Партизанская тайна

Утро он провел безмятежно. Долго лежал в кровати. Выпил стакан воды, посмотрел на время: десять-ноль восемь; и снова присел на постель. Вчерашняя ночь и работа с Этингером мигом вспомнились в его памяти навязчивым лейтмотивом. Теперь каждый будний день ему придётся возиться с этим фрицем. Было бы счастье, забудь он о Йозефе прямо сейчас. Вернулся бы на партизанскую базу, следил за штабом и радиостанцией. Ничего большего желать не надо. Логанов вздохнул и понял, что сегодняшний день значительно повлияет на настроение, если он не придумает себе занятие. Нервно потянулся, встал, оделся и вышел на разминку. На улице светило яркое солнце. Погода стояла безветренная. Разговорился с патрулем. Солдатами оказались как матёрые волки, так и совсем новобранцы. Однако работу свою они знали и выполняли хорошо. Обсудили жизнь, переговорили за ценности, пожелали одержать победу и продолжили патрулировать. А Логанов тем временем решил разобраться со списком. Для этого ещё раз выудил слегка помятый листок с именами и пробежался по нему взглядом. Не спеша отправился в канцелярию. — Мне к Платонову, — попросил он. Пустили без нареканий, что породило множество вопросов. Откровенно говоря, прийти сюда стоило вечером, потому как упомянутые в списке могли вовсе отсутствовать на месте. Сперва Логанов действительно зашел к Платонову. Тот был занят, поэтому пришлось прождать еще полчаса, пока офицер не позвал его в кабинет. Хоть Андрей и заявлялся сюда раньше, он не мог в лишний раз отметить то, насколько тут вычурно. Платонов не любил жить, как солдаты в казармах, это уж точно! — Вы меня искали? — поинтересовался он, не отрывая нос от стопки бумаг. — Верно. Я бы хотел пройтись по усадьбе. Плакат нарисован. Теперь я ищу место, где он будет радовать глаз. Место нужно особое. В блоках заключённые… — Пленные, — поправил комендант. — … пленные в клочья его раздерут. Поэтому разыскиваю что-то более нейтральное. — Вас привлёк концертный зал? Какой уж там зал! — Рассматриваю и этот вариант, — продолжал гнуть Андрей. — Возражений нет. Товарищ Шевченко, я вижу, вы валяете дурака. Почему бы вам не показать нашему гостю концертный зал? В дневном освещении он куда краше. Сам бы никогда не отправился, кишка тонковата. Быть может, не жаловал он партизана. А может, просто боялся. Не суть важно: за Логанова заступился Быков. Андрей повторял это себе, как мантру, не гнушаясь самовнушения. Товарищ Шевченко, уже известный ему немолодой секретарь, вышел из-за стеллажей и с прищуром уставился на Логанова. — Пройдёмте со мной, — вежливо обратился он к партизану. И Андрей последовал за ним.

* * *

Шевченко был одним из людей в списке Йозефа. Однако есть ли толк от задания, если нельзя хоть на толику втереться кому-то в доверие? Как он сможет узнать, кто и как распространял информацию о дислокации партизан и красной армии? В таких условиях невозможно что-то проверить. Это вгоняло партизана в уныние, потому что мало-помалу он проваливал миссию, данную ему лично инструктором райкома. Медленно, но верно они прошли через складные помещения, которые до этого Андрей видел разве что под покровом ночи. И только в концертном зале он нарочито воскликнул: — Это то, что нам нужно! Вскоре Шевченко проводил его до главных дверей, где стояли патрульные. На этой ноте его задание завершилось.

* * *

Затем Андрей наметил свой путь к библиотеке. Время клонилось к часу дня, настал жаркий полдень. И, к его удивлению, на месте уже стоял Этингер, опираясь на метлу. Тот взглянул на начальника штаба и поздоровался. — Как день? — спросил он. — Лучше не бывало. Йозеф последовал за ним в ледяные покои блока. Там действительно было прохладно в точности, как и вчера. Логанов вспомнил про Шевченко. — Секретарь тут часто сидит? — поинтересовался он, указывая на пустующий стол. Этингер слабо улыбнулся. — Нет, здесь склад. Его сюда посадили ровно тогда, когда вы, партизаны, пожаловали. А так, — взмахнул он метлой вверх, — он всегда в комиссарской будке. Самый верный пёс. — Не так громко, — внезапно прервал его Андрей и строго оглядел с головы до пят. Этингер отвернулся. — Могут услышать. Йозеф рассмеялся. Отложил садовый инструмент к выходу, обмотал проволокой, повесил и рассмотрел их вчерашнюю работу. — И куда это вешать? — Договорились на концертном зале. — Неужто у тебя получилось? — Узнаем позже. Вспоминая о произошедшем, Йозеф решился поднять запретную тему. — Я был не прав в том, как поступил, — неуверенно начал он. Неловкость возрастала с каждым его словом. — Я не думаю об этом, и ты тоже забудь, — ответил Андрей, делая вид, что совсем не слушает. Йозеф виновато пошаркал ногами, плавно опустившись на кафель. — Извини. Не держи на меня зла за тот разговор и в принципе за то, что я сделал. Тогда мне казалось, будто всё лежало на поверхности. Логанов облокотился руками на стол. Взгляд его был направлен прямо на Этингера. — Ты ошибся, Йозеф. Я самый обычный. — Да, это понятно, — тихо произнёс он. — Давай работать. Порисовать им было суждено недолго: прервались на обед, каждый разошёлся по своим блокам. В три часа дня они снова встретились. Йозеф по-прежнему выглядел немногословным. Судя по лицу, на котором напрочь сникла улыбка при появлении Логанова, Этингер явно забеспокоился. Партизан не обращал внимания на состояние подопечного, потому что не питал к нему ответных чувств. Занимались они молча: Андрей работал с анатомией, а Йозеф со всем остальным рисунком. Старательно выводил карандашные линии, стирал их и снова делал наброски. Когда у него не получалось, он бросал карандаш, ложился рядом с ватманом и прикрывал веки. К вечеру они закончили. Андрей отодвинулся от плаката, потянулся и встал. Йозеф также немедленно вскочил и стал быстро собираться. На прощание Андрей вновь напутствовал следить за людьми из списка, и тот, кивнув, засеменил ногами обратно к блоку для военнопленных. На душе неспокойно. Определённо стоило выпить.

* * *

Его преследовали расплывчатые образы и мысли. Алкоголь притупил чувства, но не вытеснил их из тела. К бутылке Андрей прикладывался нечасто. Только когда случалось что-то плохое, а объяснить это голосом разума он не мог. Если бы этот немчура вдруг не заговорил про ту самую ночь, Логанов бы даже не подумал о ней. Очередной бокал приложился к его губам и был мгновенно выпит. Андрей упёр руки в горячие щеки, смотря прямо перед собой. — Грёбанные немцы… Чтоб вы сдохли. Внезапно в его мыслях возник Йозеф. «Неужели именно так ты хотел завершить этот вечер?» — спросил он. «Нет, не так. Но я бы не смог думать об этом столь беспечно. Тебе ведь всё равно, потому что я далеко не первый. Ты привык быть таким. А я… убиться мне хочется от этого». Монолог Андрея длился долго. Он всё пытался доказать Этингеру то, что он хочет сделать — единственно-верный исход. Но тот злился, считая, что Андрей лишь не желал признаться себе в том, что тогда он совсем не думал, с кем был. Партизан уверенно спорил с самим собой, выбирая, в какую правду поверит. Подсознание точно насмехалось: в каждом монологе присутствовал немец. Убрать его из головы, видать, уже не получится. Он заснул прямо за столом, уложив руки на лакированный дуб, а на них — свою голову.

* * *

Утро снова началось с похмелья, но уже не столь горького. Выпил стакан воды, постоял на месте. Счастье, что он совсем не помнил о внутреннем разговоре. Выйдя из дома, партизан услышал обозлённые крики. Несколько советских солдат вдалеке уверенно направились к заброшенному амбару и скрылись за его хлипкими дверцами. Это показалось Логанову подозрительным. Он решил добраться до места.

* * *

— Поговорить надо, чертов фриц, — гаркнул один из молодых солдат, загораживая путь Йозефу, подметавшему территорию. Сперва немец не понял, чего они хотели. Однако по нервному поглаживанию рук предположил, что бойцы собираются сделать что-то нехорошее. — Чего молчишь, язык проглотил? — спросил второй, щерясь. Подбоченился, оглядел своих товарищей. Кто-то подошёл за спину и положил руку на его небольшое плечо, крепко сжав. Затем подтолкнул в спину, давая знак идти. Этингер отбросил метлу и неуверенно поплелся следом за высокими и наглыми солдатами. Он всегда старался не нарываться на неприятности. Понимал, что и сейчас не стоило искать ссоры. Попытался упросить оставить его в покое, но солдаты только рассмеялись. Время было почти двенадцать дня, и Этингер всё задавался вопросом: где же Андрей? Когда он вернётся? На помощь здесь нельзя рассчитывать, поскольку важным звеном он не был, потому делать нечего: пришлось по принуждению следовать за ними, чтобы конфликт не начался на глазах множества свидетелей. Амбар выглядел разбито и совсем выцвел; где-то проседали балки. В таких местах можно творить преступления. Его толкнули в спину на промерзлую землю. Немец едва не ударился подбородком, в последний момент спасаясь руками. — Вот смотрю на него, и волей-неволей вспоминается мне немчура, который Ташку убил. Точь-в-точь выглядел, — с хрипотцой произнёс солдат. Другой спросил: — А это точно он? — Почём мне знать. Они все на одно лицо. Поголовно преступники. Я бы скорее удивился, если бы такой нашего спас… А так, повесил бы каждого, будь моя воля. Только эти с верхушки их держат непонятно зачем и якшаются в последнее время, — его уголок губы неприязненно искривился. Всё это время Этингер следил за диалогом русских. Ни отрывков, ни даже слов он не различал. Немец, пользуясь моментом, попытался встать, однако кто-то приблизился на скрипучих сапогах и носком плотного ботинка ударил сначала под дых, потом по затылку. Он снова упал на землю, ощущая невероятную боль неопознанного характера. Йозеф не издал ни звука, чтобы не провоцировать солдат. Лишь прижал ко лбу кулак, тихо дыша. — Уж не знаю, ты ли Ташку убил. Но каждый раз о ней думаю, как тебя вижу. Невеста моя красивая была, умная. А что еще важнее, счастливая. Его подняли и прижали к стене. Йозеф не видел людей; только фигуры, среди которых чувствовались угроза и враждебность. Внезапный удар снова пришелся по рёбрам. Йозеф стал безудержно кашлять. На мгновение он подумал, что скоро ему придёт конец. Солдаты громко переговаривались. Главный виновник успокоился и отошёл. Остальные последовали его примеру. — Он в последнее время водится с тем приезжим. На фрица тот не похож. — Сам же понимаешь, им сейчас больше позволено. Солдат протянул: — И правда… Платонов сильно переменился. — Нам нужно идти. Кто-то наверняка нас видел, — прошептал другой солдат. — А дальше что? Думаете, этот ничего не расскажет? — Тогда его надо добить! Скажем, что несчастный случай, и он решил поднять бунт. А мы оборонялись. Один из солдат вытащил припрятанный в галифе пистолет и передал второму. Однако их план так и не успел воплотиться: издали послышался чей-то громкий голос. Солдаты бросились врассыпную, открывая запасную дверь и пробегая за амбаром. Этингер прислонился к стене и попытался прийти в себя. Мучила одышка, не хватало воздуха. Логанов подбежал к амбару и заметил Йозефа. Вздох удивления вырвался из его уст. — Когда ты успел… — произнёс он, потрясенный. Немец не ответил и даже не открыл глаз. Андрей с особой осторожностью приблизился к нему. Он понимал, что любое неправильное движение грозит тяжелыми последствиями, потому постарался действовать аккуратно. От боли Этингер не мог дышать полной грудью. — Йозеф, живой? — Живой. — Уже хорошо. Скажи, что конкретно и где болит. — Голова. Но больше всего грудная клетка. Мне кажется, что-то сломано, — негромко ответил немец и взглянул в лицо Логанову. Оно показалось ему крайне обеспокоенным. Или это всего-навсего плод больного воображения? — Я сейчас вызову санитаров. — Подожди, Andrej, — ответил Этингер и попытался поднять руку, но она тут же безвольно упала на землю. — Я ведь так и не сказал… — Не двигайся, Йозеф. Это опасно. — Послушай. Если вдруг со мной что-то случится, расскажи о том, что я не убивал русских. — И кого это спасёт? — злился Андрей. — Никого, но если хоть кто-то будет знать об этом, мне станет легче. Логанов сжал губы. Йозеф бредил. — Мне холодно, — неожиданно произнёс немец, и партизан растерянно прошёлся взглядом по амбару. Скрепя сердце, взял его руки в свои. Все эти минуты Йозеф, сквозь призму боли, обрывочно думал о своей жизни. Ему казалось, что что-то безвозвратно ушло, что-то, что было так дорого ему там, на своей Родине, вдруг исчезло и оставило на своём месте кровавый след, который саднил и болел. Может, это действительно являлось тоской по прошлой жизни, а может, таким образом, он старался вспомнить обо всём том, что там происходило. Хотел ли Йозеф войны? Он думал, что нет: лишь желал прояснить, как оказался по ту сторону баррикад. Но он совсем не мог воспроизвести в памяти эти события. Весь путь от столицы до юга Этингер не помнил. Согрев его руки, Андрей принялся собираться. — Тебе нужна помощь, Йозеф. Постарайся не двигаться, — скомандовал Логанов. — Не уходи. Я чувствую леденящий страх, когда думаю о том, что останусь здесь один. Андрей вновь сел рядом с немцем. Приложил теплую руку к неестественно холодной шее раненого и измерил пульс. Сейчас они были как никогда рядом, и Йозеф мог чувствовать горячее обрывистое дыхание визави. — Ты сильно напуган, но состояние не критическое. Подозреваю, что и правда сломали рёбра. Тем не менее я не врач и диагнозы не ставлю. Потому мне пора отправляться. — Возвращайся скорее, — попросил Этингер и закрыл глаза, впадая в бессознательное.

* * *

Йозеф не понимал и не различал силуэтов, подходящих к нему. Ему чудилось, что так играл свет от тусклой свечи амбара, вилявшей огнём то влево, то вправо. Порой перед ним представали разноцветные огоньки, выплясывая быстрые энергичные танцы. Однако он всё ещё мог слышать гудение помещения, в которое его привезли. Мелькали яркие вспышки, возились суетливые тени, чьи-то голоса проверяли, как он себя чувствует, а затем наступило постепенное облегчение. Очнулся немец уже в одинокой тёмной каморке, за дверью которой бился дневной свет. Его глаза не сразу привыкли к темноте, поэтому Йозефу потребовались дополнительные минуты, чтобы прийти в чувства. Грудь его была перевязана спиральной повязкой, а боли в голове по мере его пробуждения ослабевали, пока вовсе не исчезли. Он хотел было дотронуться до виска, но понял, что это занятие бесполезно: голову ему тоже перевязали. Он опустился на подушку и сделал поверхностный вдох-выдох. Вскоре Йозеф привык к темноте и смог различить пару объектов, находящихся в этой комнатушке: массивный дубовый стол во всю стену, справа на нём — отливающие позолотой ящики; на столе одинокая белая ваза с опустившимися полевыми цветами; на стене висит полка, украшенная грудой учебных книг: на них бьёт свет, исходящий из соседней комнаты, пыль витает вальсом в воздухе и опускается вниз. Зрелище удручающее: положить раненого и больного человека в затхлую комнату, из которой выйдешь разве что с бронхитом — это ещё постараться нужно. Но Йозеф быстро отвлёкся от поспешных выводов: сейчас война, таких как он — куча, и повезло, что ему выделили хотя бы койко-место. Ютиться здесь гораздо приятнее, чем в коридоре на разбитом кафельном полу вместе с военнопленными или солдатами красной армии, которые в довесок прихлопнут его, как надоедливую муху. — Лучше и правда тут, — тихо произнёс немец и постарался перевернуться на бок. Как и ожидал, ничего не получилось. Он продолжил думать и вспоминать о доме. Когда ты враг и на родной, и на чужой земле — жизнь тяжела и полна лишений. Йозеф проснулся, когда уже стемнело. В окружающей черноте было невозможно разобрать, что где стояло. Вновь проснулся голод, и его надо было утолить. Этингер свесил ноги и медленно встал, опираясь на кровать. Голова мутнела и кружилась, а цветные искры выплясывали перед глазами. Снова поплохело, и Йозеф опустился обратно, стараясь унять инициативу. Руки еле его держали и чудилось, что если он хоть на секунду перестанет облокачиваться на них, то явно что-то случится. Поэтому он послушно опустился на подушку и закрыл глаза.

* * *

Йозеф ощутил себя бодрым через несколько часов, когда спать стало тоскливо, а думать о чём-то — ещё тоскливее. Наконец смирился со своим положением. Лежалось тут уже не так беспокойно, переворачиваться стало легче, поэтому Этингер предпринял самостоятельные попытки встать. Тут же заметил слабый отблеск тарелки со съестным. После быстрого перекуса почувствовал облегчение: голод улёгся, а боль стихла. Йозеф вновь неуверенно встал, на этот раз прислонившись к холодной стене. На пару секунд ощутил приятный холодок, растекающийся по коже, потом снова стало тепло. Кое-как нащупал ручку двери и вышел в тёмную комнату. По всему помещению раздавалось тихое сопение людей. Один точно находился справа, кажется, спя сидя. Второй лежал на кушетке, громко дыша. Чутьё подсказывало, что здесь находился кто-то ещё. Пару движений дались с лёгкостью, но чем больше он шаркал по кафельному полу, выставив руку вперёд, тем головокружительней становилась комната. Снова начало плохеть, он слабо застонал от резко нахлынувшей боли, а затем почувствовал, что темнота стала ещё чернее: возможно, его настиг обморок. Звуки приглушились, внезапно включились электрические лампы, и кто-то поддержал его во время падения, поэтому Йозеф так и не соприкоснулся с полом. Совершенно не важно, кто это был. Этингер представлял себе только одного человека.

* * *

В следующий раз он проснулся на заре: комната справа была заполнена светом. Рядом с Йозефом стояла зажжённая лампа, а недалеко от неё, озаряясь, сидел доктор. — Что со мной? — вопросил Этингер. Стоящий рядом мгновенно перевёл речь, а затем начал разговаривать с ним вкрадчиво. Голос показался смутно знакомым. — Йозеф Этингер, немец, лагерь для военнопленных. Знакомо? — Да, знакомо. Я здесь уже пару недель, временно, — припомнил он. Человек его послушал, а затем снова заговорил. — Легкое сотрясение мозга и пневмоторакс есть вся причина твоего вялого состояния. Josef, was ist los? — спросил некто. Наконец взгляд немца прояснился: перед собой он увидел не только доктора, но и Логанова, которого как раз загородила тень от доктора. Скорее всего, он позвал его к себе на подмогу. Стоя в тени, партизан казался совсем незаметным, поэтому Йозеф его сперва не разглядел. — Андрей… — проронил Этингер. Партизан перешепнулся с доктором, вновь сказал: — Мне нужно знать, что случилось. Канцелярия требует. Этингер протянул руку к глазам, потёр переносицу и приподнялся на кровати. Унял сбившееся дыхание. Даже от такой нагрузки тело ломило так, будто Йозеф бежал, не останавливаясь, марафон в пару километров. — Я не вспомню точно, — немец усиленнее потёр переносицу. — Я… Нет, они. Да, они позвали меня поговорить. Их было трое. Молодые, у одного большой нос. Я его пару раз видел в рядах патруля, поэтому запомнил, — Логанов переводил доктору слова Этингера. — Я не знаю, что им было нужно, но как только мы отошли, они набросились на меня. Первый удар был под дых, — он указал на грудную клетку, — второй в голову. Доктор стал деловито переговариваться с партизаном. — С этим я разберусь. Мне нужно обсудить детали с Йозефом лично, позволите? Доктор кивнул и освободил своё место, выходя за дверь. Когда послышался щелчок, то Андрей сразу же придвинул стул и занял его место. — Как ты себя чувствуешь? Скоро ли вернёшься в строй? Этингер недовольно вздохнул. — А ты всё о работе… И мёртвого достанешь. Логанов рассмеялся. — Чувство юмора у тебя не отнять. Однако волнует меня вовсе не это. Часто у вас подобное творится? — Обычное дело. Солдаты с пленными, как кошки с собаками. И знаешь, это вполне заслуженно. — Не могу не согласиться, — отрезал Андрей, мигом похолодев к разговору. — Однако должна существовать грань. — Именно этим ты руководствуешься на своей должности? — заметил Йозеф. Андрей прочистил горло, многозначительно избегая поднятой темы. — Мне на пару дней необходимо отъехать, по выздоровлении берись за незаконченные дела. Есть продвижение со списком подозреваемых? — Ничего особенного. Сейчас я редко там появляюсь, к тому же это лишь мои домыслы и слухи. Чего-то опасного за ними я пока не уследил. — Как станет лучше, метлу в руки и по делам. Договорились? Немец кивнул. Андрей чуть задержался, пристально наблюдая за поведением Йозефа. Тот заметил прикованное к нему внимание и стушевался. Поняв, что задерживается неприлично долго, Логанов оставил его.

* * *

Две недели пролетели быстро. Йозеф нечасто принимал попытки разговаривать с русскими. Это было ему без надобности. По-прежнему завтракал и ужинал в каморке, иногда выходя подышать воздухом, так как от карболки уже сводило нос. Доктор, проводящий лечение, порой заходил к нему, чтобы узнать о состоянии пациента. Пришлось выучить пару слов на чужом языке. Он вряд ли что-то испытывал к русским даже после произошедшего. Ни гнева, ни огорчения, ни благоговения, только презрительное равнодушие. После того как он попал в плен, ничего уже не было как прежде: постоянная каторга, одни и те же немецкие лица, ночлежка в блоках, где кражи и избиения — общепринятое правило. Он похудел от скудного питания за считанные месяцы, но не сетовал на тяжёлую судьбу — ему и это было безразлично. Немец жив, следовательно, это уже хорошо. Правда, для чего тогда он жил? Где в этом мире смысл? Люди — хуже зверья, особенно на военном поприще. Где тот самый смысл, когда не имеешь возможности что-то изменить, ведь вместо тебя давно приняли решение? Йозеф старался нечасто о таком думать. Впрочем, его досуг и так коротался за счёт отвлечения на что-то мирское. Главное, что его выходили, а об остальном он порассуждает, когда настанет нужное время. Йозеф скучал по Андрею, но тот был перманентно занят, поэтому навещал редко. Причин могло быть великое множество: от болезни до важного собрания. Логанову эти встречи, как собаке пятая нога — только мешают и дают почву для вспышки очередного приступа отвращения. Однако в один день Андрей всё же пришел. Этингер в это время от скуки листал книгу с неизвестным содержимым. Самочувствие его улучшилось, бинты сняли, но Йозеф по-прежнему старался не напрягаться как телом, так и духом. Андрей встал у порога, взглянув на немца. Затем произнёс с важным видом: — На мой взгляд, ты достаточно окреп. Настолько, что стал читать медицинские труды. — Я их не читаю. Любуюсь текстом, — ответил тот с лёгкой ухмылкой. — Охотно верю. Андрей на мгновение замолчал. Затем поменял тему: — Возвращаясь к травме, которую ты получил: виновные красноармейцы найдены. Назначен приговор. Теперь об этом можно не беспокоиться. Этингер успел забыть о солдатах. Они его ныне совсем не интересовали. — Хорошо. Спасибо за новости, Андрей. — Ты имеешь право на любую точку зрения, но порядок есть порядок. В отличие от них, партизаны борются с настоящими врагами, а не с военнопленными калеками. Йозеф вздохнул: калека? И правда, его с калекой связывало куда больше, чем с немецким рядовым на поле боя. Этингер недолго пробыл в качестве солдата. А как стал военнопленным и вовсе не помнил. Однако отчетливо знал, что он был им практически с самого начала войны. Андрей, может, и не думал, что давил на больное. Но Йозеф осознавал, насколько он безуспешен даже в качестве помощника. Он не состоялся ни как гражданин страны, ни как партнёр, ни как мужчина, которого привлекали мужчины. Кому мог понравиться Йозеф? Точно не Андрею, и об этом он заявил в первую встречу. Все его треволнения о немце лишь вымысел Этингера, и на самом деле для Логанова он едва ли напарник. Не Йозеф, так любой другой мог им стать и получить статус «товарищ» в сердце партизана. Этингер внимательнее пригляделся к внешним изменениям Андрея. На этот раз тёмные волосы приглажены в бок, военная форма накрахмалена. Почти чёрные густые брови, длинный прямой нос и чётко очерченные губы. Волевой подбородок, выпирающий кадык, едва прикрытый воротником. Он слишком им зачаровался, оттого пропустил значительную часть донесённой информации. — …завтра освобождаешься, — тем временем говорил Андрей, — и снова выходишь на работы. Инструкция ясна? — Вполне. Партизан по-прежнему выглядел излишне напряжённым и зажатым: осанка чуть сгорблена, руки подёргивают деревянные панельки, отогнувшиеся от косяка. Логанов не был заинтересован в диалоге: он развернулся и вышел. Йозеф устало вздохнул, отложил книгу и снова попытался заснуть, однако помешали мысли о Логанове. Андрей всё чаще пробуждал в нём интерес, и не думать о нём немец уже попросту не мог.

* * *

Снова этот сон. Тёплая постель, шёлк, мягко ласкающий тело. Очередная ширма. Из окна виден густой осенний лес. Это место ему знакомо: здесь он несколько лет проучился в качестве юнгмана. Этингер пробудился, встал и подошёл к столу. Бумаги и письма аккуратно рассортированы по датам, а предметы обихода расставлены рукой заядлого перфекциониста. Послышался звук льющейся воды из крана. Йозеф вздрогнул. — Кто тут? — спросил он разве что для собственного успокоения. Но некто из ванной комнаты ему ответил. — Йозеф? Немец знал, кому принадлежал этот елейный голос. На мгновение всё стало неясным, расплылось в очертания. Голос вернул его в ту самую комнату. — Йозеф! — воскликнул он. Но Этингер только помотал головой, цепляясь руками за стол. За пару секунд он решил сделать только одну вещь: сбежать. Рядом находилась дверь, и Йозеф ринулся к ней. Однако ручка ему не поддалась. — Первитин? Крик боли. — …Три года хранил это обещание… Быстрые вздохи. Приступ глухой ненависти. — Убей меня. Я больше так не могу.

* * *

Он быстро-быстро дышал, не в силах пошевелиться. Йозеф смотрел на потолок, думая о том необъяснимом сне, видя и слыша неясные образы. Они метались перед ним, как тени, что-то нашептывая. Кричать или говорить Йозеф не мог. Его накрыла ужасающая паника, и слёзы застыли на глазах.

* * *

Утро ознаменовалось возвращением в блок к родной койке. Здесь он спал, менял сигареты на продукты и переговаривался с такими же военнопленными о том, как хорошо жилось на Родине. Йозеф не имел ни малейшего понятия, было ли там на самом деле хорошо, но поддержать унылый дух тоски хотел всем сердцем. То ли от отчаяния, то ли от чувства одиночества в безликом обществе. Работа сейчас давалась куда сложнее. Однако это всяко лучше, чем лесоповал: условия суровые — усталую спину явно не разогнёшь. Зато работа по режимным часам, за неё хоть изредка платили. Пленные мест не выбирали: куда надо — туда и отправляли. Порой до самого конца не знали, куда везут. Немцы были смирные, спокойные, на рожон не лезли. Особо буйных не водилось: нейтрализовали. Впрочем, все люди одинаковые. Лагерей развелось что по эту, что по ту сторону баррикад. Здесь лишь условия помягче, пайка побольше, красноармейцы почестнее. Этингер знал, что на его родине, там, в немецких лагерях, творилась история много хуже. Там не было уважения к жизни. А к смерти и подавно. Йозефа передёрнуло. Такое представлять себе дороже. Сама судьба отвела его от службы там. Метла царапала угольный асфальт, опавшие листья поднимались ввысь. Веточки теснились к краю дорожки. Часть территории была расчищена. Работал Этингер медленно, стараясь не нагружать себя. С тех пор, как сюда в первый раз пожаловал Логанов, люди будто стали играть свои роли. Платонов простым комендантом точно не был, и это знали все военнопленные. Благоговейно шептались о том, что он хочет позволить немцам занять эту крохотную территорию. И Йозеф слушал эти байки, когда работал на кухне. С момента, как они договорились с Логановым о сотрудничестве, они не могли не привлекать его внимания. Спустя четыре часа работа была закончена. И такую же вновь следовало проделать завтра. Йозеф устало выдохнул, сложил метлу и вернулся в блок. В них обычно размещалось от пятидесяти до ста человек. Но пленных было совсем немного: они, от мала до велика, верили в победу немецкой армии и смиренно ждали её прихода. Койка у него была, но язык бы не повернулся назвать её личной. Свои вещи солдаты прятали. А если было что-то ценное, прятали тщательно. Выдавали продезинфицированную робу ещё советских осужденных, мыло и щётку. Условия средние, однако лучше немецких. Каждое утро проходило по строгому расписанию. Подъём — в семь или восемь часов утра в субботу и воскресенье, завтрак за отведённые пятнадцать минут. Кто не успел — порцию отдавали другому. Далее работа до обеда. Получасовой перерыв. Затем снова работа до семи часов вечера. В перерыв приём пищи. После — возвращение в лагерь. Усиленной охраной тщательно контролировалась территория даже в самых мелких закутках. Никто не мог сбежать, никто не мог остаться незамеченным — глаза и уши были повсюду. Поэтому не зря Андрей был так мнителен: кто-то мог следить за ними лично. Для тех немцев, которые были переведены в особые категории по причине тяжёлых болезней или ранений, предлагался облегчённый труд — уборка лагерной территории, работа в столовой, для хорошо знающих русский или немецкий язык — помощь в переводе. Остальные работали как обычно. Диверсий здесь ещё не устраивалось; Йозеф довольно редко слышал о желании военнопленных отомстить. Впрочем, его бы никто и не посвятил — Этингер держался особняком и мало с кем контактировал. Пройдя через охрану, Йозеф наконец зашёл в столовую. Семь часов вечера: время на приём пищи ограничено. Взял порцию супа, хлеба, компота из южных абрикосов, и сел за отдалённый стол. Ел, ни о чем не думая. Дни и так были однообразными, что о них думать? К нему кто-то подсел. Йозеф поднял глаза и узнал в незнакомце Логанова. Он безучастно принялся есть рядом с ним, то и дело оглядываясь по сторонам. Военнопленных в помещении было немного. — Из всех доступных мест ты решил сесть рядом со мной? Андрей приподнял брови. На этот раз Йозеф видел его вблизи, и смог рассмотреть, принимая во внимания все детали. Если и была невероятная мужская красота, то сосредоточилась она явно в Логанове. Сложен, красив, имеет немало обожательниц. Йозеф видел, как ночные бабочки смотрели на партизана. И едва ли не каждая сокрушалась о нём любвеобильными речами. — Тут нас не видно. Любопытным балка мешает. Он продолжил есть. Военнопленные закончили с уборкой и стали невозмутимо переговариваться о прошедшем дне. Это дало Андрею время. — Нашёл информацию по некоему Циммерману. Он тоже военнопленный, но приближен к Платонову. Видел же его? — Не понимаю, о ком ты ведёшь речь. Логанов прикусил щёку. — Просил ведь смотреть за людьми из списка. Видать, напрасно. Немец испытал раздражение. Он понимал, что партизану и дела не было до того, как себя ощущал Этингер. Но Андрей переходил все грани, забывая про человеческое сочувствие. — Я займусь этим вопросом. Дай мне немного времени. — Времени? Сдаётся мне, ты его даром точно не потеряешь. Ведь сколько усилий нужно для того, чтобы разглядывать мужчин и затаскивать к себе в постель, — с надменным видом произнёс Логанов. — Ты прав, меня волнует только это. Не соверши одну и ту же ошибку дважды, — процедил Этингер. Партизан моментально вышел из себя. — Чёртов фриц! Йозеф лишь улыбнулся, видя то, как Андрей сосредоточенно осмотрелся по сторонам. Спустя некоторое время партизан отложил пустую тарелку. Его мрачное недовольство не укрылось от внимания немца. Как-никак, но он действительно виноват в словах, которые обронил Йозеф. Логанов скрылся так же быстро, как и появился, а Этингер остался в гордом одиночестве, зная, что вскоре тот вернётся.

* * *

Виделись они редко, в основном на улице, когда Йозеф подметал асфальтированные дорожки. Андрей проходил мимо и даже иногда здоровался, но сухо и неприветливо. Впрочем, Этингер этого и ожидал. С пленниками не разговаривают. Возвращаясь, он обычно сталкивался с новообретённым товарищем Отто. Отто тоже был рядовым, отправился на операцию «Барбаросса», но в первое же сражение сдался красноармейцам. Говорил, что ему не нужна война и смерти. Правда, умереть сам он явно был не прочь. Отто было чуть больше тридцати лет, работал в швейной компании и создавал для богатых персон свадебные платья и костюмы. Торговля процветала, с каждым годом штаб расширялся: люди приходили для постоянного заработка, не спеша увольняться. Учились работать, принимать звонки, писать документы, отвечать на письма. Их кампания разрослась на несколько земель. Изначально небольшой бизнес без особой надежды на преуспевание превратился в дело всей жизни. А дальше городская жизнь стихла и точно вымерла; люди перестали обращать внимание на яркие вывески и праздновать торжественные события. В первый раз он заметил армию в начале 1935-х годов. Тогда же предопределилась его дальнейшая судьба. Отто предпочитал не упоминать подробности, обходясь общими фактами: начались войны, бизнес прогорел, пришлось закрыться. В небе то и дело летали самолёты, а по земле ездили танки. Не людская печаль, что когда-то Отто создавал великолепные свадебные наряды. Оказался тут не по своей воле, хотя всегда понимал, что немцы, попавшие сюда, не хотели быть в плену добровольно. Русских он ненавидел, но открыто не презирал. Отто с теплом относился к Этингеру. Он сетовал, что Йозефу пришлось так рано понять вкус войны. «Воевать бы минимум в двадцать пять. Это зрелище не для таких, как ты», — говорил он. Их кровати находились рядом, так и познакомились. Йозеф спал на нижнем ярусе, а Отто на верхнем. Иногда он приносил монеты, всякую всячину и обменивал это всё на немецкий кофе или шоколад. Отто ужасно любил шоколад, он был для него единственной отдушиной. Перепадало и Этингеру. Смаковал его медленно, пряча шоколад за слоями одежды. Если бы кто увидел — пришлось делиться. А Отто не хотел, чтобы Йозеф делился. Молодой, глупый, жалко. Вместе они ходили на ближайший лесоповал, но как только Йозефу припомнилась его физическая травма, пришлось взяться за другую работу, а Отто нашёл нового партнёра. Он не особо ему приглянулся: был выскочкой, похожим на саботанта. Знакомый не скрывал своего раздражения к пленившим его солдатам. Благо, они ещё не выведали об этом, иначе единственное, что его бы ждало — это верный расстрел. Впрочем, дела Отто оставались делами Отто. Этингер выполнял свою работу, получая за это деньги и обмениваясь ими на товары. Как и что у других, его не интересовало. Пожалуй, разве что из-за Андрея он стал прислушиваться к чужим разговорам. Андрей… Этингер совсем не знал его. Он был настолько противоречивым человеком, что нельзя было сказать, какой он на самом деле. Немец не понимал его натуру, оттого тянулся к ней несмотря на то, что всё это было неправильно. Йозеф попросту не мог оставаться равнодушным к его нахождению здесь. Их встреча в очередной раз состоялась на улице. Логанов выглядел уставшим. Он заметил Йозефа и подбежал к нему, громко дыша. — Я снова тебя вербую. Этингер явно опешил. — Что? — Забыл? Нам надо работать.