тот и сел, облокотившись о стену. — Да ну? — Мне ничего не известно. А известно только тем, кто входит в тесный круг Платонова. Андрей громко и нервно вздохнул. Это не утаилось от внимания немца. — Единственное, что я могу сделать, это записать их имена и приметы. — Значит, сейчас возьмёшься за работу, — настоял Логанов. Ответом ему послужило молчание. Немец сел за отдалённый стол, взял с него бумагу и чернильную ручку, и принялся писать на немецком. Почерк был невероятно схож с тем, что Логанов видел в амбаре. Писал немец левой рукой, что-то аккуратно выводя. Поза его была сосредоточенная и напряжённая. Андрей пару раз видел такое у своих солдат. В таких случаях легко защемить нерв. Когда немец закончил писать, то передал листок Логанову. Он внимательно прошёлся глазами по аккуратным буквам. — Ты ничего не знаешь, но о «тесном круге» Платонова всё же имеешь понятие. — Это не секретная информация. О нём каждый немец слышал. Андрей недоверчиво пожал плечами. — Ясно. Твоё имя? — Йозеф Этингер, — ответил тот. — Значит вот что, Йозеф. Как я вижу, дел у тебя немного, поэтому займись чем-то полезным. С этого дня следишь за обстановкой в лагере и подслушиваешь разговоры. Так как работаешь у Платонова под боком, следишь и за его подчиненными. Всё понятно? — Так точно, — устало выдохнул Этингер. — Мне уже можно идти? — Нет, нельзя, — прозвучало со стороны. Немец удивлённо уставился на него. — Не забывай, для чего тебя сюда отправили. Нам нужно воспитывать в пленных уважение к государству. А для этого стоит прилежно и много работать. Логанов отошёл к книжным полкам, начал что-то искать и вытащил рулоны бумаги. — Этим будем заниматься по несколько часов в день. Йозеф недовольно выдохнул, но понял, что ничего не сможет возразить. — Принято.

* * *

Работа шла медленно. На начальных этапах эскизы получались грязными и нелепыми. Логанов никогда не отличался в рисовании. Множество раз перерисовывал голову человека так, чтобы получалось хоть что-то похожее на портрет. Йозеф расположился рядом с ним, сидя на коленях. Он с неудовольствием выводил кисточкой красные узоры на бумаге, пока не нарисовал советский флаг. Правая рука уверенно поддерживала подбородок. Колени его были сведены вместе, и казалось удивительным то, как долго он неподвижно сидит на одном месте. — Тебе никто не мешает сменить позу. Мне жутко от твоего жеманства, — холодно произнёс Андрей. Йозеф не ответил, но положение своего тела сменил: теперь лежал, опершись на локти. Андрей зло закусил губы и продолжил рисовать. Время на циферблате часов достигло двух ночи. Логанов клевал носом, но виду не подавал. Потёр глаза рукавом шинели и зевнул, закрывая рукою рот. Вся процедура написания плаката проходила безмолвно: только Андрей мог чихнуть или пошмыгать носом. Этингеру же всё было нипочём: он продолжал рисовать детали будущего буклета. В какой-то момент он стал растирать ладони. — Думаю, на этом закончим, — сказал Логанов. — Во сколько нужно идти в канцелярию? — В семь утра, — ответил Йозеф, не обращая на него внимания. — Отпросить тебя у коменданта? — спрашивать такое у немца было для Логанова максимальным неуважением к себе. Но ему предстояло нарисовать ещё много пропагандистских плакатов, а чужая помощь никогда не бывает лишней. Этингер беззаботно пожал плечами. — Зачем? Андрей раздражённо скрестил руки на груди. — Только давай без глупых вопросов, немец. Хоть и на время, но ты мой помощник. Значит, — подытожил он, — я могу за тебя ходатайствовать, несмотря на то что даже видеть тебя не хочу. Йозеф кивнул. Андрей почувствовал лёгкий холодок. В помещении действительно стало прохладно, поэтому Логанов кинул с вешалки чью-то бесхозную шинель к ногам немца. — Мне ничего не нужно, — отрезал тот, даже не взглянув на вещь. — Твоё дело. Позже, когда Андрей отвернулся, Йозеф всё-таки накинул на плечи одежду, пропитанную старым одеколоном. Кисти отложил в сторону, дунул на пыль и грязь, что осела на бумаге, и протёр ребром ладони. Поплотнее закутался в тёплую ткань. — А если она чья-то? — пробормотал он. — Значит станет нашей, здесь нет личного, — откликнулся собеседник. — По ней видно, что висит давно. Этингер спустя пару минут перестал дрожать, успокоился и прикрыл веки. — Время позднее, возвращайся в блок, — сказал Андрей, всё это время пробывший у стеллажей в поисках чего-то полезного. Этингер вдруг почувствовал на себе его взгляд. Что-то отвечать не стал: за всё время рисования он впитал тяжелые думы и вряд ли был способен на диалог. Только встав, немец наконец вернулся в реальность: Логанов по-прежнему стоял и внимательно разглядывал его. Сердце забилось чаще, а щёки зардели. Йозеф безмолвно пошёл к выходу, в то время как Андрей выключил электрический свет. Он закрыл плотные двери на ключ и вывел немца на улицу. Этингер ответил, что провожать его не надо и дойдёт он сам. — Я и не собирался, — бросил Андрей. Тёплый ночной воздух дурманил и опьянял партизана. Андрей уверенно шёл обратно и глядел на открывавшийся перед ним пейзаж: тёмные верхушки деревьев, чёрное ночное небо с мириадами звёзд, светивших ему, шелест травы и пение птиц. Лежалось тревожно. Логанова преследовали жуткие образы во снах. Ещё долгое время он не мог заснуть, вспоминая, как муторно тянулся этот вечер с немцем. Снова пришли тягучие мысли о той близости. Логанов не понимал, почему ему было приятно и что конкретно ему понравилось. Он даже не мог вообразить, почему не догадался о том, что это совсем не девушка. Вспомнился и его первый разговор с глазу на глаз с этим немцем. — Понравился. Ничего глупее не слышал. Тяжело. И говорить, и думать, и даже дышать, потому что дышит русский ненавистью чёрною, как смоль. Андрей не показывает этого немцу, но тот прекрасно осознает, что находиться рядом с Логановым порой опасно. Партизан и сам не знал: вдруг он вскоре его застрелит, а позже и себя? Как выдержать такой груз, когда все нормальные, а он вдруг стал ненормальным? Кому рассказать и кто поймет? Ответ пришел сразу: никто никогда этого не примет. Он станет изгоем, если расскажет хоть одной живой душе. Поэтому такое лучше навсегда оставить секретом и забрать с собой в могилу.