Партизанская тайна

Они снова оказались в библиотеке. — Теперь я вдруг понадобился? — поинтересовался Йозеф, как только они зашли. — К сожалению, — выдал Андрей. Он казался несколько взволнованным. От внимания Йозефа не укрылись его трясущиеся руки. — Всё в порядке? — Не бери на себя слишком много, — прокомментировал Андрей и строго глянул на немца. — Не нужно интересоваться моими делами. Сейчас далеко не самое подходящее время: бушует война, множество дел требуют решений. То, как я себя чувствую, важно в последнюю очередь. — Значит, что-то определённо произошло. Андрей прервал его размышления. — Тебя это не касается, немец. Лучше следи за собой. Этингер облокотился о стену, повернув голову к окошку. — Просто ты… — начал он, но был резко одернут. — Перестань. Йозеф вздохнул. — Хорошо. Мы здесь по делу. С чем мне надо работать? — спросил он. Андрей мигом вытащил холщовую сумку, достал документы. Оставаться здесь, у входа, было по-прежнему небезопасно, поэтому партизан запер дверь на засов, поманил рукою Йозефа, и оба прошли к отдельной маленькой комнатушке-каморке. Логанов распахнул дверь: в воздухе витали микроскопические пылинки. Он одним движением толкнул Этингера в комнату и снова закрылся. Сил хватило только на то, чтобы облокотиться о дверь и начать медленно считать до десяти. — Снаружи наверняка кто-то был, — произнёс Андрей, пытаясь прийти в чувства. — И это как-то связано с твоим беспокойством? Партизан не ответил: опустился на пол. Картинки произошедшего по-прежнему стояли перед глазами. Тогда Йозеф тоже сел подле Андрея и стал ждать. — Не знаю. Я стреляный воробей, но к этому всему никак не привыкну. Иногда события отзываются жалостью, иногда безразличием. А в этот раз ядовитый страх парализовал… — Из-за канцелярии? — ... Это Платонов устроил. А я зачем-то действовал по его указке. Йозеф совсем его не понимал. Но захотел дать возможность выговориться. — Я подозревал, что допрос ничем хорошим не кончится, ведь человеческая жестокость не знает границ. Но, как бы то ни было, я обязательно выполню возложенную на меня задачу. Сначала Йозеф старался поймать логику в его словах, но затем понял, что совсем не может сосредоточиться. Причина была вовсе не в бессвязности высказываемых фраз. Причиной стал сам Андрей — он находился слишком близко. А Этингер не мог сопротивляться нахлынувшим эмоциям: хотелось неотрывно наблюдать за объектом вожделения. Если вытянуть руку, то можно до него дотронуться, пройтись вверх от запястья. Но каждый раз он одергивал себя, чтобы не совершить очередное сумасбродство. — Нам пора идти. Пальцы нервно задрожали, лоб покрылся испариной. — Что-то не так? — нахмурился Логанов. — Всё не так! Я неважно себя чувствую, давай выйдем. — Дай мне минуту, я постараюсь отвлечься, — потребовал Логанов. Для Этингера этот разговор оказался мучительной пыткой. Он сконцентрировался на дыхании: нельзя было позволить Андрею раскрыть его. Глаза блестели, кожа вспотела, стучало в ушах. Во рту пересохло, необходимо было выпить. — Закончил? Теперь выпускай. Просьба отрезвляюще подействовала на Андрея: он встал и открыл дверь. Йозеф вырвался и быстрым шагом направился к секретарскому месту, пытаясь отдышаться. Теребил ворот, чтобы дать себе кислорода. С тревогой смотрел на то место, откуда только что выбежал. Логанов вышел вслед за ним: походка его была спокойная и уверенная. Он выглядел невозмутимо, словно всё то, что сейчас произошло, Йозефу только привиделось. Андрей закрыл дверь, надавливая кистью, потом наконец обернулся к тяжело дышавшему Йозефу. — Неужели тебя напугали мои слова? Этингер злился так, что готов был разъяснить Андрею, что испытал и как нехорошо ему сделалось. Впрочем, злость тут же улеглась, едва лишь он вспомнил о последствиях. — Ничего подобного. Мне стало душно, — оправдался Йозеф и притронулся к шее. Кровь прилила к голове; казалось, что всё вокруг кружилось и вертелось. Андрей подошёл ближе. — Как я уже говорил, каждый вечер ты докладываешь мне обстановку в лагере. Одновременно работаем с пропагандой и плакатами. Йозеф кивнул. Смотреть на мучителя не было сил, потому что Андрей не понимал его. К тому же он довольно быстро отошёл от паники. Дело опыта? — Я схожу за бумагой, а ты пока сиди здесь. Логанов ушёл, громко скрипя кирзовыми сапогами. Вслед он не оглядывался. Этингер опустился на пол, уже приходя в себя. Невидящий взгляд был устремлен в потолок, грудь часто поднималась и опускалась, ноги обмякли. Йозеф винил себя в том, что позволил такую дерзость. Он был слишком самонадеян в первую их встречу, думал, что ничего не случится. Андрей ему симпатизировал, и эти мирские разговоры в конце концов сломили его волю и пробудили чувства. Проведённое с Логановым время хотелось сохранить в памяти, законсервировать, чтобы запомнить все мельчайшие подробности. «Verdammt, Andrej Loganow!». Влечение не давало мыслить здраво и целесообразно, а разум не хотел в этом участвовать. Оттого гармония между душой и телом нарушалась. Логанов вернулся через десять минут вместе с новыми листами и начал обводить необходимый трафарет, изредка поглядывая на Этингера. — Откуда ты так хорошо знаешь немецкий? — нарушил устоявшуюся тишину Йозеф. Он сел за стол, подперев щеку рукой. — Моя мать коренная немка. Жила в Автономной Советской Республике, которая находилась в Поволжье, — объяснил он. — Как раз в сорок первом немецкий союз распался, а местных сослали: кого на Алтай, кого в Сибирь. По крайней мере это те крупицы информации, что донеслись с новостями. Мать пленили во время Первой Мировой и вскоре отправили в Трудовую коммуну. Через некоторое время она встретила моего отца, и оба перебрались в Горьковскую область. Я родился во времена Гражданской войны. — Что за Гражданская война? Спина партизана распрямилась, и он обернулся. — Вам Гитлер не говорил? Или, может, Геббельс? Проводил экскурс? Йозеф вспыхнул от гнева. — С чего ты взял, что я поддерживаю идеологию Гитлера? Андрей провел карандашом по бумаге, что-то чертя на материале. Взглянул на Этингера и отметил его недовольную гримасу и положение тела: Йозеф активно барабанил пальцами по столу, требуя ответа. — Потому что все из вас — отпетые фашисты. Разве не так? Сколько немцев готово убить русских солдат, если вдруг предоставится такая возможность? Йозеф призадумался. — Вся их неприязнь — сила массовой промывки мозгов. Я знаю, о чем говорю, — пробормотал Йозеф тихо, чтобы партизан его не услышал. — Хорошо. Возможно, ты прав. Вас мало кто поддерживает. Андрей презрительно усмехнулся. — Что я и говорил. Вы сами вторглись во владения Советского Союза, вы и будете расхлебывать эту кашу. Каждому из вас либо плен, либо каторга. — А если я против всего этого беспредела, то мне тоже? Логанов сделал вид, будто не услышал вопроса. Вытащил один из готовых плакатов и рассмотрел перед собой. Попробовал пальцем стереть краску, но не получилось: видимо, это и было нужно. Йозеф стал помогать партизану, делая всё то, что он попросит: сперва стоило рисовать по трафаретам за столом, далее красить холст, сушить, а потом скручивать в рулон. Их работа продвигалась по намеченному Андреем плану. Однако Йозеф не мог выкинуть из головы слова, сказанные им в запале. Временами он возвращался к ним, но так и не решался спросить Андрея, относился ли он к таким же обычным фашистам, заслужившим расстрел, или нет. За работой Этингер следил с излишним усердием, чтобы не занимать голову мыслями, так отчаянно лезшими каждую минуту. Иногда думал и о разговоре с Логановым в каморке. Передача рулона — и он снова просыпался от дум. Когда к ним зашёл секретарь, Йозеф обернулся. Шевченко попросил освободить ему рабочее место, чтобы он смог что-то забрать. Никто не препятствовал: Андрей продолжил рисовать плакаты и передавать их в руки Этингеру. — Что за неуважение к советской власти! — вдруг воскликнул секретарь, искоса наблюдавший за солдатами. — Никакого неуважения, товарищ Шевченко, — проговорил Логанов. — Работа легче продвигается именно так. Пока дойдёшь до коробки, дух испустишь. Он рассмеялся, но секретарь его радость не разделил. — Чтобы я такого больше не видел! Не позорьтесь! — визгливо-пискляво произнёс он, раздувая от негодования ноздри. — Принято. Тот что-то взял из-под ящика рабочего стола, ещё раз оглянулся, в особенности задерживаясь на Логанове. — Я надеюсь, что всё идет по плану? — Медленно, но верно, — ответил Андрей. — Вот и хорошо, — произнес Шевченко и поспешил удалиться. Йозеф тотчас закрыл дверь и вернулся на место. — Следят за нами, суки. Поперёк горла им что ли встал, — раздражённо, но тихо выругался партизан. Этингер услышал его реплику, но не ответил: переживал, что слежка может продолжаться и после ухода верного пса комиссара. — Поговорим позже. А пока работай, как ни в чём не бывало. Дух плохого настроения передался и Йозефу, а мысли наконец опутали с головой. Он ловил агитационные постеры и о многом размышлял. К семи вечера работа была наполовину завершена, а остальное было предложено перенести на завтра. Первыми словами Логанова стали обвинения и угрозы начальству лагеря. Этингер кое-как заставил его замолчать, показывая указательным пальцем на свои губы. Когда тот поутих и успокоился, Йозеф высказал свой вариант случившегося. — Если он приходил сюда, значит канцелярия следит за нашей деятельностью. Не будь у нас работы — скорее всего сочли бы чем-то подозрительным… Пока Этингер говорил, Логанов внимательно его слушал. Между ними расстояние было в шаг, и это крайне не нравилось партизану. — ... Агитационная деятельность подразумевает не только расклейку листовок с подписями о том, как велик Советский Союз. Логанов не среагировал на заявление Этингера: видать, крепко задумался. Немец щёлкнул пальцем перед его носом, и партизан очнулся. — Я тут, — ответил тот и потёр переносицу. — Комиссар догадывается, зачем я здесь. И насчёт меня лично, и насчёт цели пребывания. Скорее всего, знал ещё даже до моего прибытия. Имеет ли в таком случае смысл наша деятельность? — О чём ты? Андрей отмахнулся. — Возможно, стоить начать с антифашистских организаций, — переменил он разговор. Йозеф возмутился, как ловко тот соскочил с темы. Впрочем, вслух немец ничего не сказал. — И как ты собрался это устроить? — Если бы я только знал… Ничего в голову не лезет. Логанов отошёл, стараясь прокрутить в голове всё, что узнал о лагере. — Как у вас распределены места в жилых блоках? — спросил Андрей. Этингер прошёл к стулу, отряхнул его от очередной скопившейся на нем пыли и сел, положив руку в свободное пространство между ногами. — Есть два блока. У нас нет офицеров, а у офицеров нет рядовых. Живем порознь. — Из пустого в порожнее. Жаль, что я не могу выведать чего-то толкового. — Тогда выскажи основные тезисы, и попробуем вместе разобраться, — Йозеф перешел на громкий шепот. Прошло некоторое время, прежде чем Андрей начал говорить. — Был человек, передававший сведения. Из его записей отчетливо известно, что некоторое время назад он посещал этот лагерь. Зачем? Почему он останавливался именно тут? Партизан начал развивать другую ветвь предположений. — Что мы имеем в лагере? Непримечательная канцелярия, строгая дисциплина, постоянный патруль. И в то же время военный бордель, личности с неустановленными мотивами, уклончивые разговоры. Я не могу этого понять. — Попробуй начать с того, что вводит тебя в заблуждение, — предложил Йозеф. — В этом вопросе мне поможешь ты, — усмехнулся Логанов. Йозеф глядел на него с готовностью. — Посмотрим на ситуацию под другим углом: чем ты им помогаешь? Если уж не обслуживаешь, как местные проститутки. — Логанов, ты невыносим! Как только речь заходит обо мне, сразу же начинается недовольная полемика касательно всего, что я делаю. Ничего особенного: помогаю разносить напитки, еду, накрываю на стол. Это всё. — Тогда как получилось, что ты попал к ним? Он недовольно вздохнул. — Ко мне однажды пожаловал офицер и фактом указал, где моё место. Я восстанавливался от перелома, поэтому мне ничего не осталось, кроме как пойти им прислуживать. — Наверняка за это время ты видел немало людей. — Немало. Но я не узнаю того, о ком ты говоришь. Я плохо запоминаю лица. — Хорошо. Поговорим об этом в следующий раз. А пока старательно вспомни всех тех, кого ты видел в последнее время: вдруг кто в голову придет? — Учту. На этом нам пора прощаться, — заметил Этингер, вспоминая, что стрелка на часах опустилась на еще несколько единиц. Логанов спорить не стал: встал, пропустил немца к двери и вышел сам. За окнами уже стемнело, дул сильный ветер, начинался дождь. По трофейным швейцарским часам Андрей определил время: девять часов вечера. — Тебе не поздно отправляться? — поинтересовался он. — Сейчас с этим стало легче, к тому же обо мне знают, — пожал плечами Этингер. — Прежде чем уйти, я бы хотел напомнить, что мы не отужинали. — Я схожу, — выдохнул Логанов. — Я с тобою. — Нет, ты сидишь тут. Увидит кто — готовь шею. Немец сопротивляться не стал, предпочтя довериться Андрею. И он не подвёл. Принёс ужин и отдал тарелку Йозефу. За это время на улице погода разбушевалась, метая гром и молнии. Дождь лился крупными каплями через стекло библиотечного блока. — Ты весь вымок, — заметил Этингер. — И так сойдёт, — непринуждённо ответил Логанов, долго решаясь на действие. Наконец, произнес. — Найду пока где просушиться. Снял гимнастёрку и остался в одних галифе, но стал скованнее. Наверняка припоминал ту самую ночь. Пока он ходил искать место для сушки одежды, Йозеф постепенно заливался краской. Чтобы Андрей ничего не заметил, он потёр руками горящие щеки и опустил голову, дабы сделать вид, что ест. Только по возвращении Андрея Йозеф решил, что с ним всё уже в порядке. Они поговорили о мелочах, пока немец не спросил у партизана какую музыку они пели в начале войны. — Тебя это так интересует? — Может быть. — Эх, жаль, что у меня нет гармони, — посетовал партизан. — Но попробуем обойтись без нее. Он прокашлялся, немного подготовился и запел мягким баритоном по-русски. — Жди меня, и я вернусь. Только очень жди, Жди, когда наводят грусть Жёлтые дожди… Голос его разливался, словно апрельская речка. Йозеф совершенно не ожидал, что с виду малоприятный Андрей окажется довольно хорошим певцом. Немец всем корпусом развернулся к нему и продолжил слушать. Андрей закрыл глаза и положил руки на стол. Йозеф захотел предпринять отчаянную попытку дотронуться до них. Между тем куплеты сменяли друг друга. — …Жди, когда из дальних мест Писем не придет, Жди, когда уж надоест Всем, кто вместе ждет… Логанов полностью отдался пению. Губы Этингера были прикушены, глаза блестели, он восхищался тем, как красиво выглядит партизан, когда поёт: смысла слов он всё равно не понимал, однако считал должным слушать его предельно внимательно. В тот момент ему было безразлично даже отношение Андрея к нему, как к человеку. Йозеф был увлечен им, поглощен, как никогда. Допев, Андрей ясным и отчетливым взглядом посмотрел на Йозефа. — Это песня об ожидании, — объяснил он. — Мы нескоро вернёмся домой, нужны надежда и вера. Йозеф напомнил, что им пора возвращаться, стыдясь поднимать взгляд. Андрей согласился, и они вновь расстались у библиотеки. Оба ушли в гордом одиночестве под грузные капли дождя.

* * *

Десятые числа июня встретили партизан по обыкновению тепло. Погода на юге редко когда внезапно менялась и срывала военные приготовления. В особенности сейчас, когда наступление фашистов было неизбежным. Андрей узнал об этом из письма временно поставленного на пост начальника штаба. Сообщалось, что немцы подходят вплотную, и вскоре возможна оккупация Ростова-на-Дону, а также прилегающих к нему территорий. Как только это выяснилось, Андрей на следующий же день пустился в путь, чтобы разобраться с возникшими проблемами. С Йозефом он попрощался невозмутимо, но в напутствие пожелал продолжать их дело. Вернуться в скором времени он не обещал, ведь в такой ответственный момент оставить отряд было бы чистым безумием. И он понимал, что никогда не простит себе этого. Примерив новую болотную пилотку и убедившись, что она подходит ко внешнему виду, наскоро зашёл к Платонову сообщить об отъезде. Тот задерживать не стал, лишь попросил по возможности вернуться поскорее, так как работа не будет стоять на месте. Андрей безучастно кивал и вскользь обещал привезти дорогого табаку. Комиссар рассмеялся, приняв его предложение, а затем оба попрощались, крепко пожав друг другу руки. Его лошадь уже была подана. Красноармейцы безмолвно проводили его взглядом, а один спустя время спросил в воздух: — И кто это такой? — А ты что, не знаешь? Уполномоченное лицо, от Быкова приехал. Что же случилось с рядовыми, которые избили Йозефа у амбара? Платонов их наказал. Кричал так громко, что, казалось, это слышал весь военный состав, впряжённый в дела лагеря для военнопленных. Логанов лично присутствовал при допросе и буравил взглядом каждого молодого солдата. Только один, самый смелый, не опускал головы, а горделиво оглядывал каждого в кабинете, в том числе и Андрея. — Фриц всё это заслужил! — Я был бы несметно рад застрелить многих из них, но нельзя забывать, что это пленные. Где, в конце концов, ваша человечность? — спросил партизан. — О какой человечности может идти речь, когда вокруг война? А эти вон знаешь шо рассказывали меж собой? Нет? Тогда уж молчал бы, коли за фашистом лично присматриваешь, ублюдок! — презрительно выплюнул парень с орлиным носом. Логанов с интересом взглянул на Платонова, явно пребывавшего в состоянии бешенства. До этого он не особо втягивался в разговор, нервно куря папиросы и раскладывая бумаги. После заявления красноармейца казалось, что глаза его налились кровью. — На расстрел! — крикнул он. — Если военное преступление совершает, то своих сдаст в любом случае! Немедленно доложить верхам. Комиссар зло вышел, чтобы привести красноармейцев. Двое солдат начали журить главного в их шайке. — Ты когда-нибудь закроешь свой поганый рот?! Что будет с нами, подумал? Один обессилено опустился на стул и принялся что-то бормотать. Второй ругался с главарём и явно не хотел идти на компромисс. Логанов облокотился на стену, скрещивая руки на груди. Вид из окна его сейчас интересовал куда больше, чем запальчивые споры нескольких солдат. — Ну и что, что этот гребанный фашист под крылом у этого… лжепартизана! — окрестил его русский. — Лучше бы я сразу отсюда свинтил, чем сопровождал их через несколько областей в эту дыру, нянчился с фрицами, душегубами, и в каждом видел напоминание о том, что они причастны к убийству моей семьи! Логанов перевёл взгляд на молодого человека, зажевал соломинку со стола Платонова. Второй не унимался и по-прежнему пытался уговорить лейтенанта не совершать роковых ошибок и признаться в этом преступлении, ведь его могут сослать в трудовой лагерь. Но тот предпочёл не отказываться от своих слов. «Зря», — сказал про себя Андрей. Товарищ Платонов вскоре вернулся, и молоденький солдат сразу же бросился к нему, вставая на колени. — Пожалуйста! Я ничего не сделал, я никого не трогал! Пощадите, оставьте меня тут, прошу! На вид ему было не больше двадцати. Чем-то он был похож на Йозефа. Тьфу. Платонов и сам, как позже признался Логанову, не хотел, чтобы этот вопиющий случай вышел за пределы лагеря. Но своеволие лейтенанта, его резкость и суровая критика политического устройства не дали комиссару никаких шансов его оправдать. Двоих он отпустил под строжайший контроль, а наглого выскочку потребовал перевести в отдел для особо опасных. Позже с ним решат, что делать. Взгляд лейтенанта был донельзя твёрдым, точно камень. — За мною правда. А вы все жалкие крысы, преследующие такие же жалкие цели! Особенно вы, комиссар Платонов, изменник нашей родины. Думаете, никому не известно, какие сейчас разговоры ходят? — Уведите его! — заорал от возмущения комиссар. И уже пленного красного спровадили. — Почему он назвал вас предателем? — поинтересовался Андрей. — А мне почём знать? Они клеймят этим оскорблением всех, кого хотят. Какие только люди здесь не обитают… Смотришь, а немцы почеловечнее будут. Андрей бросил на него недоумевающий взгляд. Стоило поговорить с этим лейтенантом.

* * *

— Время проверить вашу выдержку, начальник Логанов, — злорадно ухмыльнулся товарищ Платонов, надевая чёрные перчатки. — Что вы имеете в виду? — колебался партизан. — Быков так переживает, что прислал ко мне партизана. Кажись, не может унять старый больной рассудок… — бормотал он сам себе. — А все дела ложатся на меня. Ничего удивительного. Андрей помялся на месте, но оторопи не подал, дабы не разбудить подозрения в комиссаре. Бросил взгляд на помещение, в котором сейчас находился: его завели в блок для особо опасных правонарушителей. Сторожей было несколько, и все приглядывали за одним хмурым русским, смотревшим в потолок. Тот совсем не двигался. Камера напоминала тесную клетку, где лейтенант был главным экзотическим экземпляром. В руки Андрей получил небольшой пистолет. — В чем заключается моя задача? — вид оружия не произвёл впечатления на партизана, он лишь тихо выдохнул. — Стреляй ему по каждому пальцу, если он не станет отвечать на вопросы. Будет долго молчать, стреляй в лоб на поражение, — Платонов взглянул на бунтовщика, который уже опустил голову. — Будет сделано, — решительно отозвался он. К нему приставили двух офицеров. Комиссар немного натаскал его по необходимым вопросам, поэтому первый был уверенно задан. — Хрен я тебе что скажу, фашист. Гуляй со своим фюрером под ручку. «Прострелить ему палец», — прозвучала команда от офицера. Андрей спустил предохранитель, прицелился в руку, и грянул оглушительный выстрел. Вслед за ним послышался крик солдата. Крик, который Андрей никогда не забудет. — Я всё равно буду молчать, тварь. Можешь делать всё, что тебе угодно! Ничего не услышишь! — выглядел лейтенант донельзя уставшим, но по-прежнему находил в себе силы сопротивляться. Логанов почувствовал острый укор совести за то, что позволил себе творить подобные вещи. Зачем он это делал? С какой целью стоял сейчас здесь и пытался подслужиться свите Платонова? «Выступишь ли ты против своего?» — казалось, звучал голос Платонова в его голове. И если этот план он провалит, то Быкову уже ничего не докажешь. В худшем случае он потеряет весь отряд, и пиши-пропало все их надежды на победу. «Во второй». Спуск, выстрел. И снова те же крики боли. Взгляд его приковался к полу, но Андрей немедленно постарался взять себя в руки. — Ещё раз повторяю, что вы планировали устроить в отношении комиссара Платонова? — Какие же вы скотины, ей богу… — сверкнул желтой улыбкой русский. — Вам, чертям немецким, везде надо принюхиваться и что-то слышать… Ты родину продал, подумал-то хоть за что именно, а?! Пусть немчура развлекает тебя разговорами. Помещение для дознаний состояло из плотной герметичной двери, одного стола и стула, скрепленного ремнями, на котором извивался брыкающийся русский. «Готовь третий выстрел», — прозвучала команда. Один из офицеров подошёл к лейтенанту и поднял его голову за волосы. Ненависть пылала из его тёмных глаз. Андрей произвёл третий выстрел, нервно сглатывая. Казалось, от вида идущей крови сводило желудок. Резкий металлический запах контрастировал с карболкой и надраенным хозяйственным мылом помещением. — Вот же кривая рожа, всё не отстанешь. Андрей пропустил оскорбление мимо ушей. — Мой вопрос тот же, что и прошлый. — Думаешь, я стану отвечать на него? — рассмеялся обвиняемый. За ширмой беспечности и откровенного наплевательства в нём всё же скрывался ледяной страх. Действительно, прямо как у животного, запертого в клетке. Кровь капала с пальцев задержанного прямо на кафель, глухо стуча о поверхность. «Пока что выходи», — передали Логанову, и он покинул жуткое помещение. Мутило.

* * *

Кружилась голова и сильно тошнило. Он сидел на диванчике, в то время как в камеру допроса зашёл Платонов и несколько раз выстрелил. Никаких иных звуков больше не было слышно. Пальцы дрожали от мысли, что ему снова придётся держать пистолет и допрашивать пленного, своего. Зачем же он это делал? Изначально ему даже показалось, будто приближенные Платонова говорят на немецком, но позже заключил, что ему показалось. Кровь кипела, Андрей лихорадочно думал о том, как остаться одному. Он планировал самостоятельно выбить сведения из красноармейца, но для этого стоило обойти охрану, заставив Платонова и его подчинённых уйти. Выйдя, комиссар медленно направился к Андрею, глядя на него сверху вниз. Пальцы его были в крови, и люди, стоящие рядом, тут же подошли и предложили их обработать от ран. Он уверенно отказался, заявив, что кровь не его, затем оповестил, что пленник бесполезен. Его нужно убить. И сделает это именно Логанов.

* * *

Инструкции были даны, приближенные приставлены. Они могли давать команды, но слушать то, о чём говорят внутри, не имели возможности. Быть может, то была проверка Платонова. А, может, он действительно доверился ему в этом вопросе. Вряд ли. Все слышали обвинения лейтенанта. «Вдруг он хочет, чтобы я что-то узнал?» — подумалось внезапно. Андрей зашёл в камеру допроса, и тут же желудок свернуло: пахло кровью. Настолько сильно, что закладывало нос, а приступ тошноты сам по себе подкатывал к горлу. Смотреть на лейтенанта было до омерзения неприятно: от него осталась кровавая масса вместо того, кем он являлся: простреленные пальцы, запачканная одежда, запутанные в сгустках крови волосы. Он еле дышал, даже не открывая глаз. — Передо мной комиссар или изменник? Хотя какая разница: вы оба одинаковые. Голос его звучал хрипло: даже булькал. — Меня зовут Андрей Павлович Логанов, и я начальник штаба отряда «Народные мстители», присланный лично инструктором райкома — Семёном Александровичем Быковым. Я никому не изменял, Родину не предавал, — говорить было тяжело: кружилась голова, хотелось заткнуть нос. Увидев лужу крови под человеком, он почувствовал, что его скоро вырвет. Стоя перед ним, Андрей понимал, что рискует всем, и если лейтенант откажется говорить, то настанет конец всей операции. Не только поэтому: здесь могло быть спрятано любое прослушивающее устройство. Впрочем, партизану всё равно придется совершить это холодное убийство. Красноармеец рассмеялся и открыл глаза: вернее то, что от них осталось. Логанов понял, что не может дышать, волосы встали дыбом. «Ты много раз видел подобное, почему же сейчас так трусишь?!» — Партизан, да? Жаль, что твое удостоверение я больше не увижу, — говорил пленный. Он действительно был уже незрячим. Логанов задал свой последний вопрос. — Почему комиссар Платонов изменник? — Как сказать… — лейтенант попытался прокашляться, но из его рта вытекла только пена с кровью. — С военнопленными он сотрудничает, и все наши об этом слышали. Говорят, он им власть собирается передать, и те, кто повыше, этому благоволят. А наши, кто знает, всё равно на него работают. Отсюда никак не уйти, как будто место это проклято. Тьфу! — попытался он выплюнуть слюну, но кровь лишь потекла по его подбородку: Андрею показалось, что он услышал смех снаружи. — И все выше точно такие же. Думаешь, не видели мы, как к нему в канцелярию военнопленные ходят? Как ближайшие деревни себе подчиняют, а молодых девиц, отправляющихся на работы, к себе проститутками выкрадывают? Всё шито-крыто. Разрослось оно быстро, за считанные недели. И не поверят ведь нам никому. Мы заложники этой ситуации. Логанов пробормотал: — Имею представление. — И хорошо, что хоть кто-то начал этим заниматься! — пробулькал красноармеец, продолжая слышать только себя. Кашель его участился, из-под кровавой штанины капли попали на кафельный пол. — Они даже о планах фашистов всё знают. Планируют захватывать Ростовскую, как в сорок первом, черти. А эти молчат в тряпочку. Немцев снабжают планами, людьми, координатами. — Быть оно не может. — Может, товарищ Логанов, — на время он замолчал, но партизан потребовал торопиться. — Схема здесь давно преступная, еще с момента, как мы обосновались здесь. Не знаю, почему другие ещё не увидели всю халатность, которая здесь творится, но длится она с самого нашего приезда. — Как здесь живут доверенные военнопленные, товарищ лейтенант? — А чего мне знать, как они живут. Я животными не интересуюсь. Это вы у них спросите, если ответят, а не промычат. Булькающе смеясь, лейтенант обнажил подбитые зубы. От этого вида Андрей снова почувствовал, как ком поднимается к горлу. Бордовый цвет слишком выделялся на фоне белых стен.тен. — Я буду вынужден вас убить, — не без сожаления выдал Логанов. — Жалость оставь для слабаков. И извини за того немца. Хоть и противные они твари. — Мы советские граждане, нет у нас «чьих-то». Никто под крылом у меня не живёт, — попытался оправдаться Логанов, но был одернут. — Довольно разговоров, стреляй. Он не стал медлить: прицелился точно в лоб. Выстрел. Затем в сердце. Снова выстрел. И вот он, вновь запах крови, так и оставшийся в его голове, окутавший его, как пленка, мешающий дышать.

* * *

Путь предстоял долгий. После отъезда из проклятого места андреева лошадь поскакала по равнинам и степям, словно только этого и ждала. Преследовала фоновая тревога, потому что враги подходили всё ближе. Когда начнётся наступление Андрей не знал, но смутно прикидывал, что месяц-два — и лагерь будет оккупирован: освободятся фашисты, вступят в стихийно сформировавшиеся группировки, убьют русских и начнут уничтожать население. Для них нет тех, кого можно пощадить: «унтерменши» абсолютно все. Невозможно представить, как много солдат падут в нечестных и неравных боях с отпетыми нацистами. Но волновало его не только это: он вспоминал день, когда дал согласие творить мнимое правосудие. Действия, что Логанов совершил по отношению к невинному человеку, были бесчеловечны. Его руки уже по локоть в чужой крови. И если бы это было только метафорой, Андрей бы воспринял выражение с долей усмешки. Однако, к сожалению, это не преувеличение. Он начал терять свою сторону. Андрей торопился в лагерь, потому что боялся не успеть. Сильный западный ветер дул в лицо и сушил губы, которые приходилось постоянно облизывать; трепал волосы, закрывая ими обзор для глаз; заставлял забыть об остальных существующих звуках, кроме звенящих подков и скрипящего седла. Лошадь бежала быстро, словно собиралась одержать победу в состязании на скорость. Вещмешок с продуктами болтался и был готов вот-вот сорваться, поэтому временами приходилось останавливаться, чтобы проверить припасы. Андрей был крайне сосредоточен на мысли о партизанском отряде. Одной из причин стал Винокуров — важно было застать его прибытие. А также присматриваться к местности, где бежала лошадь. Вдруг Логанов случайно нападёт на след группы Артёма? На мгновение партизан задумался о Йозефе, и злость парализовала всё его тело. — Как же я его ненавижу! — крикнул он сам себе в одиноком и глухом лесу. — Он постоянно пытается подластиться. Особенно ко мне! Он ничего не понимает и ничего не осознаёт! Живёт спокойно себе в лагере и радуется, что немцы в относительной безопасности. Рано веселиться, всё ещё впереди. Почему присутствовала перманентная злость на Йозефа Андрей не хотел выяснять. Ему было проще смириться с односторонним гневом, чем пытаться бороться с ним против своей же воли. Пусть этот немец будет лишь объектом для его враждебности. Логанов считал, что Этингер нигде бы больше не пригодился, кроме как в уборке территории и обслуживании солдат, так как был довольно глуп и невзрачен. Иногда, понимая, что в нем зарождаются приятельские чувства, убивал в себе каждую клетку этого гадкого ощущения, лишь бы не стать чуть ближе к человеку, который мало того, что оказался мужеложцем, так и посмел использовать его против Андрея. Дорога прошла без происшествий и казусов: не так, как изначально выдумал себе партизан. Ближе к лагерю он поднял лошадь в рысь и стал любоваться живописными пейзажами. К вечеру Андрей был на месте. Часовые, узнав в прибывшем своего начальника, незамедлительно убрали автоматы и пропустили партизана вперёд. Никаких вопросов не задавали. Отъезды были частью рутины Логанова. Но такие — скорее исключением; обычно его кто-то сопровождал. В первую очередь партизан сверился у Аксиньи, вернулся ли Артём и приходили ли от него вести. — Совсем ничего, Андрей. Грязно выругавшись, командир отряда незамедлительно вызвал к себе разведчика и вскоре отдал ему запечатанное письмо с наказом рвать на мелкие кусочки или избавляться любым способом, если столкнется с ягдкомандой. Возвращаться в такой ситуации запрещал, так как они с лёгкостью могут выследить маршрут и напасть на неподготовленный лагерь. Каждому партизану был отдан приказ готовиться к обороне. Сборы начались сразу же после публичного выступления Андрея. Всем нравилось, когда он говорил о победе. В такое время даже благая ложь заставляла воспрянуть духом. Наступала ночь, отряд готовился ко сну. Мысли каждого человека были тревожны и полны негативного настроя. Каково осознавать, что можно так просто погибнуть от чьей-то пули-дуры, от человека, который хочет убивать? Как будут возвращаться к близким живые солдаты и сообщать о смертях своих товарищей? Кто-то пропадёт без вести, а кто-то навсегда будет похоронен, как герой Советского Союза. Какое гордое звание! Андрей переживал о том, как прошёл рейд Артёма, и надеялся на то, что его группа не столкнулась со врагами. Не страшно встретиться с фашистами — страшно пасть их жертвой. Если такое произойдёт, то это станет грандиозной потерей авторитета Андрея. Он немедленно погрузится в глубокую скорбь, а она, в свою очередь, сильно навредит работе штаба. А ведь Логанов отвечал за множество жизней и не мог допустить, чтобы каждая утратила свое влияние в этой огромной пчелиной системе. Тогда же, чтобы разрядиться, он решил проверить одну ужасную затею, пожертвовав всеми своими принципами.

* * *

Отто растолкал Йозефа и приказал собираться. — Куда? — сонно проворчал он и попытался было снова уткнуться в подушку, как снова был растормошён. — Работать, куда ещё! Лясы точить будешь? Со мной такого не выйдет. Этингер громко хмыкнул, но всё же встал. Военнопленные спали, поэтому Йозеф понял причину, по которой приятель его так рано разбудил: видимо, на нём штраф. Штрафами, в частности, считались задержки и прогулы, а также иные нарушения, которые можно было причислить к дисциплинарным. Предупреждали на первом штрафе, на трёх-четырех расстреливали. Этингер сглотнул слюну, промочил горло металлической водой и безотлагательно отправился на работу. Приходилось выполнять много задач: помогать Андрею в печати агитплакатов, рисовании и разведке. Наверное, поэтому он не успевал сделать всё остальное, но сказать партизану никак не решался: всё беспокоился, что это не так важно, как главная миссия Логанова. К тому же штрафы Этингера партизана никак не касались. Он бы в любом случае не стал принимать их во внимание. Сегодня же Йозеф волновался о том, где находился Андрей. Возможно, партизан никогда не узнает об этом беспокойстве, но так даже лучше. Будет меньше причин испытывать к нему стойкую неприязнь.

* * *

Её голос разнесся по землянке, но не был, к счастью, никем услышан. Логанов пригласил её для того, чтобы успокоить рассудок и на время забыть о тех вещах, которые случились с ним в лагере для военнопленных. Но, даже занимаясь с ней сексом, он не мог отвлечься от того, что происходило вокруг. Мешала ночь, мешали звуки. Почему-то не мог отвлечься и от Этингера, хотя яростно пытался направить свои мысли на Аксинью. «Меня привлекают только женщины. Именно они. И больше никто. Всё, что было тогда, лишь глупая ошибка». Ксения была счастлива находиться рядом с ним и понимать, что именно её он выбрал. Несмотря на обиды и недомолвки, теперь Андрей здесь, и она уже точно его не отпустит. Зачем же тогда он отрицал свои чувства? «Я люблю женщин», — твердил он сам себе. В мысли постоянно лез Йозеф. Его касания, его улыбка, его слова… «Признайся себе…» «Я нормальный!» — кричало его сознание проекции Йозефа, ухмыляющемуся в ответ. «Тогда зачем ты постоянно думаешь обо мне? Не от этого ли у тебя сейчас стоит член?» С каждым разом Аксинья стонала всё громче, а он становился только недовольнее. «Признайся себе, что ты никогда никого не любил. Как ты можешь утверждать, что тебе нравятся женщины?» «Потому что я – не ты. Я не мужеложец!» Его головокружительный минет, лицо, мягкие волосы… На момент Логанову показалось, будто бы под ним лежит не Аксинья, а прогибается именно Йозеф. Он вдавливает ладони ему в горячую грудь, негромко дышит, стонет, просит быть напористее. Андрей прикусывает нижнюю губу, хочет впиться ярким поцелуем. «Сука, нет! Я ведь не такой!» — Я… — едва дыша, недоговаривает он. Андрей отстраняется от неё и под мысли об этом немецком пареньке заканчивает секс. «Кто же тогда ты, Андрей?»

* * *

— Блять, никчёмный фриц! — его голос лился гневной тирадой на молчаливый лес. Логанов понимал, что ему точно стоило побыть одному. В течение десяти минут он всячески выгонял Аксинью и объяснял, что то, что между ними было, стало чудовищной ошибкой. «Во время близости я думал о мужчине…» — сразу пришла догадка и ужасное осознание того, что что-то в нём переменилось. Когда это случилось: до или после встречи с Этингером? А может быть, это было всегда? Он никогда не любил, это действительно правда. Его опорой и поддержкой неизменно являлась только семья. Логанов часто думал, что с появлением верной и любящей жены его жизнь изменится: он станет семьянином, будет растить детей. Даже с началом войны Андрей не сомневался в том, что когда-нибудь он встретит ту самую, в которую, несомненно, влюбится, и проживёт с ней долгую и счастливую жизнь. Однако сейчас партизан не мог разобраться в своих чувствах: та установка, что он в себе лелеял, рушилась на глазах и от этого нельзя было ни укрыться, ни отвертеться. Что с ним не так? Почему он больной? Разве его не воспитали так, чтобы он любил женщин? Чья же эта оплошность: его или родителей? Рой вопросов крутился в его голове, и ни на один он не находил ответа. Никогда ранее не встречавший таких мужчин, Андрей и представить себе не мог, что когда-то столкнется с подобным и вдруг перевернёт свои представления о сексуальных предпочтениях. Сейчас же Логанов понимал, что чем-то заразился от Этингера, ведь такого с ним никак не должно было произойти. Вероятно, это передалось через тот секс. Чем чаще Логанов его видел, тем больше отвращения питал. Но всё было бесполезно, раз он продолжал представлять его в своих мыслях. Своего пика это достигло именно сейчас, когда Андрей кончил, думая о мужчине. Тяжёлый вздох, печальный взгляд, устремленный далеко в ночной небосвод, слегка дрожащие от нервоза руки. Партизану казалось, что он совсем скоро упадёт в обморок, и неожиданный панический страх настиг его в этом безлюдном месте. Андрей безвольно упал на колени, протянул руки к голове, закрыл глаза и завыл от безумного ужаса. Сердце бешено колотилось, а тело дрожало, будто от внезапного холода. Что, если он никогда не поймёт, кто он такой? Что, если он ненормальный? Все эти дворовые мальчишки, начальная и средняя школы, девчонки на выпускном, парни, дарящие избранницам красивые мимозы. У него не будет всего этого? Всей этой беззаботной любви, которую он повсюду видел? Неужели она проплывёт мимо него и не даст шанса быть с любимой женщиной? Каким же коварством было посылать к нему этого молодого человека, заставлять любить мужчин! — Почему именно я? — шептал он себе раз за разом, понимая абсурдность этих слов. — Чем я провинился? Я хочу вернуть всё обратно… Его голос померк в холодной неуютной черноте. Паническая атака прошла, руками он лишь сжимал мертвецкую землю. Ни слёз, ни жалости, лишь тоскливые: «За что и почему?».

* * *

Аксинья не возвратилась, и это был самый приятный момент за всё утро: партизан мог спокойно развеяться и попытаться не думать о том, что произошло несколько часов назад. Ему было стыдно, что он подставил ни в чём не повинную девушку, но пользу это всё же дало: он понял, что с ним что-то не так. Умывшись и побрившись, Андрей поспешил к штабу, чтобы начать работу. Там же он и встретился со вторым разведчиком. — Товарищ Логанов, идут! Живые идут! От сердца сразу отлегло. — Вот радость-то! — без доли сарказма воскликнул Андрей. — Когда будут на месте? Нет хвоста? — Хвоста нет, немцев не видали, — сразу отрапортовал разведчик. — Есть информация, которую доложат исключительно Вам, уважаемый Андрей Палыч. На месте будут через несколько часов. Тогда же Логанов отпустил паренька и присел на стул. — Ну слава тебе Господи… — успокоился Андрей, оставшись наедине с собой. — Я уж думал, ты пропал, Винокуров. Вот ведь дурак: так надолго оставить нас без толики известий — это ещё постараться надо. Благодаря хорошим известиям он плодотворно провёл утро. На минуту даже удалось заглянуть к новичкам и понаблюдать за их работой. Логанов понимал, что скорой встречи с Быковым не миновать. Пришлось связываться. Вызвал к себе радиста, присланного инструктором, объяснил, что нужно сделать, сообщил информацию и стал считать минуты. Всё это время, следя за налаживанием связи, Андрей ждал. Как никак, но беспокоился, когда вернётся отряд Артёма. Иногда выходил, чтобы предложить партизанам свою помощь. Так и коротал время, изредка возвращаясь в землянку и наворачивая круг за кругом. В семь часов вечера к нему негромко постучались. — Кто? — гаркнул он: сейчас его отвлекали от репетиции ораторской речи. Постучавшийся вошёл. Оказалась Аксинья. Она небрежно встала около порога и тогда партизан понял, что от её расспросов ему уже не уйти. — Я пришла сюда не просто так, как можно заметить. Она неспешно зашла и присела на стул, стоявший напротив Андреевского стола. Поправила волосы, несколько закашлялась. — Я долго думала над тем, что произошло вчера. И я была бы очень благодарна, если бы ты сообщил мне, на что стоит надеяться. После того, как ты прогнал меня, не знаю, что и думать. Никогда не чувствовала себя столь оскорблённой. Андрей воспринял её слова близко к сердцу. — Ксюша, о чем ты говоришь? Какое «надеяться»? — Получается, вчерашняя ночь совсем ничего для тебя не значила? Логанов отвернулся, потому что Трофимова не спускала с него изучающего взгляда. — Не знаю. К тому же Артём... — Ты совершенно о нём не думал, когда предложил провести время вместе! — заметила она с укором. — А как же твоё «я бы не хотел так поступать с ним»? Андрей разозлился. — Я много раз твердил тебе, что не хочу большего! А ты всё наседала и наседала. Что мне нужно сделать, чтобы ты всё поняла и наконец перестала докучать мне? — он перевёл дух. — Прости за случившееся. Не думал, что оно так обернётся. — Андрей, я не понимаю. Сначала ты ведёшь себя, точно мы знакомы без году неделя, а потом строишь из нас невесть кого. Сил моих нет! — не сдержалась она. Логанов вытянул ноги, направил слегка усталый взгляд на Аксинью и вновь вспомнил о Йозефе. — Ты права. Не по-людски я поступил. Тем не менее от своих слов не откажусь. То, что произошло между нами, не должно было случиться. Он потёр переносицу и постарался уткнуться в бумаги, чтобы не видеть её наполняющиеся слезами глаза. — Не знала я доселе таких подонков, как ты, Логанов. Она обозленно поднялась. — Не нарушайте дисциплину своей бранью, Трофимова. — Пошёл ты! — вслед бросила она и ушла. Логанов ничего ей не ответил, да и надо ли было? Она имела право злиться. Военные женщины совсем не такие, как гражданские. Они за словом в карман не полезут. Смотря на их выдержку, мало кто ими не восхищался. Но, вместе с этим, не могли такие женщины искренне любить. Вряд ли и от мужчин могли себя отличить. Поэтому Логанов обращался с ними, как со своими. И Аксинье уступок не делал. Однако теперь они оказались в крайне щекотливом положении, и нужно было многое разрешить. Впрочем, мысли о ней особой важности пока не представляли. Партизан снова начал репетировать речь.

* * *

— Товарищи! Все те, кто стоит сейчас бок о бок, все те, в чьих сердцах теплится надежда на положительный исход этой войны! Я призываю вас сражаться так, словно позади находится ваша семья, словно вы защищаете тех, кто не может обороняться. Мы должны победить этих фашистских гадов, истребить каждого с исконно русских земель. Его поддержало громогласное «да». — Нам не стоит забывать и о брошюрах Воениздата, о том, что нам, партизанам, стоит делать, чтобы значительно подпортить боевой дух врага. Кавалерийский эскадрон, диверсионная группа — вы делаете большое дело для всех нас. Люди стали неуверенно оборачиваться друг на друга. — Санитары и фельдшеры, связные, оперативные местные группы, инструкторы — спасибо вам за то, что благодаря вам мы все ещё целы! Уверен, ваши руководители вами гордятся! Собравшиеся поддержали его аплодисментами. — Сегодня целый день проходят учения: каждому положена новая инструкция для партизан. Вам всё расскажут позднее. А пока просто послушайте меня… Речь длилась около получаса. Всё это время Андрей подробно разъяснял, что нужно делать, как выкручиваться из каверзных ситуаций, как спасать себя и других, делился опытом. Объяснял значение каждой группы и углублялся в их деятельность. Его выступление прошло на высшем уровне, и большая часть партизан, зарядившись верой в победу, разбрелась по землянкам. Часовые же отправились на ночную смену. После проведения ораторского выступления Андрей ещё несколько часов сидел за бумагами, пока наконец не уснул. Появления Артёма он застать не успел.