Партизанская тайна

Констанц граничил со Швейцарией, раскидываясь по промысловому озеру Боден. Небольшой немецкий городок из тридцати тысяч человек представлял собой особую изюминку: каждый земляк знал своих соседей так хорошо, будто они были его кровными родственниками. Родился Йозеф в 1923 году в семье крупного капиталиста. Отец содержал рыборазделочную фабрику и часто отсутствовал дома, а мать в тайне от него занималась писательством, хотя первый строго-настрого запрещал ей работать, поскольку дело было неприбыльным, к тому же совсем не женским. — Бернхард, подожди меня! Бок болит! — кричал мальчишка, не поспевая за старшим братом. Тот хохотал и намеренно злил меньшего: так он мстил за то, что Йозеф стащил его завтрак, когда ему пришлось отойти за важным отцовским поручением. — Ну уж нет, догоняй! Тогда я расскажу тебе тот секрет! — разжигал интерес старший, и оба Этингера так и пытались гнаться друг за другом до самого вечера, пока мать не начала зазывать их в дом. — Bernhard! Josef! Ужин уже готов! Фрау Пин находится в Восточном крыле, найдёте её там, — голос матери доносился до самого сада, где они резвились. Йозеф запомнил ее, всегда сидящей на вторых этажах особняка: несколько бледную, слегка печальную, с непритязательной прической, оголявшей углы ее острого лица. Она нечасто выходила из дома, но мальчики всегда слышали её зов, поэтому сейчас наперегонки забежали в напитавшийся морозцем особняк и завернули налево. Бернхард старался то и дело сбить брата с ног, потому что знал: фрау Пин пропустит в столовую того, кто доберётся первым. Она часто так делала, чтобы воспитывать в детях спортивный дух, хотя мать категорически осуждала такие развлечения: мальчики постоянно ссорились. Ровняясь, в последний момент Бернхард толкнул Йозефа. Тот упал, однако успел схватиться за белую крахмальную рубашку брата, вырвавшегося вперед, и оставить на ней пару разрывов. Тотчас последовали крик недовольства, сильная пощечина и гулкий удар в живот. — Что ты сделал?! Это мне папа подарил! — Бернхард в очередной раз замахнулся для удара, но увидел подбежавшую к ним мать. Она, заметив, что между двумя братьями что-то произошло, тут же бросилась к Йозефу. Бернхард опустил руку, а Йозеф в это время начал что-то бормотать сквозь слезы. — Бернхард… — тихо произнесла она, краснея от злости. — Марш в комнату, сегодня я тебя видеть не должна. — Но мама… — Я сказала: марш! Одного вида её серых, как тёмные тучи, глаз, хватило Бернхарду, чтобы он понял, что говорили с ним серьезно, как со взрослым. — Да чтоб вас! — разревелся он от негодования и побежал прочь. Мать некоторое время глядела ему вслед, пока тот не скрылся в своей комнате. С каждым годом Бернхард становился всё более неуправляемым. В последнее время он принялся задирать Йозефа, поэтому она стала чаще следить за мальчиками. Хелена часто проклинала Бернхарда за скверный характер, доставшийся ему от отца. Ненависть столь сильно закрыла ей глаза, что она мечтала избавиться от старшего сына любым способом. — Йозеф, мой милый… Что он сделал с тобою? Она начала осматривать лицо Йозефа, пригляделась к щеке и заметила алое горячее пятно. — Гнусность — его второе имя! Йозеф ничего не ответил и только продолжил смотреть на неё со слезами на глазах. Он шмыгнул носом и лишь повторил: — Пусть папа не наказывает брата… Мы просто играли… Женщина отвернулась в сторону. Если бы Йозеф только знал, что накажут вовсе не Бернхарда! Натянув привычную маску любезности, она ласково прошептала: — Радость моя, я обещаю, что мы когда-нибудь уйдём отсюда. Прижала Йозефа к себе, сильно хватаясь пальцами за его плечи, а позже вытерла бежавшие по щекам слезы. — А Бернхард уйдет с нами? — Ему лучше остаться, — глаза ее блестели; нельзя было сказать, то ли от ненависти, то ли от безысходности их положения. — Здесь он будет счастлив. После этого она отстранилась от Йозефа, поднялась, отряхнула юбки и повела за руку Этингера-младшего к фрау Пин. Всё это время Бернхард ненавистно глядел из-за щёлки в двери, часто моргая одиноким глазом.

* * *

Детские эпизоды в его памяти всплывали нечасто. В основном они оставались в забытье. К сожалению или счастью, многого он не помнил, и вряд ли бы когда-нибудь предался воспоминаниям из детства в доме отца. Ночь. Тишина. Он лежал в своей комнате и упрямо глядел в потолок, раздумывая о том, что совсем скоро он поступит в частную школу, куда лучше той, где обучался его брат. Недавно ему стукнуло двенадцать, и он твёрдо решил посвятить свою жизнь борьбе с «грязной кровью». Сейчас он состоял в Пимпфе, но, из раза в раз слушая воодушевлённые и восхищенные рассказы Бернхарда о Гитлерюгенде, мечтал вступить туда по достижении четырнадцати лет. Гитлерюгенд коренным образом повлиял на характер брата. За эти несколько лет он стал куда спокойнее и сообразительнее; доставалось от него редко, и, тем не менее, их отношения нельзя было назвать даже дружескими. Всеобщая военная повинность затронула и Бернхарда, потому он уже как полгода служил в армии. Какое-то время Этингер видел его многочисленных подружек, которые собирались у дома, и через разговоры с матерью узнавали о делах брата. Йозеф всегда с некоторым страхом поглядывал на крепких и сильных девушек в вычурных нарядах. Они все походили на Бернхарда, оттого хотелось спрятаться как можно скорее. Хелена двойным стуком по двери оповестила о своем приходе. — Сын? — она вошла в комнату, и сначала Йозеф даже не узнал её силуэт: сгорбленный, болезненный. В последнее время она совсем не выходила из дома, потому что сильно хворала, и с каждым днём болезнь лишь усерднее забирала её жизненные силы. Хелена неуверенно подошла к детской кровати и зажгла лампу. Йозеф всем корпусом повернулся к ней и с любопытством начал наблюдать за тем, что она будет делать. Женщина медленно присела на стул, одновременно придерживаясь за тумбу. Каждое движение вызывало у неё нестерпимые боли, от которых она часто стонала. — Йозеф… Мой милый… Я боюсь, что меня скоро не станет. — И куда ты уйдёшь? — спросил Этингер, положив руки под голову. В полутьме лицо матери казалось ещё старее и прозрачнее, чем в темноте. Морщины стали разрисовываться яркой паутиной, носогубная складка глубоко сложилась на коже, а когда-то живые глаза, полные невинного озорства, безрадостно потухли. Волосы поседели, кожа побледнела и словно омертвела. Хелена казалась похожей больше на мумию, чем на человека. Она придвинула стул не без усилий, и рука её, мертвецки-холодная, приложилась ко лбу Йозефа. — Туда, где больше нет места страданиям. В мир, куда лучший, чем этот. — Я расскажу отцу, что ты снова начала говорить о Боге, — заявил он. Убрал её пальцы, вскочил на кровать и сложил руки на груди. — Молчи! И слушай внимательно! — укоризненно произнесла она. Он тотчас присмирел. — Вера всегда была среди нас. Я, моя семья воспитывались как истинные христиане. Имеешь ли ты право запрещать мне верить? Йозеф нахмурил брови и опустил голову. — Однако я пришла не за этим, — Хелена перевела дух. — Попроси отца перевести тебя в NAPOLA, и пусть он сделает это в текущем году. — Почему туда, мама? Я же собирался в Гитлерюгенд! Хелена ответила: — NAPOLA очень похож на него. Сможешь жить в пансионате, видеться с новыми юнгманами и возвращаться домой по праздникам, — терпеливо объясняла она полушепотом. — Неужели ты не хочешь? — Нет, мама. — Нужно, дитя моё. — отрезала она. — Отец скорее послушает тебя, чем меня. Поэтому я бы хотела, чтобы ты всё-таки сам сказал ему. Йозеф начал упрямиться и категорически отказываться от пансионата. Женщина еле выдохнула, опустилась на спинку стула и начала глубоко дышать. Приступы происходили нечасто, но они всегда пугали юного Йозефа. Он тут же метнулся к матери, чтобы помочь ей. — Мне нужно выпить… — едва слышно пробормотала она, но Йозеф понял всё сразу. Он взял стакан, который Хелена раньше оставляла ему на ночь, и дрожащими руками поднёс его женщине. Держать что-то ослабленными руками ей было не по силам, потому он сам напоил её. — Я соглашусь уехать в NAPOLA, только обещай мне, что всё будет хорошо и ты встретишь меня на каникулах, — слёзно попросил Йозеф. Его согласие вселило надежду в Хелену; она кивнула. Её губы дрогнули в улыбке, предсмертной улыбке сгоравшего человека. Но Йозеф не обратил на это внимания Главное, что матери стало лучше и она сдержит обещание. Однако после его уезда она скоропостижно скончалась.

* * *

— NAPOLA только для сильных и смелых, юнгман, — заговорил добродушный мужчина в шляпе, едва немец пересёк территорию школы-пансионата. — Гордость нации. Как же приятно на вас всех смотреть! Он похлопал его по плечу и отошёл пожать руку новоприбывшим. Этингер же стал разглядывать разношерстную толпу. Иногда слушал хор нерешительных голосов, жалоб и просьб вернуться. Позже возвращался к лицезрению публики. И только затем понимал, что заражался её волнением. Колонны жужжащих автомобилей то и дело привлекали его внимание. Йозеф с восхищением смотрел на воедино собранный металл, который будто приобрёл живые черты. Автомобили чудились странными механизмами, которые требовали быть изученными. Немец даже захотел подойти к ним, прочувствовать их холод на своих пальцах, однако немедля решил вернуться на место. — Чего стоишь? Не мешайся под ногами, — раздражённо отозвался более взрослый юнгман, слегка толкая Йозефа в спину. Этингер недовольно вздохнул и побрёл в школу, таща чемодан вполовину больше себя. Большой зал встретил сдержанностью интерьера. Кружился вальс миллиардов пылинок, тусклый свет бил в огромные овальные окна, освещая пластины дерева и облепиховые обои с цветами. На пороге их встретили учителя, приторно улыбавшиеся, одетые с иголочки. Величественное и огромное здание Йозеф приметил сразу, когда шёл с учителем, незадолго до этого провожая отца легким взмахом руки. Высокие колонны времен ноябрьской революции, мрачный и торжественный вид, поднимающиеся ввысь пики, стаи чёрных птиц, кружащие над круглой башней — это место не вызывало никакого доверия, но он пообещал матери, что останется здесь учиться, и она выздоровеет. На прощание она нежно его обняла и попросила никогда не отступать, даже если трудности будут непрекращающимися, потому как после тёмных ночей всегда наступают светлые дни. Одинокий чемоданчик теснился у его накрахмаленных брюк и периодически падал. Этот шум привлекал слишком много чужого внимания, и от глаз, уставившихся на него, становилось трудно дышать. Поэтому, чтобы остаться незамеченным, он отошел к окну, где долгое время стоял в одиночестве, пока один из свободных преподавателей не решил подойти к Йозефу. — Представься, молодой человек. Юнгман назвал имя и фамилию. Мужчина в очках проверил данные и подсказал номер его комнаты. Несмотря на его приветливую улыбку, в глазах чувствовалось явное отторжение. Йозеф смутился, опустил голову и слегка дотронулся до ручки чемодана. Неуверенно и медленно он поднялся с ним на четвёртый этаж. За это время Этингеру повстречалось множество детей, проходящих мимо: возрастной диапазон каждого из них разительно отличался. Стены отливали дремучей темнотой, дерево казалось совсем мёртвым и невесть каким уродливым, а желтоватые обои сменились на не менее отталкивающие голубые и зелёные. Когда пороги были не без трудностей преодолены, Этингер выпрямился стрункой и прошёл с незнакомым господином до конца коридора. — А вот и твоя комната, юнгман Этингер. Устраивайся поудобнее и спускайся через пятнадцать минут на обед. Он несильно хлопнул дверью и скрылся за поворотом в коридоре, а Йозеф наконец остался один. Этингер осмотрел комнату: небольшая, два больших окна, закрытых снаружи толстой металлической решёткой, одинокая громоздкая люстра, свисающая с выбеленного потолка, и две кровати. Одна уже была кем-то занята, поэтому Йозеф предприимчиво начал обдумывать, кем же мог быть тот самый новый сосед. За мыслями не прошло и десяти минут, как он понял, что необходимо спускаться, ведь столовую нужно самостоятельно найти. Нехотя слез с кровати, задвинул плотный чемодан под кровать, ещё раз оглядел комнатушку и вышел.

* * *

Первые вступительные испытания в системе школ NAPOLA начались спустя неделю после поступления новичков. В спортивном зале юнгманы выстроились в шеренгу; между ними прошелся учитель физической культуры — высокий, сильный мужчина. Время от времени он косился на нескольких человек, а затем потребовал выпроводить их. — Здесь не место слабакам с физическими недостатками, и уж тем более не место еврейским полукровкам. Можете жаловаться на негуманность созданных условий, можете не принимать правила школы — дело ваше. Вот только сегрегация была, есть и будет. Возражения принимаю только сейчас! Юнгманы столь смутились, что не решились на спор. Тогда мужчина выцепил Йозефа из толпы и потребовал подойти к нему. На негнущихся ногах Этингер встал напротив публики с огромными от страха глазами. — Видите этого мальчонку? Внимательно смотрите! Безупречный, идеальный арийский ребёнок. Нет явных физических дефектов, скрытых заболеваний. Он точно соответствует своему возрасту. Подростки стали кивать, точно болванчики. — Только вы не учли самого главного, — продолжал мужчина. — Чего же он такой щуплый? Видно даже вены на лице. Вы уверены, что такая рохля будет вас защищать? Хотели бы вы доверить ему новое поколение? Все разом начали перешептываться. Послышалось грозное «нет» со всех сторон. — Чтобы из вас не вырос он, нужно учиться! Не только воспитывать ум, но и тело. А теперь, мальчишка, иди вон. Возвращайся домой и даже не мечтай об учёбе здесь. Лицо Йозефа в момент сделалось гипсовым. Он не сдвинулся с места, понимая, что шанс у него только один. — Я выполню все испытания! И докажу, что вы не правы, — заявил он. — Быть не может! Такой голосок в таком теле. Дерзай, юнец. Показывай, на что способен. Только вот, держу пари, что не продержишься и первых пятнадцати минут. Жестом он направил Йозефа к началу шеренги, и тот, запасаясь смелостью, встал самым первым. Так начались испытания, унизительные, задевшие его гордость и самолюбие. Сперва пришлось пробежать несколько больших кругов. В процессе заложило уши, а глаза непроизвольно наполнились слезами от неприятного ощущения оторванности от мира. Однако Йозеф продолжал бежать, сопротивляясь желанию уйти из этого зала. Когда учитель не видел, он, как и остальные, останавливался для короткой передышки, но мужчина точно подмечал моменты, когда юнгманы мухлевали. Поворачивался к ним и хитро улыбался. Преодолев первый круг препятствий, Йозеф напоролся на второй после минутной передышки. Настало время растяжки, и самым главным условием после такого беспощадного бега было отжаться от двадцати раз. Этингер никогда в жизни не чувствовал себя столь униженным, когда, пытаясь подняться на седьмой попытке, падал от недостатка сил. Ноги не держали, а руки назло срастались с краской на полу. Учитель подошел к нему, видя тщетность его попыток отжаться. Присел на корточки и тихо сказал: — Одно лишь действие отделяет тебя, юнгмана, от стен родного дома. Ляг на пол. Этингер исполнил его приказ. Тогда же он почувствовал всю тяжесть ботинка на своей спине. — Отожмешься так два раза — считай, прошёл. Сначала было невозможно подняться. В голове царила лишь одна мысль: «Пройти, преодолеть». Собравшись с силами, Этингер смог отжаться и первый, и второй раз. Кровь отлила от головы, чувствовались дурнота и противный привкус во рту. Тогда же мужчина отошел к другим не справлявшимся юнгманам и проделал те же самые трюки. Не все отжимались: были те, кто падал без чувств на пол. Таких забирали старшие и относили в лазарет, либо оказывали первую помощь непосредственно на месте. Как оказалось позже, этому также учили в NAPOLA. После череды испытаний учитель устроил игру на выбывание. Взрослые юнгманы демонстрировали навыки боевых искусств, и этому же примеру должны были следовать новобранцы. Главное правило — сбить другого с ног. Началась тяжелая борьба за место под солнцем. Юнгманы получали травмы, многих выносили из зала, ряды редели. Отбор шёл ровно так, как и задумывалось с самого начала. Брали незаурядность мышления, сила воли, стальной характер. Свой раунд Йозеф выстоял с достоинством, и учитель даже похлопал его по плечу. — Неправильное я сложил о тебе мнение, юнгман. Не знаю, отличился ли ты в других испытаниях, но здесь стал одним из лучших. Гордись этим, рохля. На этом часть испытаний завершилась, и Йозеф, добравшись до своей комнаты, лёг в постель и проспал до самого утра, чувствуя болезненное покалывание в ногах.

* * *

Вступительные испытания коснулись основ немецкого языка и математики. Где-то шептались, что здесь также учили латинскому и английскому языкам. Английский был особенно полезен тут, потому как в NAPOLA в последний год стали зазывать английских школьников для групповых соревнований и проведения военно-спортивных игр. Йозеф сразу не понравился отомщенным юнгманам. Они часто зажимали его у кабинета и пытались проявить физическую силу. Иногда его спасала случайность, но в один момент до недовольных добрался преподаватель. — И чем вы тут занимаетесь? Юнгманы тотчас загородили Этингера. — Обсуждаем, кто останется в этой школе, господин Шнайдер. — Поэтому забили в угол одного из новобранцев, как бездомного пса? Мальчики смутились. — Вы всё неправильно поняли, — заступился другой. — Мы сценку разыгрываем. — И какую же? Столь быстрым оправданиям можно было позавидовать, будь они чуть хитрее. Из-за беспросветной глупости они сразу же отправились дальше по коридору, оставив испуганного Этингера в покое. — Всё в порядке, юнгман? Йозеф кивнул и побежал на очередное вступительное испытание. Только перед этим он бросил взгляд на учителя, спасшего его. Выражение лица господина Шнайдера настолько испугало его, что он пулей бросился не туда, куда надо.

* * *

Соседом по комнате оказался Альфред Рот. То ли случайно, то ли по забавному стечению обстоятельств он розовел. На пятнадцатиминутном завтраке, когда надо было спешить, во время бега, на занятиях, где надо было думать — щёки у него были розовые. Тем не менее цвет нисколько не пугал, потому что болезнью не являлся. Его семья потратила внушительную сумму рейхсмарок на обследования, чтобы доказать, что Альфред совершенно здоров. Однако это было видно сразу. К тому же Бог не обделил его внешностью; Йозеф считал его куда красивее себя. Позже познакомился с Томасом и Миллером. Постепенно узнавая юнгманов и принимая участие в активной школьной жизни, он перестал тосковать по матери и дому. Вскоре Этингер узнал, что прошёл испытания, ровно как и остальные его товарищи. Вот только что-то тяготило его. И отразилось оно в господине Шнайдере.

* * *

В кабинет вошёл учитель. Сердце Йозефа дрогнуло от нарастающего беспричинного страха. — «Glauben, Gehorchen, Kämpfen», — произнес господин Шнайдер; остальные громко повторили за ним. Сразу же сели на места. В стенах школы девиз стал не только своеобразным приветствием, но и знаком к тому, что урок должен начаться. — Насколько мне известно, отбор уже закончился, а это значит, что здесь собрались самые настоящие арийцы, готовые служить своей родине, — Шнайдер похвалил всех находившихся в большом кабинете. Улыбка его была широкая, даже закрывала голубые глаза. Густые, но мягкие русые волосы, атлетическое телосложение, проницательный ум — всё выдавало в нём стремление к недостижимому идеалу. — Как и полагается, образованным юнгманам нужно в совершенстве владеть несколькими вещами. Первое — волевым характером, второе — здоровым и крепким телом, третье — заведовать наукой и прогрессом. Наука позволяет совершать открытия, в ней слышатся отголоски немецких творцов. Прогресс же меняет мир и делает людей совершеннее. Вы наверняка зараз не определите, без чего бы мы не жили? Чей-то голос послышался с дальней лавки. — Без пищи и крова? — Ваш ответ пахнет примитивностью. Мы, как и любые живые существа, нуждаемся в пище и крове. Спрошу иное: что сделало человека человеком? — Речь! — воскликнул Альфред. — К этому я вас и клоню, — отозвался господин Шнайдер и ненароком бросил взгляд на Этингера. — Речь и язык — двигатели прогресса. Конечно, прогресс относится ко всем, кроме жидов и всем уподобившимся им стадным народам. Настала полнейшая тишина. Шнайдер, не найдя отклика среди юнгманов, решил продолжить занятие: — Думаю, я несколько заставил вас скучать. Потому перейду ближе к теме. Какой язык изучается в биологии? — Возможно, латинский? — негромко предположил кто-то. — Верно. Есть несколько стадий, через который он прошёл, и сегодня мы разберём его историю, а также начнём с азов алфавита. Этингер старательно выводил записи, стараясь унять страх. Никогда в жизни юнгман не чувствовал себя столь скованно под чьим-то пристальным вниманием. Иногда он поднимал голову, борясь с приступом откровенной робости, но тушевался, как только Шнайдер поднимался и начинал ступать по кабинету. Голова наполнилась ватой. За то время, что учитель диктовал материал, Йозеф не написал ни строчки, находясь мыслями где-то далеко от занятия. Единственным спасением стало украдкой подглядывать в соседние тетради. Закончив с диктовкой, Шнайдер перешёл к алфавиту. Стал быстро выводить и называть буквы. Каждому предстояла задача запомнить произношение и освоить алфавит за занятие. Йозеф не смог пару раз назвать буквы правильно, отчего каждый раз готовился к немедленному отчислению. Шнайдер всё это время следил за ним, а вскоре вовсе подошёл и проверил записи. — Легкомыслие вам только позавидует. Как можно так беспечно подходить к столь важной теме, как латинский язык? — Господин Шнайдер, я не хотел. Мужчина внимательно взглянул на него. — Неужто? Мне представляется, что вашей целью было сорвать занятие. — Это неправда! — горячо возразил он. — Мнение класса? — обратился преподаватель к ученикам, неподвижно сидевшим в кабинете. Юнгманы стали соглашаться с господином Шнайдером. Щёки Этингера залились алой краской от стыда. — Как вас зовут? — Йозеф Этингер. — Я глубоко уважаю вашу трагическую натуру, Йозеф, поскольку вы часто попадаете под гнёт чужих насмешек. Однако такое попросту неприемлемо. Особенно на моих занятиях. Ваше персональное домашнее задание: на каждой строчке прописными буквами написать «Я ленивый юнгман». До тех пор, пока не дойдет. Пристыженный Йозеф спрятал лицо, и гулкая тишина, вставшая в классе, заставила его засмущаться лишь сильнее.

* * *

— И тут он мне заявляет, что «глубоко уважает мою трагическую натуру». Дружный хохот разнёсся по столовой. — Запомнил, уверяю, — отвечал более взрослый юнгман. Этингер отвёл глаза из-за безудержной паники. — Почему? Я не сделал ничего плохого. — Он запомнил тебя, потому что ты вёл себя, как рохля. Взрослей, иначе никогда не попадёшь в эсэс. — Меня же не исключат? — руки нервно потирали ткань шорт, а ноги сплелись между собой в косичку. — Вряд ли. Просто подготовься к занятию. Он пару раз вызовет тебя к доске, а потом, если увидит, что материал от зубов отлетает, то отстанет, — ответил другой подросток, подкидывая вверх помидор. Йозеф проследил за траекторией его полёта и немного пришёл в себя. Но на душе спокойнее не стало.

* * *

Несколько раз в месяц юнгманов отправляли за пределы пансионата помогать фермерам. Работа была тяжелая, ответственная. Младшие следили за скотом; те, кто постарше, помогали загружать сено, а также пахали землю. Йозеф часто в такие моменты думал о безбедной жизни дома. О том, какова жизнь рабочего класса, он совсем не подозревал. Поэтому начал ценить их труд. — Для меня честь быть здесь, — вдохновенно вёл речь старший юнгман, щеголяя перед учениками в отличительной форме. — Видя зарождающийся дух нового поколения, я хочу пожелать вам только самого лучшего. Этингер в это время преисполнялся патриотизмом, веря, что именно он создан для важной народной миссии. — Когда я был вашего возраста, то не мог и думать о том, что здесь откроется NAPOLA — наша светоч и альма-матер. Посему могу сказать одно: не опозорьте эту школу перед грядущими спортивными состязаниями. Юнгман выпрямился, выставляя себя более, чем важной птицей. Остальные начали громко аплодировать.

* * *

Разум вернулся в реальность. Йозеф испуганно огляделся по сторонам, надеясь, что не издал никаких звуков. Игра, которую устроил господин Рихтер, ему совсем не понравилась. В то пасмурное утро учитель вышел вместо со Шнайдером, и они вдвоём выстроили юнгманов у опушки леса. Оба выглядели отдохнувшими и полными сил. — Особый гость занятия — Шнайдер. Он очень настоял на проведении сегодняшней игры с поимкой юнгманов. Потому его цель вас найти, а ваша — спрятаться как можно дальше. О расстоянии можете не беспокоиться. Там, где вас встретит ограждение — крайняя точка. На раз, два, три! Юнгманы тотчас устремились в лес. Йозеф несколько замешкался, но, осознав, что господин Шнайдер будет искать именно его, побежал, что есть сил. Он обогнал Альфреда, Миллера, а позже и Томаса. Бежал долго: насколько могло хватить юношеского адреналина. Наконец, оторвавшись от товарищей, Этингер понял, что остался в чаще совершенно один. Сперва он хотел вернуться обратно, но позже решил дойти до ограждения и спрятаться между деревьями. Ему не нравился господин Шнайдер. С самой первой встречи Этингер испытывал к нему глубокую неприязнь. Истоков её Йозеф не ведал, но считал, что если учитель представлял угрозу, то нужно его остерегаться. Тогда думал о матери. В тот момент он был готов бежать к ней столько, сколько потребуется, не жалуясь ни на боль, ни на усталость. Как бы хороши не были дни — без неё они тёмные. Он долго сидел под деревом и о чём-то размышлял. Слышались первые раскаты грома, поднимался сильный ветер, трепавший одежду и волосы. За мыслями его и застал Шнайдер. Этингер мгновенно поднялся и приготовился было бежать, но учитель остановил его жестом руки. — Наконец-таки нашёлся. Юнгман промолчал и стал медленно отходить назад. — Я сразу заметил, что ты меня невзлюбил. Этингер покачал головой и выставил вперёд руки. — Это не так. — Может быть, я обидел тебя тем домашним заданием? Шнайдер невинно улыбался, но его глаза продолжали отливать тем холодным отторжением, что и при первой встрече. — Позволь мне исправить эту ошибку. Он подошёл ближе, и тогда Йозеф, сам от себя не ожидая, подбежал к нему и изо всей силы ударил в живот. — Дрянь! — взвыл он. Этингер стремглав бросился через лес, пытаясь найти людное место. По пути назад он случайно сбил с ног юнгмана. Наскоро извинился и помог подняться. — Ты белый как мел. Что-то случилось? — заметил он. — Призрака увидел, — не подумав, соврал Этингер. Юнгман звонко расхохотался. Йозеф почувствовал себя круглым идиотом за то, что ударил учителя.

* * *

— Я еще раз спрашиваю, что мы должны поставить здесь? Шнайдер злился за вчерашнее. Настолько злился, что остервенело бил пальцами по застекленному столу. Краем глаза Йозеф посматривал на это место, боясь, что скоро учитель разобьёт его, и осколки полетят на Этингера. Молчание не помогало, но отвечать было невмоготу. — Это было домашним заданием. — Я его не сделал. — Мне это видно, Йозеф. Подумайте на досуге, зачем вы здесь. Может быть, научитесь и хорошим манерам? Йозеф почувствовал, как от страха начали подкашиваться ноги. Вдруг он всем сейчас расскажет о его проступке? Однако господин Шнайдер лишь выпустил Йозефа из-за стола, незаметно для окружающих тронув его за ногу. — Кстати говоря, со следующей недели вы ходите на дополнительные, — фактом оповестил Шнайдер, и несколько любопытных глаз обратились к Йозефу, который со стыда опустил голову так, что юнгманам оставалось видеть лишь его покрасневшие уши. Неутихающий шёпот прошёлся по классу, но был немедленно прерван учителем. — Всем молчать! То же самое коснётся остальных, если не продолжите соблюдать дисциплину. Класс мгновенно затих. — На днях я посмотрел видеозапись, а теперь считаю должным показать её. Как вам известно, мы — арийцы. Думаю, что исключений здесь не наблюдается. И если на прошлых занятиях мы вели беседу о том, каким должен быть немец, то сегодня поговорим о тех, кто не вписывается в понятие арийских народов. А именно об унтерменшах. Господин Шнайдер погасил свет и включил кинопроектор. Когда кадр настроился, то на экране высветились люди, совершенно непохожие на белокожих немцев и немок: перед ними предстали темноволосые юноши и девушки, работавшие в поле. Где-то вдалеке из левого угла перемещались лошади, запряженные в плуг. Работа кипела. Особенно Йозефу приглянулся юноша на переднем плане. Сложен и красив, невероятно силён и донельзя улыбчив. Этингер завороженно смотрел на экран: на пахарей, унтерменшей, недостойных даже стоять рядом с юнгманами. Далее ракурс сместился на ферму. Женщины улыбались на камеру, доя коров, другие же держали младенцев на руках и с некоторым недоверием следили за чудо-машиной. Когда экран потух, то свет снова включился, и Шнайдер заговорил. — Унтерменши наши враги. Не только по соображению низшей расы. Тех, кого вы видите на кинопленке, необходимо отделять от арийских немцев. — Но почему? — донесся чей-то голос с задних рядов. — Если животное болеет или имеет физические дефекты — у него одна судьба. То же самое происходит и с народами. Для каких людей создан мир? Для красивых и чистокровных, вроде нас с вами. Все остальные не достойны ими зваться, — учитель нервно шагал по классу. — Евреи, славяне, цыгане и прочее отродье причинили вам много зла, и это вполне весомая причина для того, чтобы не то, что с ними говорить, но и даже оставлять их невредимыми. Никто не смел произнести ни слова. — Мир существует так, что есть люди, которые не равны повсеместно. А мы находимся на другой чаше весов. Мы имеем власть творить, управлять и изменять. Нам позволено это потому, что мы являемся высшим народом, который имеет право нести суд. Когда-то в Пимфпе об этом упоминали, но Йозеф пронёс это мимо себя. Единственное, что он знал, так это о явлении «грязной крови», которую необходимо вычищать. Никто вопросов не задавал. Это устроило господина Шнайдера, поэтому он убрал в сторону проектор и продолжил вести урок.

* * *

Прошло уже полгода: зимой намечался очередной медицинский осмотр. После постоянных соревнований с другими немецкими школами окрепло не только его тело, но и дух. Гоняли нещадно: отдыха почти не давали. И это хорошо сказывалось на статистике побед; господин Рихтер был невероятно доволен результатами. — Рост сто пятьдесят четыре сантиметра. Вес сорок килограмм, — вслух говорил врач. Йозеф прошел еще несколько стандартных процедур, и все показатели, запомнив, повторно сообщил медицинским работникам. — Зови следующего. Занятия у Шнайдера не закончились. Он точно мстил ему за ту неудачную игру. Подолгу оставлял одного в кабинете, предупреждал преподавателей, что в этот раз Йозеф не посетит занятия. Что более возмутительное, он имел влияние и на господина Рихтера, который советовал Этингеру больше заниматься латынью, а не играть в футбол. Завистливо глядя на сверстников, Йозеф всё сильнее проклинал Шнайдера. Хоть сперва он и пытался проявлять акт щедрости, даря ему сувениры и подарки, позже он всё же перенял принципы строгости и стал отчитывать, точно юнгман был его воспитанником. — Куда хочешь на Рождество, Йозеф? Он призадумался. — Возможно, поеду к родителям. Пока точно не определился. А ты что решил? — Я останусь. Маменька сказала, что у неё дела. Буду исследовать пансионат по ночам, хотя хотелось бы кого-то взять в напарники. — Кто это будет? Мальчик скрестил руки на груди. — Чего тебе знать? Ты ведь уезжаешь. Этингер взмолился. — Ну пожалуйста! Что взамен хочешь? — Фонарик, — уверенно произнёс юнгман и протянул руку для того, чтобы получить редкий артефакт. — Если потом не расскажешь мне, что ты делал, то я пожалуюсь господину Шнайдеру. Тот сразу же испугался. Поклялся, что перескажет всё в малейших деталях. И тут же сбежал, точно увидел призрака. Йозеф и сам почувствовал чье-то присутствие. — Йозеф, что вы тут делаете? — поинтересовался Шнайдер. — Мне нельзя говорить с кем-то ещё? — Конечно можно, — засмеялся он. — Вы ведь не мой пленник. Я к вам с предложением. Он стал медленно отходить, и Йозефу пришлось пойти вослед. Многих юнгманов уже забрали родители, оставались последние занятия. Поэтому в коридоре было пусто и мрачно. — Что ты скажешь на то, чтобы некоторое время погостить у меня? Этингер потерял дар речи. Ноги подкосились от внезапного страха. — Я поеду к родителям, господин Шнайдер. Преподаватель остановился и повернулся к Йозефу. Смотрел долго и пристально. — У меня есть много книг и игрушек. Я советую тебе подучить латынь; у меня это возможно. — Не могу. Я не ваш сын. Шнайдера перекосило от злобы, но он тут же постарался взять себя в руки. — Ты вечно ставишь мне палки в колеса. Я думал, что мы сдружились за это время. А оказывается, что ты ведёшь себя не так, как подобает юнгману. Подумай, что другие скажут на то, что ты до сих пор плачешь по своей мамочке? Или о чем они будут сплетничать, узнав, что ты проявляешь физическую силу к учителям? Или, быть может, что они будут передавать твои подозрения в том, что кровь у тебя не полностью арийская? — Откуда вы знаете?.. — Я всё о тебе знаю, юнгман. — Терпеть вас не могу! — крикнул Йозеф. — Лучше бы вас вообще здесь не было! В ответ на это он получил сильную оплеуху. Хлопок был внезапный, Этингер лишь почувствовал, как нагрелась щека и начала противно зудеть. Он, не дыша, смотрел на Шнайдера, который только что понял, что совершил. Затем быстро ушёл.

* * *

Ему не хотелось ни видеть, ни знать преподавателя. Его не пугала грубая пощечина, его волновал интерес господина Шнайдера. Предложение, которое он сделал, было самой жуткой вещью, которая когда-то вылетала из его уст. Йозеф надеялся, что он пожалел о своих словах и действиях и перестанет терзать его, запирая в кабинете. В конце концов Этингер не его воспитанник и не его сын. Если он продолжит мучить Йозефа, он расскажет всему свету о преследовании господина Шнайдера. Одинокая луна стала светить прямо ему в лицо. Йозефу пришлось встать, чтобы задвинуть шторы; сосед пошевелился, издал тихий стон и повернулся на бок. Этингер медленно последовал обратно и улёгся, поджимая к себе ноги так, чтобы вновь стало тепло. Ему хотелось видеть маму рядом. Однако он был твёрдо уверен, что она не приедет, ведь за всё это время от нее не приходило ни весточки. Она и отец бросили его тут, чтобы в нём вырастили во́ина. Йозеф долгое время мечтал быть солдатом. Но больше он мечтал быть рядовым юношей. Впрочем, может мама была права? Вдруг она таким образом уберегла его? Вряд ли, ведь здесь гораздо хуже. Йозеф упрямо глядел в тёмную штору и не представлял, когда ещё раз ощутит мнимое спокойствие и уют родного дома. Даже Бернхард казался ему мелкой сошкой на фоне местных преподавателей. Никто не шёл в сравнение со Шнайдером. Ночь черна и гнусна, она не поможет ему спастись, даже если он захочет убежать далеко-далеко. Остаётся только ждать, когда его заберут. Медленно, но верно он провалился в забытье.

* * *

Утренняя пробежка проходила на территории футбольного поля. Заставляли бегать по десять кругов. На три круга один стакан воды: для этого была назначен специальный помощник из ряда учеников. Он уверенно стоял и размахивал флагом. Именно он и считал сколько пробежал тот или иной юнгман. И добавлял ещё круг, когда захотел. — Йозеф, уже пятый, на шестом получишь стакан воды. Бегом марш! Этингер фыркнул и продолжил наворачивать круг за кругом, пока не дошёл до нужной отметки. Ноги незаметно для него подкосились, и юнгман чуть не упал, но своевременно удержался на поверхности. Он был в числе первых, кто дожидался остальных учеников. И когда команда вновь была собрана, они отправились на тренировку. Йозеф часто наблюдал за теми, кто был старше. Подолгу смотрел на их разминку, бег. Интересовался и их внешним видом. Один раз даже заметил, как сексуально возбудился: об этом прекрасно рассказала реакция организма. Облегчение, что его тогда никто не видел! Такое было бы трудно кому-то объяснить. В этот раз к полю подошли немцы в форме, и лоб Йозефа покрылся испариной. «Они из СС! Что им здесь надо?» — лихорадочно билось в голове, пока он пытался сконцентрироваться на упражнениях. Однако скоро всё чаще начал поглядывать в сторону прибывших. Мужчины кого-то дожидались. Наконец, один из старших юнгманов подошёл к ним, и вчетвером они отошли от поля. — Форма у них, конечно, невероятная. Хочу такую же, — услышал он реплику юнгмана, разминающего плечи. Тот воодушевленно глядел в сторону только что отошедших эсэсовцев и искренне восхищался ими. Незаметно для него, к господину Рихтеру прибился Шнайдер. Он о чем-то заговорил с преподавателем и стал указывать рукой на Йозефа. Юнгманы тотчас подняли шум. — Господин Шнайдер, добрый день, рады вас видеть! — На тебя указывают, Йозеф! — Йозеф, подойди! — выкрикнул господин Рихтер, и Этингеру пришлось повиноваться. Он закончил с последними упражнениями и подошёл вплотную к учителям, испытывая на себе их взгляды. Вдруг Шнайдер проговорился и теперь все знают о его проступках? — Сейчас ты идёшь со мной на дополнительные занятия, — ласково, даже несколько приторно произнёс преподаватель латинского, и сердце ёкнуло от страха. Он и в этот раз лишит его радости футбола? Юнгманы провожали его взглядами, некоторые перешептывались и указывали пальцем. Но никто явно не был настроен враждебно: всем нравился преподаватель Шнайдер, кроме одного Йозефа. Они долго шли молча и наконец зашли в основное здание. — Направо, — продиктовал он, поворачивая. В конце коридора располагалась небольшая дверца, ведущая куда-то в сердце пансионата. Йозеф уже понимал, что идут они вовсе не туда, куда нужно. Попытался сбежать, но Шнайдер, чувствуя его панику, тут же возвращал обратно и с силой толкал вперёд. Он открыл дверь ключом, неожиданно оказавшимся в его руке, и пропустил юнгмана вперёд, а затем прошёл сам. Этингер попал на небольшую лестничную площадку, которая вела вниз. Шнайдер закрыл дверь и запер на ключ. — Живо спускайся, — тон его был самым строгим из всех, что он слышал от него. — Будь моя воля, сбросил бы с лестницы и свалил на несчастный случай. Страх пропитал Йозефа с ног до головы, когда он пошёл по этой злосчастной скрипучей лестнице. Шаг за шагом он будто сильнее пригвождался к этим металлическим ржавым ступенькам, и сделать новый выпад ногой становилось все труднее. Пахло сыростью и затхлостью, будто здесь давно никто не находился. Горела одинокая лампочка в середине помещения, плавно покачиваясь из стороны в сторону. Вдруг это место станет его могилой? Этингер сохранял упорное молчание до самого конца. Когда он тяжёлыми шагами проковылял до середины комнаты, где справа и слева вечным грузом пылились стеллажи, перед ним предстал Шнайдер, однако далеко не тот доброжелательный, какой он с учениками, и даже не тот строгий, что минуту назад находился рядом с ним. — Я никуда с вами не отправлюсь, — совсем не уверенно заявил он. Преподаватель напротив него всё ещё выглядел опасно. Шнайдер мог в любой момент напасть. — Я это понял. Тебе ведь никак не угодить. Йозеф медленно шаркал по бетонному полу, руки служили ему произвольным, но слабым оружием. В лёгких не хватало воздуха, а в желудке сосало под ложечкой. Разум ему не подчинялся, действовали рефлексы. — Я долгое время пытался с тобой подружиться. Но каждый раз падал в грязь лицом, пытаясь тебе понравиться. Мои подарки и внимание – ничто! Шнайдер сделал угрожающий шаг. — Хорошо, что вы мне не нравились, — с отчаянием выкрикнул Этингер. Преподаватель на момент задумался. — Неужели ты не понимаешь, как сильно меня разочаровал? Этингер выставил перед собой руки, не зная, что делать. Шнайдер рассмеялся. — Мне надоело притворяться. Честно признаться, я вообще собирался увольняться. — Почему не уволились? — Когда думаю о тебе, сразу хочется остаться. Я могу обещать золотые горы. Всё, что душе угодно. Я связан с эсэс, нахожусь у них на особом счёту. Разве не счастье для каждого юнгмана пробиться туда? — Нет, — Йозеф ответил с дрожью в голосе. Пот покрыл с ног до головы, особенно сейчас, когда, казалось, безумие окрылило Шнайдера. Волосы его распутались, выглядели не прилизанно, совсем не по-светски, губы растянулись в противной холодной улыбке. — Я дам тебе только самое лучшее, если захочешь. В противном случае я возьму то, что мне нужно, безо всяких условий. — Мне ничего не нужно, господин Шнайдер! Йозеф говорил твёрдо и уверенно, как никогда. Его решительность подействовала на преподавателя. — Ты точно уверен? Я не каждому делаю такое предложение. — Уверен, — заявил Этингер, и весь сжался от страха. В момент, когда Шнайдер отвлёкся на свои мысли, он побежал. Запах удушал, помещение ужасало. Отсюда хотелось как можно быстрее выбраться. — Куда собрался? — выкрикнул мужчина и, схватив Йозефа за руку, потянул на себя. — Отпустите! — голос срывался на отчаянный крик, но он знал: здесь его никто не услышит и никто не выпустит. Действия Шнайдера стали бесстрастнее и ожесточённее. Он потянул Йозефа к себе и повалил на пол, прижимая грязный ботинок к его школьной форме. Немея, Этингер не знал, что произнести. Оцепенение и ужас. Наверное, это единственные чувства, которые он ощущал тогда, глядя в обезумевший оскал Шнайдера. Ботинок был, несомненно, тяжелее, чем руки юнгмана, но он по-прежнему пытался выбраться из его цепких лап, переворачиваясь и изгибаясь, как змея. — Слабо, Йозеф. На месте господина Рихтера я бы поставил тебе самую плохую отметку. Этингер сцепил руки на его ноге и попытался опрокинуть мужчину, что вновь получилось из рук вон плохо. — Твое сопротивление даёт мне уверенность наконец-таки уволиться, но помни, что я обязательно вернусь. Ты будешь умолять меня о том, чтобы я прикончил тебя. Ты сломаешься. Я сломаю тебя. Потрясению уступили место все чувства, которые в нем перемешались. Дикая паника обуяла его с головой. — Когда придет время возвращаться, ты больше не сможешь жить, как прежде. Этингер безмолвно открывал рот и не смел отвести испуганного взгляда от преступника. Ботинок внезапно перебил ему дыхание: носок опустился на шею. Этингер перевернулся, и нога соскользнула с его тела. Он постарался подняться наверх, но был немедленно пойман за форму и сброшен вниз. — Пытайся, Йозеф! Ну же. Я всё равно вымотаю тебя. Неожиданно неизвестный шум обратил на себя их внимание. Он доносился сверху: что-то громко затопало на потолке. — На твоё счастье, — сказал Шнайдер. Он незамедлительно поднялся по лестнице, судорожно нашарил ключ в одежде, хлопая себя по бокам, и отпер дверь, выбегая оттуда пулей. Этингер лежал и ничего не замечал перед собой: только жёлтая накаливающая лампа покачивалась из стороны в сторону. Дыхание сбилось, сердце дрожало и трепыхалось, его полностью поглотила сбивчивая паника. От страха он бесшумно заплакал, не понимая, что только что произошло. Смутно доходило, чего от него ждал преподаватель, но юнгман отказывался верить в то, что это могло произойти. Он сел, закрыл ладонями лицо, затем уткнулся в колени: слёзы капали на пол. Через несколько минут он поднялся, нервно отряхнулся, сбрасывая осевшую пыль, и начал идти по лестнице, держась за перила. Живот скрутило в тугой узел, копчик болезненно саднил, как и ноги, еле преодолевающие каждую ступеньку. Он хотел умереть в тот момент. Упасть так, чтобы соприкоснуться головой с землёй, чтобы его не спасли и он покинул этот мир. Сначала родители, потом ненавистная ему школа, а теперь ещё и это… Шнайдер вёл себя очень назойливо, не давая покоя. Он напугал Йозефа настолько, что тот не смог выразить ему должный протест. Однако больше он ему не попадется. Следующего раза не будет.

* * *

Йозеф доложил о клевете директору: утверждал, что Шнайдер распускал о нём слухи, которые являлись откровенной ложью и оскорблением достоинства. Приводил в пример дополнительные занятия, ограничения и запреты. Правда, об остальном пришлось умолчать. На вопрос о синяках и ссадинах соврал, что упал на лестнице. — Иди, Йозеф. Дальше мы разберемся сами. Этингер молился о том, чтобы его услышали. Он надеялся, что после слов покалеченного юнгмана мало кто поверит сумасшедшему преподавателю, который наговаривает на подростка. Он будет казаться жалким, а его оправдания — неуместными. Йозеф всем сердцем желал, чтобы Шнайдера с позором выгнали из преподавательского состава, и на следующей неделе, когда у них проходил латинский язык, он не застал на месте учителя. Вместо него в кабинет зашёл другой молодой преподаватель. Тотчас отлегло от сердца.

* * *

На каникулы за ним приехал отец с неизвестной женщиной. Та стояла поодаль рядом с машиной, оглядывая здание. — Тратят столько денег, но лучше это место сделать не могут, — сорвалось с её уст. Йозеф заприметил её ещё в момент выхода из школы. — Где мама? — сначала удивлённо бросил он, обращая взгляд на отца. Тот даже не взглянул на него. Да и вообще мало что проговорил с момента их встречи: даже не потрепал по плечу, как обычно. — Расскажу дома, — холодно ответил тот и слегка толкнул сына в шею, чтобы тот быстрее шёл. Йозеф споткнулся, но не упал, и продолжил молча семенить за отцом, поглядывая по сторонам в надежде никого не встретить. Одет он был тепло: на улице стояла зимняя холодная пора, и в этот период на месяц его забирали домой. Обучение начиналось в январе после Рождества и Нового года. Машина отца сияла крепким алюминием, а рядом с ней цвела не менее роковая женщина. Она окинула его пренебрежительным взглядом, потушила сигару и выбросила в урну. Медленно прошла обратно, и отец открыл ей дверь. Она сразу села, избегая каких-либо расспросов и взглядов юнгмана. По её виду сразу становилось ясно, что в разговорах женщина не заинтересована: более того, она бы наверняка избавилась от шкета, будь у неё такая возможность. Единственное, что она сейчас делала, это глядела в окно и не обращала ни на кого внимания. Всю дорогу Йозеф дремал, либо спросонья наблюдал за движением пейзажей. Отец водил, женщина молчала. Йозеф чувствовал неловкость. Обычно на этой машине ездили он, мама и отец, а по возможности и Бернхард. Сейчас же тут находилась неизвестная женщина, пахло не уютом и теплом, а сигарами и отцовским одеколоном. Этингер долгое время размышлял над тем, что произошло в тот день. Зачем Шнайдер уделял ему столько внимания? Неужели это из-за его интереса к нему как к воспитаннику? И почему при каждом упоминании о связи между ним и преподавателем ему становилось больно физически, так, словно из легких выкачивали весь воздух? Очередной толчок пробудил его ото сна. Погода стояла серая, унылая. Хотелось согреться в одеяле, посидеть с мамой и рассказать ей обо всём, что было в школе. В тот момент в нём заиграли смутные сомнения. Она никогда бы не разрешила отцу появляться с чужой женщиной и забирать Йозефа. Этингер бросил изучающий взгляд на своего отца, но ничего подозрительного не заметил: только некую непривычную отстраненность, появившуюся между ними. Он потёр глаза, посмотрел на свои белоснежные руки с почти зажившими ссадинами, всё ещё напоминавшими о том злополучном дне. Через час завиднелась родная сторона, промышленный город, в котором они жили, люди, с которыми он, бывало, здоровался на улицах. Вон стояла лавка «У Ланге», аптека, булочная. Вывески немного покосились. Мелкие точки разрослись, большие стали еще крупнее. Даже в зимний день люди стояли и торговали. Отец посигналил человеку на дороге и вдавил педаль в пол. Вскоре перед ними оказался родной особняк. Выглядел он мрачно и хмуро, словно мгла поселилась здесь и устроила всеобщий хаос. Йозеф внимательно осмотрел палисадник, зимний сад и дворника, убиравшего участок. Когда автомобиль остановился, Йозеф немедленно выбежал на площадку и направился в дом. — Куда ты?! — выкрикнул отец, но вслед не пустился. Остался, чтобы забрать чемодан и о чем-то переговорить со своей фрау. Светлый зал потускнел и потемнел. Возможно, это сказывались новые зелёные обои вместо прежних бежевых. Йозеф не произнёс ни слова, осматривая то место, которое он недавно называл своим домом. И никого: сплошная тишина, только пластинка музыку играла, столь же угрюмую. Он забежал на второй этаж и постучал в комнату матери. Эхо от его стука пронеслось по коридору, однако никакой реакции не последовало. — Я войду? Ответа дожидаться не стал: распахнул дверь. Накрытая белыми простынями родная мебель, задёрнутые шторы, запах старости и сырости. Тогда он всё понял. Та странная женщина, молчание отца, его безразличное и безэмоциональное лицо, на котором не дрогнул ни один мускул даже при встрече с сыном. Они всё знали. Послышались шаги. Этингер повернулся и заметил в проёме отца. — Я не решился сказать тебе сразу, Йозеф. Хелена больше не с нами. — Она умерла? Он отвёл глаза. — Да. Йозеф безвольно опустил руки: ему не хотелось узнавать как, почему и что этому предшествовало. Всё равно бы не понял. Только прошёл через увесистую фигуру отца в свою комнату. Однако и там места не нашёл. Вместо его старой любимой кровати расположился дубовый стол с женскими безделушками. Его комната стала чьим-то кабинетом. — Теперь это рабочее место фрау Йенсен, Йозеф. Светлые обои, множество парфюмов, гардеробная. И всё это для одной женщины. У мамы никогда не было таких богатств, потому что отец никогда её не одаривал. — А где буду спать я? — Позволь проводить. Отец потрепал его по плечу, но вяло и сухо, словно для формальности. Новая обитель для подростка теперь располагалась в маленькой комнате, ранее бывавшей кладовкой. Два окна были направлены на крыши соседних зданий, стояла его кровать с чистым постельным бельём. Справа стоял стол для занятий, а напротив него — шкаф для одежды. Атмосфера тихая и привычная, но довольно неуютная. — Как мне её называть? — вопросил Йозеф. Он подошёл к постели, дотронулся до мягкой ткани и присел. Губы его дрожали. — Матерью. Хелена доверила ей заботу о тебе. — Даже если она мне не мама? — Я высеку тебе руки, если не станешь мне подчиняться. Называешь матерью, получаешь поблажки. Ясно? — Понял. Мужчина хлопнул дверью и вышел: громкие стуки его каблуков раздавались долгое время, пока он не спустился и не принял супругу. Йозеф улегся на подушку и принялся смотреть прямо перед собой. Клонило в сон.

* * *

На званый ужин собрались многие из коллег отца. По ним это было сразу видно: разодетые, со свойственной манерой речи, важные. Их жёны сидели поодаль, общались друг с другом. Гувернантки наливали им вина. Фрау Пин отсутствовала: Йозеф решил, что она тоже отправилась вслед за мамой. Как назло, к середине трапезы в дом приехал и Бернхард со своей возлюбленной: ею оказалась немка с яркой неоднозначной внешностью. Вела она себя не менее раскованно, чем её жених. Как и он, быстро заняла свое место рядом с Йозефом. — Ну привет, брат. Не ожидал, что время пролетит так быстро и ты уже вернёшься сюда окрепшим. Расскажешь мне, как учёба в NAPOLA проходит? Сказано это было не просто так: многие повернулись к нему, как только услышали про место, куда попал Йозеф. — Быть не может! — Ерунда! — Тяжело было? Шёпот угомонился, когда отец перевёл тему. Пунцовый от смущения, Этингер-младший был готов провалиться сквозь землю. Бернхард выглядел ещё старше, чем раньше: глаза слегка осунулись, тело приняло более горбатый вид, а волосы слегка поредели. — Ешь, — приказал брат, и Йозеф очнулся от своих дум. Переключился на приём пищи, отужинал и решил быстро отправиться в свою комнату. Там его уже настигла фрау Йенсен, идя к проему между его комнатой и коридором. — Он уже сообщил, как нужно ко мне обращаться? — нервно выдохнула она. Женщина закрыла дверь в его комнату и скрестила руки на груди. Тон её голоса отливал стальной медью. Впечатление о ней сложилось самое что ни на есть верное. — Извините, но дайте пройти. Казалось, её страшно разозлила эта попытка попросить прощения, не ответив на вопрос. Она замахнулась рукой, но ничего не сделала. — Как у кого-то совести хватает сравнивать тебя с Бернхардом? От тебя ни слова полезного, ни дела. Незачем было тебя забирать, сидел бы там, в своём чёртовом вертеле, — выругалась она и быстро спустилась вниз. Этингер зашел в комнату, выключил светильник и с одеждой залез в холодную постель. Он старался тихо дышать, чтобы никто не понял, что он сорвался. Слёз здесь точно не поймут. Первый день не задался. И остальные не зададутся так же. Когда он против всех — надо бороться в одиночку. В особенности когда нет тех, кого он знал и любил раньше. Йозеф остался наедине с кровожадными родственниками, которые скоро станут заявлять о своих правах. Наверное, и правда стоило остаться в пансионате.