Партизанская тайна

Этингер отвернулся к окну; от ярости стиснул челюсть. — Я живу только ради того, чтобы вас убить! — голос неосознанно дрожал. — Если ты так осмелел, то дерзай, юнец. Впрочем, не понимаю, чем я мог заслужить твоей злости. Нам было хорошо, и это, пожалуй, важнее любых слов. — Мне жить после этого не хочется. Я вас ненавижу! — крикнул он. Слабак. Снова не сдержался в эмоциях. Мужчина, остановившись в дверях, лишь произнес: — Успокаивайся, Йозеф. Через пять минут жду в машине.

* * *

Этингер всё не мог унять бушующее от беспокойства сердце. В последнее время он дневал в библиотеке, согреваясь старой шинелью. Андрей хоть и старался вкладывать свои пять копеек в общее дело, но присутствовал на месте нечасто, оттого основная трудовая повинность ложилась на плечи немца. День прошёл быстро, потому что Йозеф задремал. Очнулся, когда за окном уже было темно. Чернота поглотила окружающие предметы, а ориентироваться на ощупь составило для него невероятно сложную задачу. Он вздохнул, потёр холодные руки, пытаясь отогреть их, затем сел на мягкий стул и поплотнее закутался в ткань. Мысли хаотично крутились в его голове, а недавний сон всё больше начал веять забытыми воспоминаниями. «Ты знаешь, что я единственный, кто может тебе помочь. Я единственный, кому ты нужен». Только спустя минуту Этингер понял, что больше не учился в NAPOLA, а над душой не стоял он. Почему тогда боль казалась столь физической, ощутимой? Руки прижались к сердцу. Он слушал своё неравномерное дыхание и смотрел в окно, через которое лился рассеянный лунный свет. Захотелось увидеть Андрея. Не теряя времени, Йозеф вышел из библиотеки и направился к гостевому дому. Обычно южное лето морило жарой днём, а вечером успокаивалось и уступало место тёплой ночи. Но сегодня было на удивление прохладно. Яркая полная луна мерцала таинственным светом. Благодаря ней Йозеф мог ориентироваться в пространстве и избегать встреч с часовыми. Он быстро добрался до нужного места, негромко постучал и, не дождавшись лаконичного «да» — «нет», вошёл в помещение. Этингер прошёл через сени и преодолел преграду в виде хлипкой дверцы. Он вспомнил их неловкую встречу после проведённой вместе ночи. Незадолго до прибытия его вызвали к комиссару. — Warum bin ich hier? После небольшого экскурса Йозеф хотел было предупредить, что уже сильно занят, но ему не позволили этого сделать. — Лишних вопросов не задавать, — сухо потребовал человек, поправляя тугой галстук на своей жилистой шее. — Твоя задача работать и подчиняться. А теперь вон. Переводил старик, стоявший аккурат подле комиссара Платонова. Недобрый тон двоих сперва насторожил немца, но все последние сомнения развеялись, как только Йозеф понял, кого будет сопровождать. Наверно, он влюбился ещё тогда, когда увидел Андрея на мероприятии. Не мог отвести серых глаз, всё завороженно любовался им. Этингер и сам не знал, чем его так поразил Логанов, но себе признался в первый же час, что он обязательно попробует с ним заговорить. Познакомиться так и не получилось. Вместо этого вышло что-то из ряда вон выходящее. Даже в самых сокровенных мыслях Йозеф не мог себе представить, что дело дойдет до близости, которая вскружит ему голову. Этингер всё утро недоумевал, как это произошло и почему партизан согласился. Только в момент, когда он отдал ремень, понял, что что-то не так. Логанов упорно отказывался признавать в нём вчерашнего любовника. Более того, он почему-то решил, что Йозеф — это женщина! Уже потом стало ясно, что Андрей действительно ошибся в рассуждениях. Он начал мучиться тем фактом, что провёл ночь с мужчиной. Йозеф пытался сгладить углы, но, видя отчаянное сопротивление, в конце концов смирился. Немец знал, что партизан сторонился его и пытался в лишний раз не обмениваться словом, чтобы случайно не пробуждать интерес собеседника. И от этого на сердце было тяжко. Этингер не мог перестать думать о Логанове: мешало его частое присутствие. Если бы Андрей уехал, было бы проще. Ещё проще было бы, если бы комиссар Платонов взял в помощники другого военнопленного. Йозеф неумело прятал чувства. Смущался; иногда бросало в жар. На щеках появлялся лёгкий предательский румянец. Логанов этого либо не видел, либо старался не замечать, и это было единственным утешением для Этингера. Если бы он уделял столь пристальное внимание Йозефу, тот бы провалился под землю со стыда. К своему неудовольствию отметил, что, помимо явных проявлений чувств, стал испытывать сильное вожделение. Как только он осознавал это, то закрывался и прятал любые признаки пробудившегося желания. Если Логанова в библиотеке не было, он отправлялся в каморку и заканчивал всё в считанные минуты. Каждую ночь воображение нарочито подтасовывало воспоминания, чтобы мысли о предстоящей встрече с Логановым стали еще томительнее и сладостнее. Комната, где Пётр и Артём напевали военные мотивы, теперь пустовала. Лишь лавка одиноко стояла, точно ладья в безбрежном море. В прошлый раз Йозеф несколько осмотрел комнату Андрея, поэтому запомнил, где тот спал. Дабы не разбудить партизана, аккуратно зашёл и зажёг лампу. Она была масляной от жира, поэтому скользила в руках и чуть не упала. Йозеф поставил её обратно. Немец долгое время боролся с собой, призывая не заявляться сюда и не пытаться противодействовать просьбе Логанова. Но после частых кошмаров хотелось поговорить хоть с одной живой душой. Этингер чувствовал себя крайне неуверенно и смущённо, но всё же протянул руку к спящему Логанову. Пальцы почувствовали мягкое одеяло, прошлись вверх к подбородку и уткнулись в щеки. Нежные, приятные скулы любимого человека, столь презирающего его. Йозеф слабо выдохнул, но руку не убрал. Тоска, огорчение завладели им, но ровно до того момента, как Логанов повернулся на бок. Тогда он был разбужен немцем. — Андрей! — А? Чего? — непонимающе уставился он на незнакомца, прищуривая один глаз, и вскоре узнал в нем Йозефа. — Что ты здесь делаешь?! Этингер сразу отошёл по деревянному полу к двери. Андрей же немедленно вскочил, раздосадованный. — Я ведь говорил сюда не приходить. Что в моих словах показалось тебе неясным? Злость кипела в нём адским котлом. Снова пришёл! Сколько уже можно? — Я не мог уснуть, а идти в блок было чревато очередным штрафом. Хоть комиссар Платонов недавно разрешил… — Не мямли, а говори как есть: тебе я нужен был. А теперь отвечай зачем. — Мне кошмар приснился. Логанов недоумённо приподнял брови и не нашёл, что ответить. Только сейчас Этингер обратил свое внимание на внешний вид Андрея. Галифе, голый торс, заспанный вид… — Они всем снятся. Мне тоже. Шуруй к себе и не разглядывай меня, — заметил Логанов. Равнодушие причиняло ему боль. Хотелось кричать о чувствах и остаться услышанным. Хотелось знать, что Логанов думал. Этингер не рассчитывал на взаимность: он желал лишь выговориться. Немец подошёл вплотную к партизану, взял за руки, чего второй никак не ожидал, и произнес: — Мне хочется лишь поговорить с тобой, Андрей. Я пришёл, потому что мне небезразлично твое мнение. Ты небезразличен. Логанов округлил глаза от удивления, даже приоткрылся рот с очерченными полными губами. Он не мог найти ни слова, чтобы хоть что-то ответить. Вероятно, заявление Йозефа заставило его растеряться. Он не мог понять, что с этим делать. Столь внезапная смена настроения в конце реплики смутила Андрея. Он скривил губы и сдвинул брови к переносице. — Я знаю, что ты чувствуешь. Наверняка ничего хорошего. Прошу, только не прогоняй. Мне хочется знать, насколько я тебе противен. Только и всего. Андрей молчал. Накалённая, как медь, тишина, только продолжала разрастаться. Он ощущал холод пальцев Йозефа в своих руках. — Я уйду, как только ты скажешь, что думаешь обо мне, — продолжал монолог Этингер. — Меня добивает неопределенность. Реши сейчас, что со мной делать. Логанов брезгливо отдёрнул руки. Йозеф слегка улыбнулся. Пусть его отвергнут, ведь иначе он погрузится в это с головой. Этингер был не в силах смотреть Андрею в глаза: его глодала совесть. Чувства разрывали в клочья. Немец никогда не испытывал подобного. Это не могло сравниться с юношеской влюбленностью в сверстников. Этот случай оказался куда более серьёзным. Он совершил чудовищную ошибку, приняв близость с Логановым за нечто само собой разумеющееся. Ничего из этого и близко не было адресовано Йозефу. Ласка и нежность предназначались женщине, не ему. Боль. Ужасное чувство, которое ранит душу и поражает тело. Андрей желал покончить с этим, и Йозефу стоило согласиться на его условия, чтобы не сделать себе хуже. — Понимаю, что ты не хочешь об этом говорить, но случившееся не даёт мне покоя днями и ночами. В особенности, когда тебя вижу… — Йозеф на мгновение прервался, но затем заговорил вновь. — К тому же я ничего не знаю о твоём статусе. Если ты женат, мне следует прекратить с тобой любые встречи. Андрей молча слушал монолог Этингера. Губы Йозефа дрогнули. — Мне тяжело тебя видеть, Андрей. Минутное молчание. Мрачные мысли в головах у обоих. Йозеф, стоящий в трёх шагах; Андрей, глядящий прямо на него. Состояние нервозности и страха. — Я понял, — ответил Йозеф. — Надеюсь, что следующий раз обойдётся без кошмаров. Этингер ушёл тихо, не проронив ни слова и не обернувшись. Дверь захлопнулась.

* * *

На крыльце он присел на деревянные ступеньки и опустил голову вниз. — Ребячество. Дверь снова отворилась, и к нему вышел Андрей. Он положил руку Йозефу на плечо и сел рядом. — Неужели кошмар – причина твоего бессовестного словоблудия? Этингер поднял лицо, полное слез. Его волосы, немного отросшие, спутались между собой, оттого стали выглядеть слегка небрежно. — Если бы после них люди не чувствовали себя столь беззащитно, я бы не пришёл, — сказал он, шмыгая носом. — Нужно учиться преодолевать страхи. Они солдатам ни к чему, а партизанам уж тем более. Логанов тоже отметил, насколько сегодня прохладно. Стало немного спокойнее. Немец сидел, приобняв тонкие колени и положив на них голову. — Зачем ты вышел сюда, Андрей? Тот вздохнул. — Если комиссар дал тебе право отлеживаться в библиотеке, то я должен был проверить, что ты пойдешь туда, куда нужно. Логанов увильнул от ответа. Вряд ли бы он назвал истинную причину, тем более Этингеру. Йозеф слишком поверхностно знал Андрея, но что он точно понимал, так это то, что партизан не станет раскрывать душу первому встречному. Изредка тишина прерывалась пением ночных птиц. Вскоре Андрей спросил: — Когда ты понял, что с тобой что-то не так? — Что? — опешил немец. — Говорю: почему ты душевнобольной? — Я не душевнобольной, — резко выпалил Йозеф и с вызовом взглянул на Андрея. — С чего ты вообще взял, что такие, как я, ненормальные? — Потому что мы созданы для другого. Заложено так, что мужчины любят женщин, а они, в свою очередь, любят нас, и продолжают свой род. Иного признать не могу. — Полная чушь, — парировал в ответ Этингер. — Люди сами себе выдумали, будто так и должно быть. Если ты прав, то почему существуют исключения? Андрей глубоко задумался. — Я не знаю. Если бы вас сразу умели определять, то был бы шанс на перевоспитание. А так, бесполезный материал. — Ты не в своём уме! Этингер ушёл в тёмную избу, а Логанов рванул вслед за ним. Немец прошёл к столу и опёрся на него руками. — Не тебе судить, всё ли со мной в порядке. Вести о мужеложцах до меня только через редкие слухи доносились. Я и поверить не мог в то, что такие существуют до твоего появления. Ошеломление отразилось на Этингере. — Ежели ты с чем-то не знаком, это ещё не значит, что оно скверное! Я такой же, как и ты. — Вот с этим я бы поспорил! — воскликнул Логанов. — Человек становится человеком, когда приносит пользу обществу. А какую пользу можешь принести ты? Логанов подошёл ближе. — Неужто для тебя, партизан, вся польза человека заключается в том, умеет ли он воспроизводить несчастное потомство? Андрей заметно удивился и даже притворно закашлялся. — Это одна из наших основных функций. Если он мало того, что не умеет это делать, так еще и не хочет, здесь вполне очевидно, насколько он полезен. — Категорически не согласен, — возразил немец. — Не завидую твоему мировоззрению, если для тебя люди не люди, а звери. — И это мне говорит фриц! — усмехнулся Логанов. Этингер подошёл к нему, намереваясь вцепиться в воротник, но партизан оказался проворнее: схватил того за плечи и, развернув, зажал рукой его шею. — Ты же у нас полезный, Андрей? — неожиданно вопросил немец. Партизан поторопил. — К чему ты клонишь? — Сколько женщин у тебя было? Вопрос мгновенно обескуражил Логанова. — Тебе какое дело? — грубо ответил он и оттолкнул Йозефа. Тот скрестил руки на груди и встал супротив Андрея. — Надо же! Прямо как я и думал. Так почему ты отрицаешь, что такой же? — полюбопытствовал Этингер, но затем решил подать одну занимательную идею. — Давай так: если сам не можешь убедиться, кто ты, то я могу помочь понять твою природу. Если с тобой всё в порядке, я соглашусь со всем, что ты заявлял. В противном случае, ты признаешься в том, что ничем от меня не отличаешься. Ярость Логанова уступила место немому потрясению. Как такое можно было предложить? Зачем идти у немца на поводу? «А что, если я действительно педераст, который упорно отказывается принять это?» «Ну уж нет». — Идёт, однако я не буду ничего делать. Тебе страсть как надо, ты и доказывай. Сердце ёкнуло: немец удивился, что Андрей решил согласиться с его сумасбродной затеей. Неужели желание проверить, в порядке ли он, сильнее здравого смысла? Даже если не срастётся, Йозеф постарается перестать чувствовать к нему то, что называл влечением. Логанов лёг на кровать и уставился в потолок, даже не глядя в сторону немца. — Сколько у нас времени? — спросил он у партизана. — Чем быстрее это закончится, тем лучше. Мне от всего этого противно. — Тогда зачем ты согласился? Логанов недовольно хмыкнул. — А какому мужчине понравится быть таким, как ты, даже на какое-то мгновение? Йозеф начал снимать с себя одежду. Логанов заметно занервничал и закрыл глаза, чтобы не видеть того, что будет с ним происходить. Омерзение от самого себя прошло по всем фибрам Этингера. Затея перестала казаться чем-то хорошим. Особенно когда он видел реакцию Логанова. Отгоняя от себя все мысли, Йозеф разделся до штанов и тихо перелез на кровать, оказываясь сверху. — Только не в губы, — сразу же предупредил Андрей. Разочарованию Йозефа не было предела: что за проверка без поцелуев? — Я тебя понял, — пробормотал он в ответ. Хоть обстановка и оставляла желать лучшего, Этингер все же почувствовал невыносимое желание. Сразу же его тёплые и влажные губы прикоснулись к ключице Логанова. Тот дёрнул плечом, поэтому поцелуй прервался. — Хотя бы не делай вид, что тебе мерзко. Это было обоюдным решением. — Побудь на моем месте, немец, — выругался ему в ответ Андрей. — На твоём месте я был бы счастлив. Этингер нежно, почти невесомо целовал тело Логанова, хотя и замечал, что тому до омерзения противно. В эти поцелуи Йозеф хотел вложить всю привязанность, что испытывал к Андрею. С ними он хотел излить душу, забыть о чувствах и больше никогда не вспоминать. Глаза снова заслезились, но он не стал обращать на эту мелочь внимания. Руки его гладили холодное тело Андрея. Йозефу было безразлично то, что у него давно стоял и что по этому поводу думал партизан. Он обратил внимание и на то, что глаза Логанова были зажмурены. Ему мерзко. Не стоило дальше пытаться. Прошло не больше десяти минут. Йозеф в последний раз поцеловал шею Андрея, чуть задерживаясь. — Это всё? — Да, это всё, — проговорил Йозеф едва слышно, вставая. — В целом, ты оказался прав. Быть мной равнозначно быть материалом. Можешь гордиться тем, что ты не мужеложец. Думаю, твоя будущая избранница обязательно оценит твою преданность. Выглядел Этингер довольно понурым. — Действительно, словоблудия у тебя не отнять! — с раздражением ответил Логанов. Но Этингер в это время уже ушёл. Логанов не стал одеваться или бежать обливаться водой. Он прикрыл себя одеялом и стал задумчиво размышлять о произошедшем. В конце концов сделал виноватым Йозефа. Это всё его козни. Если бы не этот спор, партизан никогда бы не позволил с собой такого вытворить. А раз доказано, что с Андреем всё в порядке — то и переживать нечего. Будет он внимать чувствам какого-то фрица! Немцы — бремя общества, злой рок судьбы. Пускай хоть Андрей собьёт с них спесь.

* * *

Все эти дни Йозеф не встречался с Андреем. Первый летний месяц практически подходил к концу. Горячее солнце нещадно жарило всё, что попадалось ему на пути: лиственный лес, траву, жилые блоки. Многие военнопленные уже успели побывать в лазарете с солнечным ударом. В Германии и правда по-другому: там нечасто светит солнце, небо омрачено серыми тучами. Летом, конечно, несколько приятнее, но всё же не так знойно, как здесь. Йозеф работал в библиотеке, печатал плакаты и помогал на территории лагеря вместе с остальными военнопленными. Когда находилась возможность, бежал в кухню. Приходилось сложно, учитывая, что совсем недавно он покинул лазарет, но Этингер старался всем своим видом не показывать усталость. Солдаты больше его не бранили: более того, они предпочитали делать вид, будто бы кроме них здесь никого не существовало. Они обращали внимание лишь на частные случаи, которых Йозеф никак не касался. Он испытывал сокрушение, разочарование, отвращение как к себе, так и Андрею. По ночам участились кошмары, и он начал отмечать у себя серьёзный упадок сил. Мысли нередко возвращались к Логанову, и каждый раз было горько, как в первый. После всех тех дурных слов, услышанных в свой адрес, перехватывало дыхание. Ничем эта печаль не лечилась: разговоры не помогали, физический труд лишь ненадолго отвлекал, а некоторые лагерные места и вовсе стали напоминать исключительно о партизане. Несмотря на то, что его работа была ещё не окончена, Йозеф очень надеялся на то, что больше не увидит Андрея и снова не воспылает к нему безответной влюблённостью. Шли часы, дни, недели. Совсем скоро планировался второй концертный вечер, на котором готовилась встреча Платонова и военнопленных. Марине, благодаря своим связям, удалось подговорить солдат пропустить Йозефа. Этингер же, в свою очередь, не стал ничего сообщать Андрею. Он решил, что перестанет заботиться вопросами, которые не относятся к нему лично. Марина, часто сетуя на свою незавидную судьбу, не давала молодому немцу уйти с головой в праздную жизнь. Ей не хотелось, чтобы Йозеф в очередной раз к чему-то пристрастился. Надеялась, что он не наделает ошибок по собственной глупости, ведь сюда заявлялись совсем не ради светской беседы. Вечером погода утихла, вновь слетелись птицы, проснулись цикады, и кузнечики начали длинную трель. Основной патруль разбрёлся по лагерю. Часть красноармейцев в это время собралась для вечернего досмотра: проверке подверглись, в частности, постельное белье и верхняя одежда. Торговля и обмен между пленниками шли довольно успешно, но всё собранное рано или поздно забирали себе солдаты. В этот раз изъяли сигареты, спирт и несколько кусков сахара. Радовались, как дети. Потом обычно открывали стрельбу. У кого определяли больше штрафов, того и устраняли: дым от оружия и его гулкий свист слышался, быть может, даже за пределами лагеря. После публичной экзекуции на душе становилось легче: этой ночью Йозеф снова сможет спать. Перестав думать о лагере, немец вышел в зал освежиться и взглянуть на очередных солдат. Платонова он не обнаружил, зато распознал его подчинённых. Решил присмотреться к местной публике. Тогда же выцепил даму, не сводящую взгляда с господина Циммермана. Медленно направился к ней и присел рядом. Та устало вздохнула и потрясла бокал с алкоголем. — Вам нравится вечер? — спросил Йозеф на немецком. Девушка испуганно оглянулась. Его язык она едва понимала. Немец решил действовать жестами. Сперва указал на статного мужчину, затем на неё. Дама расплылась в улыбке. — Mann… liebe ich… — выдала она, заикаясь. Этингер взял бокал со стола и направился к Циммерману. Тот не сразу обратил свое внимание на Йозефа. — Diese Dame hat Ihnen dieses Glas Wein gegeben, — обратился Этингер. Тогда же Циммерман поблагодарил его. Тоже на немецком. Ушёл Этингер уже на негнущихся ногах. Тотчас постарался вернуться в блок. Направляясь к Марине, столкнулся с неизвестным. — Святая богоматерь! — воскликнул Йозеф и попытался было уйти, как незнакомец схватил его за плечо. — Нечасто я тебя здесь вижу, немец. А в последнее время совсем не появляешься, — произнёс довольный голос, и Йозеф наконец взглянул на этого человека. В Германии на таких и внимания не обращали, а здесь он выделялся. Наверняка был рад этому, потому как расплылся в гаденькой улыбке и начал смотреть свысока. — Хайль Гитлер. Отдал честь фюреру и на тяжёлых ботинках прошёл дальше к зале. Этингер обернулся, чтобы внимательнее рассмотреть этого светловолосого штандартенфюрера СС, но не успел: тот уже скрылся в растущей толпе. На мгновение холодок прошёлся по всему его телу, но вида Йозеф не подал. Некоторые лица он уже видел, из разговоров подслушал, что часть военнопленных пленили под Ростовом после сокрушительного поражения в сорок первом. Сперва держали в Ростове, затем переправили сюда. Дальнейших планов не было. К числу таких военнопленных относился и Йозеф, вот только совершенно этого не помнил. Среди военнопленных он продолжал разглядывать того самого неизвестного эсэсовца, сидевшего в одиночестве. Тот будто бы понял, что на него смотрят, и в ответ вскинул подбородок, уперев взгляд прямо в Этингера. Ухмылка прошлась по его тонким губам, мышцы напряглись. Чёткие линии скул сделали лицо сосредоточенным; смотреть на него стало совестливо. Йозеф отвернулся и продолжил работать. Человек в зале было немного, а закусок, хоть и явно не изысканных, рассчитывалось будто бы на роту голодных солдат. Этингер загодя знал, что большую часть себе утащат красноармейцы, а остальную разберут военнопленные: голод сейчас процветал. По правде говоря, воровством промышлял и Йозеф. Получал подачки от Марины и прятал под мешковатую одежду, а потом занимался обменом с другими военнопленными. Ещё один человек вошёл в зал, и тогда сердце немца пропустило несколько ударов. Не дожидаясь момента, когда Логанов обратит на него свое внимание, Этингер заведомо начал избегать партизана, хотя и навязчиво думал, что никакого интереса с его стороны не было. Вместо этого немец стал уделять незнакомцу ему явные знаки внимания, рассыпаясь в любезностях. Из-за того, что Андрей сидел рядом с ними, Йозеф прекрасно знал: он видел всё, что происходило. После горячих и взволнованных речей Платонова они отсели подальше от людских глаз. — Какими судьбами здесь? — голос командира был грубый; он никак не вязался с его гармоничной симметричной внешностью. — Сам уж не помню. Раньше жил в Констанце. Знаете где? Немчура достал табак и стал пыхтеть через трубку кольцами дыма. Его грудь часто поднималась. — Конечно я о нём знаю, жена была там проездом. Ай-яй, та ещё стерва, зато в постели горяча. Закурить хочешь? — между тем предложил эсэсовец. Вежливо отказавшись, Йозеф решился на вопрос: — А вы сами откуда? — Я, друг мой, рос в Шверине. Такой же небольшой городишко. Как и тебя, пленили. Жил как псина в вонючей конуре. Здесь хоть отдышаться можно после всего того ужаса. — Человечнее здесь, согласен. Интересно вот, что же нас ждет: каторга, смерть или женщины? — осведомился Йозеф. На это мужчина только беззаботно захохотал, затем сухо закашлялся. — Ха-ха! Гляжу, увлекательная беседа не за горами. Закурить со мной ты отказался, однако, быть может, согласишься пропустить по стаканчику? Йозефу пренебрёг бдительностью и принял алкоголь от незнакомца. К чёрту Андрея, к чёрту договоренность, к чёрту его присутствие. Забыться куда полезнее, чем в лишний раз переживать о том, что никогда с ними не случится. — Сразу залпом… А кто вкус будет пробовать? Для чего таким, как ты, его предлагают? Чтобы распробовать и ощутить великолепие белого игристого. Должен понимать, немец. Этингер не стал спорить. Беседа казалась слегка драматичной по их яркой жестикуляции, но на самом деле была завязана исключительно на сплетнях и формальностях, о которых и так говорили все солдаты, находившиеся здесь. Свет немного померк, и заиграла музыка на патефоне. Старая, нудная. — Мне уже поздно танцевать, — сказал мужчина, докуривая табак в четвёртый раз. — В молодости я был тем ещё цербером, а сейчас и баб нет, и хрен не стоит. Эсэсовец прошёлся пальцами по ёжику из волос, затем стряхнул остатки табака со своей любимой формы. Этингер повис на локтях и закрыл глаза, слушая, как приглушенно разносятся звуки. Он не был сильно пьян, но в такие моменты всегда хотел спать. В этот раз его веки начали слипаться уже после третьего бокала. — Позволишь тебя проводить? — как из тумана послышался голос немца. — Если ты настаиваешь. Господин Свен Миллер показался ему благоразумным человеком. Конечно, он слишком много говорил о своей форме и нахвалил Геббельса, потому как удостоился чести быть с ним знакомым. Однако он очень много знал об этом месте и был на хорошем счету у Платонова, поэтому представлял интерес для Йозефа. Он, закачавшись, встал, привык к полутьме и ухватился рукою за плечо господина Миллера. — Я в порядке, — пробормотал он. Сразу почувствовал холодную мужскую руку на своей талии, но убирать её не стал. Лукаво улыбнулся и продолжил идти. Люди стали бесформенной массой, качающейся под мелодию, а цвета преобразились в ярко-оранжевые, незнакомые. Всё, чего ему хотелось, это лечь на теплую постель, как в мирные времена, открыть книгу и никогда больше не вспоминать об этом дне. — Эй! — неизвестный человек приближался всё ближе. — Куда ты его ведёшь? — Не считаю нужным отчитываться перед тобой. Обрывки фраз доносились до замутненного сознания Йозефа. Началась небольшая потасовка, и вскоре, опираясь на кого-то, Этингер вышел через вереницу комнат на свежий воздух. Почему-то ему казалось, что они шли целую вечность, хотя дорога заняла не больше пяти минут. Вскоре он оказался в тёплой комнате, пропитавшейся ароматом еловых веток. Очаровавшись приятными запахами, Йозеф не сразу понял, что на него обрушился шквал ледяной воды. Этингер ненадолго потерял дар речи, наконец приходя в сознание. — Ты либо юродивый, либо сумасбродный! — кричал человек. Йозеф сразу же узнал его голос. — Андрей… Что я тут делаю?

* * *

Дом пустовал. Андрей понял это сразу, как зашёл. Призрачная гробовая тишина будто бы угадывала его мрачное настроение. Партизан прошёл в комнату и пнул вещмешок. Тот оживился, отлетев, и сразу же замер, точно статуя. Логанов его прогнал, но счастлив этому не был. Пару недель назад, когда он бы только попал сюда и встретился с Йозефом, он был безгранично рад устроить с ним такое представление и грубо оттолкнуть, выплюнув кучу гадостей. Ему было бы всё равно на то, что он в него влюбился: издеваться над чувствами людей было почти что развлечением. Однако сейчас странное чувство глодало его, и Андрей не понимал, какое именно: то ли стыд, то ли гнев, то ли жалость. Чувствовал ли он брезгливость? По-прежнему. Но сейчас что-то точно надломилось, треснуло в подкорке. И мысль о Йозефе уже не представлялась столь безобразной. Андрей всячески пытался подавить в себе вожделение, думал исключительно о войне, крови, смерти; обо всём том, что напрочь бы прикончило его желание, и заставило забыть о существовании Йозефа. Страшные образы витали в голове партизана, пока немец трепетно целовал его чувствительную кожу. Ему было важно, чтобы Этингер ничего не заметил, чтобы не загорелся надеждой на то, что у них может что-то сложиться. Вопросы, которые Логанов задавал, были вовсе не подстрекательские; они выражали сомнения самого партизана: можно ли считать себя здоровым, когда тянет к чему-то противоестественному? Впрочем, это было уже неважно. Йозеф ушёл, а, следовательно, проблема была решена: он больше не будет мешаться под ногами и волновать разум Андрея. Правда, легче от этого никак не стало. Появилось чувство, будто отняли что-то важное, вынули из сердца одним захватом. Он лёг спать с тяжёлой головой и всю ночь ворочался, глядя в окно, откуда горел одинокий фонарный столб.

* * *

Наутро он ощупал постельное место рядом с собой, но мгновенно одёрнул себя от этих мыслей и лишь сжал неплотный матрац. Глупости, полные глупости, влияние которых стоит пресечь. По выходе из дома он направился в библиотеку и провёл там оставшийся день. Этингер не пришёл, и на данный момент это было лучшим решением для них: Андрей ещё не оправился, а немец погрузился в невероятную печаль. Оба друг другу насолили и отчаянно не хотели признаваться в этом. Несколько дней Андрей работал в одиночку, стараясь полностью забить себя делами. Нарисовал один плакат — обвёл второй. И так далее. За день могло получиться около десяти буклетов, которые необходимо было передавать в жилые блоки немцам на пробу. Те буянили и откровенно критиковали советскую власть, за что в первый раз получали выговор, а потом, после нескольких штрафов, расстрел от имени самого Платонова. Враги наступали, команд покидать лагерь, судя по всему, не было, поэтому от более неугодных стали избавляться. Шаг влево, шаг вправо — расстрел. Убить могли по любой надуманной причине, и каждый военнопленный знал об этом. Андрей каждый день наблюдал за военнопленными и молча отворачивался. Несколько раз он замечал Йозефа, но ни разу не подошёл к нему узнать о его делах и самочувствии. После бурной ссоры было бы глупо снова заявляться в его жизнь. Как бы то ни было, но стало легче жить. На два дня Логанов был вынужден снова вернуться в партизанский лагерь. Тогда же его временно сместили в угоду расследованию: препираться он не стал, а внимательно выслушал Быкова и последовал его совету. Было опасно постоянно приезжать с места на место; нужно было основаться под боком у Платонова. И чаще видеть Йозефа. Однако его появление Логанов заставал редко: немец часто куда-то пропадал. У него и до этого дел было немало, а сейчас он практически не показывался. Это наводило его на мысли о том, что в лагере снова что-то происходило. Вероятнее всего, организовывалась новая встреча. Андрей был приглашён в качестве гостя: личное разрешение ему дал сам комиссар Платонов, вызвавший его к себе в кабинет. Там они поговорили по душам, и вскоре каждый отправился по своим делам. Логанов совершенно не понимал, для чего Платонов позволял чувствовать себя главным подозреваемым. Всё ведь лежало на поверхности! День икс настал быстро. Андрей работал в библиотеке, хотя знал, что сюда иногда заявлялся и Йозеф, чтобы внести свою лепту. Случайным образом они не сталкивались друг с другом и старались по максимуму избегать встреч, что, впрочем, прекрасно получалось у равнодушного Андрея. Ему не составляло большой проблемы отстраниться от кого-то и заняться делом во благо основной цели. В один из таких моментов он вспомнил, что сегодня будет встреча, поэтому приоделся в элегантную военную форму, какую ему выдал Быков, и отправился на торжественное мероприятие. Красноармейцы пропустили его внутрь и закрыли двери. Сначала его поглотила темнота: несколько секунд он привыкал к тёмному помещению, а затем вышел в яркий свет: то был тот самый зал, где он впервые пировал с товарищами Демьянко и Винокуровым под неоднозначные пожелания победы Платонова. Сейчас же зал был украшен бедно, но военнопленных было невпроворот: казалось, даже больше, чем тогда. Андрей остановился в дверях и осмотрел людей, абсолютно каждого из них. В толпе он выцепил Йозефа и остановил на нём взгляд карих глаз. На мгновение его парализовало, а затем неприятно отпустило. Этингер намеренно не обращал на него внимания. Часто он устремлял полный нежности взгляд к кому-то из военнопленных, но к кому, Андрей пока понять не мог. Только после того, как Этингер пару раз принёс напитки одному из немцев, Логанов осенило: вот что за важный гусь, к которому пристало так много внимания. Каждый раз видя Йозефа, он проворно глядел ему в глаза, однако тот ни разу не опустил взгляд, чтобы посмотреть, кто за ним наблюдал. Он всё прекрасно понимал. «Почему ты меня так волнуешь?» Пару раз Андрей отходил: чаще всего в уборную. Но в один момент партизан решил отправиться через залу в темную комнату, откуда больше месяца назад его за собой увёл Этингер. Не медля ни секунды, Андрей зашёл в неё и сразу же нашёл Марину. Та танцевала и предлагала посетителям провести с собой ночь. Желающих особо не находилось, учитывая, какую высокую стоимость она брала. Возможно, даже нарочно. — Я знаю, что ты приятельница того мерзкого немца, поэтому мне необходимо с тобой поговорить. Она не сразу узнала в «мерзком немце» своего приятеля, а как только поняла, что тот, о ком идёт речь, это Йозеф, так засияла, как белоснежная тарелка. — Йозеф! Разве он мерзкий? По мне так наоборот… Давай пройдём к тем диванчикам. — И чтобы без глупостей. — Ну, конечно, без глупостей, — безобидно насупилась она. Её наряд соответствовал тематике комнаты: облегающий костюм, на талии чёрный корсет, открытая спина и грудь: любой желающий мог в неё заглянуть: естественно, за определённую плату табаком. — Ну и о чём бы ты хотел поговорить, красавчик? — Откуда здесь бордели? — выпалил он. Она приподняла нарисованную бровь, затем приложила руку к лицу и беззаботно захихикала. — Так как ты друг Йозефа, о котором он так много пытался рассказывать, то я открою тебе секрет, — протянула она. — Суть не в каких-то интригах, как ты мог изначально подумать, речь лишь о связях. Есть сигаретка? — Не курю, — машинально ответил Логанов, продолжая изучать комнату и её немногочисленных посетителей. Музыка позволяла им говорить голосисто, не боясь быть кем-то услышанными. — Ой, как жаль. Ну ладно, — она тоже оглядела помещение, затем продолжила говорить. — Может быть, тебе мой дружочек не рассказывал, но везде есть бордели. А еще есть полевые жены. Разве этому ты не возмущаешься? Солдаты приходят — пьют, ищут с кем провести ночь. А здесь живём мы, женщины, у которых не было иного выбора. Тут нет ничего особенного. Логанов молчал, стиснув зубы. — Не воспринимай это, как серьёзные встречи и заговоры. Всё до крайности просто: каждый выкручивается, как может. Секс нужен всем, оттого возникает ненавязчивый вопрос: почему бы не добавить удовольствие к основному процессу? — Откуда вы здесь? Марина снова рассмеялась, показывая ряд золотых от света зубов с видневшейся десной наверху. — Здесь недалеко хутора. Мы с сёстрами шли к Ростову, чтобы помочь оборонять город. Однако совсем скоро нас встретили красноармейцы. Сказали, что помощь наша нужна. Мы, дуры, пошли следом, и оказались уже здесь. Наше шмотье быстро разобрали, а запасы они прикарманили себе. Думаешь, солдаты оставили нам выбор? Они в таких мелочах рассказывали о способах убийства, что одну из нас, Женьку, даже хватил обморок. Еле оклемалась, бедняжка. Бороться мы пытались, но три полегли. Собственно, на этом история и заканчивается. А потом я увидела уже и немцев. Холодный склад ума, серьёзность на лицах. Признаю, они очень забавные, но откровенное спокойствие, как у них, никому не повредит. А ещё я знаю, что они очень хороши в постели, — заговорщически подмигнула она. Андрей на это только фыркнул. — Это была инициатива Платонова? Вас вообще искали? Что сейчас с деревнями? Неужто я это упустил? — последовал шквал вопросов. — Припасы пленным с неба не падают, поэтому наши забрали всё у местных. Стали запугивать несколько хуторов расстрелами, отобрали скотину, урожай. У нас ведь к такому привыкли с восемнадцатого года. Только местные не ведают даже, что это немцам достается. А Платонов… Не думаю, что наш комиссар тот человек, которого сразу же расстреляют. Он скорее сбежит, как гарнизонная крыса, чем примет свою участь. Наверно, у него есть крыша, раз он позволяет себе эти бесчинства. А, может быть, он видит в тебе пособника. Обычно здесь партизан не жалуют: сразу убивают. Марина смотрела вдаль и не прятала своего презрения. — Я уверена, что ему нет никакого дела до всех нас, ведь кто мы? Из-за его полновластия здесь плодится их идеология. Он ведь вербует всех на свою сторону! Андрей облегчённо вздохнул: его отряд теперь базировался в другом месте; оно куда дальше их предыдущего расположения. — Я советую тебе уходить отсюда. А за Йозефа не волнуйся: он умный парень, справится и сам. — Уйти здесь не поможет. Нужно решать эту проблему всеми возможными способами. — А что мы в силах сделать? Когда нас настигнут фашисты, а это несомненно будет, вслед за остальными областями, то здесь обнаружится самое настоящее подспорье, — сказала Марина. — Они нуждаются в разведчиках, а здесь восемьдесят человек, которые хорошо знают местность и изучают русский. — Тогда надо немедленно доложить о ситуации райкому и идти выше! — воскликнул Андрей. — Мы же не можем оставить это всё просто так! А красноармейцы что, они знают о планах Платонова? — Кто-то знает, кто-то нет. Всё зависит от того, выбрал ли их комиссар, — усмехнулась девушка, уголок её губ нервно дрогнул. — Мы все здесь лишь пешки, которыми управляют свыше. Поэтому я и советую тебе немедленно уехать и попытаться рассказать об этом хоть кому-то, кто не посчитает тебя сумасшедшим. Даже если ты приехал по чьему-то приказу. Рот партизана приоткрылся: он хотел было спросить её, откуда она знает, но затем и сам убедился, что его приезд был крайне подозрителен. — Ты права. Но я бы хотел взять с собой Этингера. Что нам стоит делать? — Будь у меня такой же друг, я бы его никогда не потеряла. Он тебе важен? Если да, то только ночью под шумок, предварительно устроив диверсию. Шанс того, что ты выберешься, не равен и пятидесяти процентам, но он хотя бы есть. С приходом немцев он будет равен нулю. Решай сейчас, что тебе делать. — А что думаешь ты по этому поводу? — Я? — удивилась она. — Я ничего не думаю. Я не боюсь смерти. Моя жизнь куда страшнее. Андрей вновь подумал о Платонове, собрании фашистов, их скорой облаве. Сердце его сжалось. — Может, стоит воззвать Платонова к совести, пока всё стало не слишком поздно? — спросил он сам себя, но Марина дала ответ и на этот вопрос. — Если ты хочешь быть мгновенно убит, то да, попробуй. Но учти, что своего Йозефа ты не спасёшь. Они не дураки: действуют от обратного. Покажи следы, пусть все думают на тебя, но не особо надеются, что это действительно ты, — девушка надолго замолчала, затем начала прощаться. — Если ты не возражаешь, то я пойду, у меня много работы. Знай, что здесь мало кому есть дело до такой никому не нужной пешки, как ты или я. Удачи, Андрей. Береги его. Походка её стала неуверенной: плечи поникли, руки сжались в замок. Разговор настроил её не на то русло, с которым она пришла говорить с ним. Но поделать с этим Андрей уже ничего не мог. Лихорадочно думая о том, что́ нужно сказать и стоит ли, партизан вернулся в зал и опустился на стул. Рядом сидел всё тот же эсэсовец, затем через пять минут удалился. Андрей ужасно проголодался, поэтому стащил миску каши. Трофейный шнапс здесь также присутствовал, но после того вечера, как он вырубился с мыслями о немце, глава партизанского отряда больше не стал пытаться выпить хотя бы глоточек. Пару раз он оборачивался для того, чтобы найти Этингера, и вскоре его попытки увенчались успехом. Йозеф сидел поодаль вместе с тем самым фашистом. Злость пропитала его с головы до пят. Неужто немец так просто забыл о всём, что говорил и в чём клялся? Недовольно выругавшись, Андрей пересел на стул, подходящий для осторожной слежки, и продолжил смотреть за ходом их разговора, обращая внимание на жесты и мимику. Полковник курил, а Йозеф часто пил, будто бы доказывая Логанову, что он тоже может быть беспорядочным в словах и действиях. Пару раз женщины приглашали его потанцевать, но каждый ответ Андрея составлял одно-единственное «нет». Полчаса прошли быстро. Когда немец достаточно опьянел, фашист взял его под руку, а затем нагло положил пальцы на талию Этингера. Тот самодовольно улыбнулся, и это стало последней каплей терпения Логанова. Он больше не мог ждать и притворяться, будто его это не касается, поэтому в одиноком коридоре окликнул фрица, спросив, куда тот направляется. — Не считаю нужным отчитываться перед тобой, — донеслось ему в ответ. — А я думаю, руководству вряд ли понравится цель, ради которой ты напоил этого паренька. Командир прищурился. Он был явно задет подобным неуважительным тоном. — Ох как заговорили! Уже скалим зубы? — хрипло расхохотался он. — Вы — русские гниды, которых давно нужно спалить в еврейской печи. Уродливые и грязные, отравляете мир одним только своим существованием! — Я тебе уже повторил, немчура, отдавай мне парня по-хорошему, — прочеканил Андрей, игнорируя выпады Миллера. — Что взамен? — Отдам табак, элитный и крепкий, такого даже ты не пробовал. Нацист даже присвистнул. — Прям таки не пробовал? — Уверен, что нет. Так вот, ты мне немца, я тебе товар. После забудем друг друга. В случае отказа будем по-другому договариваться. Мгновенно дуло пистолета направилось прямо в грудь эсэсовца. Тот едва не оттолкнул Йозефа. — Учти, что я ещё ни разу не промахивался. Штандартенфюрер расхохотался так, что слезы появились в его глазах. — Вы скоро падёте, и ваш Советский Союз развалится, как карточный домик. Ты мне ещё ботинки лизать будешь, чтобы я тебя убил сразу, щенок. А пока твой пыл мне нравится, — добавил он, — поэтому оставлю наш разговор в тайне. — Много чести, — произнёс партизан на русском. Андрей вытащил из кармана две папиросы и отдал их в руки немецкому полковнику. Тот сразу же начал крутить их, а как убедился в том, что такое он пока не курил, довольным отошёл в сторону. Тогда же Логанов подхватил Йозефа и повёл его через выход на улицу к себе в дом. Красноармейцев, к счастью, много не попадалось, поэтому выйти особо не замеченным труда не составило. Йозеф еле тащился у него на плече, поэтому Андрей понёс его на руках. Тот что-то бормотал и над чем-то смеялся. Баня располагалась рядом с домиком, и Йозеф был помещен туда. Тазик холодной воды, предварительно налитый для сегодняшнего разогрева, немедленно оказался на его одежде, теле и волосах. От изумления рот Йозефа приоткрылся, брови высоко поднялись. — Андрей… Что я тут делаю?

* * *

— Это у меня к тебе вопрос, немец, — злился Андрей, схватив его за грудки. — Что ты там делал? — Какая тебе разница? Отпусти меня, и я пойду обратно! Немец по-пьяному злился, однако взгляд его стал осмысленнее, словно бы он вспомнил всё то, что недавно устроил ему Андрей. — Я виноват, прошу прощения, — заученно произнёс Логанов, но хватку не ослабил. — Но и отпускать тебя я туда не собираюсь. — И почему же? Его серые глаза буравили ледяной яростью и будто бы непроговоренной обидою. Желваки напряглись. — Потому что я не хочу, чтобы ты туда шёл. — Конкретнее, это не причина! — Да потому что я не могу тебя видеть с тем ублюдком! Наконец Андрей его отпустил и отошёл в сторону. — Хорошо, если нужно, то уходи, я не буду тебя задерживать. — Ты уже тогда меня отпустил. Теперь, будь добр, не мешай. Кто знает, сколько нам ещё уготовано, — процедил Этингер, безразлично хмыкая. — Не так уж и много. Враги наступают. Нечего тебе тут думать о похоти с проходимцем. Это заявление заставило Йозефа остановиться. Он почти протрезвел. — О чем ты? — Немцы скоро будут здесь. Отсюда пора делать ноги, и как можно скорее, — уже тише произнёс Андрей и опустил голову, смотря на свои руки. Этингер перестал бороться за право быть любимым и присел на лавочку. — Как скоро? — Мне не сказали. Неделя, может, месяц. Неизбежность встречи с ними уже предопределена. Андрей облокотился на бревенчатую стену и стал наблюдать за немцем. — Мы можем делать вид, будто ничего не произошло, но я по-прежнему не могу тебя простить за то, что ты сделал. Кто знает, может, ты вообще решил убедиться в том, что ты нормальный, с кем-то ещё? Укол совести мгновенно вернул Андрея к жизни. Между тем Этингер снова встал и начал расхаживать по бане. Дрожь пробежала по его телу. Холодная одежда уже успела прилипнуть к коже, с волос стали падать мелкие капли воды. — Ты замёрз, идём в дом. — Откуда вдруг такая забота? — зло парировал немец и подошёл к Андрею. Он пах дорогим алкоголем и сигарами, что недавно ощущал на себе из-за Свена. Логанов просто не мог не учуять этого пьянящего аромата. — Потому что я кое-что понял за тот момент, пока меня тут не было. Это случалось и раньше, — ответил Андрей. — Я не могу смириться, что ты изменил меня: я по-прежнему обвиняю тебя в этом, но ты прав, занявшись сексом с женщиной… — тут он запнулся, ужас и ошеломление отобразились в Этингере, —… Я понял, что всё то время я думал о тебе… Во время близости с женщиной мне в голову лез ты! — Матерь Божья, — пробормотал Этингер. — Ты просто идиот! Твои оправдания совершенно нелепые! — Кто бы говорил, фриц, готовый прыгнуть в койку кому попало! — выпалил партизан и не отвел взгляда. Этингер рванул к Логанову и ударил пощёчину, но он незамедлительно прижал его к себе. — Если хоть ещё раз… — Йозеф не успел договорить: Андрей дотронулся до его щеки. Второй рукой партизан обхватил талию немца. Тот дрожал и находился в явной растерянности, глядя куда угодно, но только не на партизана. — Можешь не верить, но мне хочется видеть тебя, говорить с тобой, чувствовать, — теряя рассудок, шептал Логанов. — А я вот уже передумал! — Точно? Йозеф засмущался и стал что-то мямлить. Попытался отвернуться, старался не смотреть на Логанова. — Ты точно хочешь сейчас уйти? — дразнил Андрей. — Не очень… — сдался Йозеф. Правой рукой партизан поднял его подбородок, чтобы уж точно смотрел в глаза, а левой полностью прижал к себе. Стало несколько теплее. Пока тот находился в немом изумлении, Андрей не стал ждать удобного момента и поцеловал его. Сначала просто приложился своими губами к его, затем укусил нижнюю. Это произошло так ощутимо, что из неё начала идти кровь, но Этингер не обратил на это внимания: обе его руки дотронулись до лица Андрея. Подушечки больших пальцев начали поглаживать его скулы. И, казалось, этот момент длился целую вечность. Мгновенно притупились злость и обида, что он питал по отношению к партизану. Его тело расслабилось, поэтому Логанов лишь крепче прижал его к себе. Поцелуи стали несколько развратнее, и тогда Йозеф опустил свои руки к штанам Андрея, чтобы понять, не врет ли он? Он не врал, и это стало последней каплей, чтобы Этингер перестал себя сдерживать. Чтобы падение было мягче, двумя руками Логанов придерживал голову Йозефа и продолжал его целовать. Плавно осев на пол, немец оперся на локти, в то время как Логанов навис над ним, упорно выдерживая взгляд Йозефа. Несмотря на это, мерзость по отношению к тому, что партизан делает, не уходила. Но на время она осталась подавленной: желание оказалось сильнее. Уже не скрытый стояк оказался прижат к телу Этингера, и тогда он начал действовать. Взялся за ткань галифе, и нащупав очертания члена, начал уверенно двигать вверх-вниз. Слабый стон распространился по бане. — Не надо, всё, пока хватит… — отстранился Андрей, тяжело дыша. Этингер лежал под ним и был крайне удивлен происходящим. Из губы по-прежнему текла слабая струйка крови. — Нужно обработать. Только сделай вид, что ничего сейчас не происходило. Я не знаю, что на меня нашло. — Так просто уже не отвертишься, — произнёс Этингер. Йозеф принял предложение Андрея подняться, и оба зашли в нагретую избу, оставляя темноту властвовать над баней.