Партизанская тайна

— Щиплет, — произнёс Йозеф, кривя лицо при каждом прикосновении марли к его губам. — Чувствовать боль нормально. Она нас живыми делает, — сразу же ответил партизан и приподнял его острый подбородок. Они снова встретились взглядом, но Этингер постыдно отвёл глаза в сторону. Неловкая пауза сменилась монотонными действиями Андрея. Кровь перестала течь практически сразу, но он продолжал потирать рваное место так, будто она лилась бесконечной струёй. — Это всё? — устало вопросил Йозеф, и Андрей слабо кивнул. Немец мгновенно высвободился и пересел на крайний стул в комнате. — Сегодняшний вечер… — нарушил он устоявшуюся тишину. — Есть что сказать? — саркастично поинтересовался Этингер. — Какой план на этот раз, Андрей? Что ты удумал? На мой взгляд, мы всё разрешили в прошлый раз. — Как оказалось, не всё, — уголки губ Андрея дрогнули, а руки пригвоздились к столу. Сейчас он опирался на него, как на крепкую трость, и всё так же неоднозначно поглядывал в сторону Йозефа. — Совсем недавно ты вычеркнул меня из своей жизни. Ни разу не навестил. Ничего не сделал, чтобы вернуть мою благосклонность. Андрей потёр переносицу и устремил взгляд в занавешенное окно. — Я понимаю, что ненароком обидел. Говоря откровенно, мне совсем не хочется ворошить былое. Есть то, что меня волнует в настоящем: из-за тебя со мной что-то сделалось! И я хочу, чтобы ты вернул всё обратно. — Разве? — растерялся немец. — Тебе не хватило произошедшего между нами, чтобы понять: что ничего уже не вернуть? Всё это время они с непониманием и озадаченностью смотрели в разные стороны. Телодвижения их были скованными, неуверенными. Андрей, будучи целеустремленным и никогда не отступавшим человеком, сейчас пребывал в смятении. Разум его был опустошён, совсем не в силах принять хоть какое-то решение. Как так получилось, что они вместе с Йозефом совершили это? Почему он тогда не остановился? Почему тело не поддавалось никаким тормозам, а настойчиво действовало и даже подталкивало рассудок принять сложившиеся обстоятельства? Это не укладывалось в голове. В рефлексии пребывал и Йозеф. Ноги и руки крепко сцепились между собой: он закрылся от всего и обдумывал то, что случилось. Он всё ещё был окрылён алкоголем, но уже был способен осознавать, что за чертовщина вокруг происходила. Внезапно в обрывках прошедшего дня сложился образ человека, провожавшего его к блокам. — Я с кем-то был. Кажись, он немец. — Тот самый хрипун, питающий нестандартный интерес к мужчинам? Видал я его, видал. — Где? — В гробу видал, — зло отшутился Логанов, но ответ всё же дал. — Вы не успели выйти из канцелярии. Я же тут как тут. Проснулся этакий энтузиазм вас разъединить, понимаешь? — Зачем тебе это? — возмутился Йозеф. На месте не сиделось. Андрей тоже как бельмо на глазу. Он вдруг встал и, подойдя к нему, беззастенчиво пихнул в грудь. Тот не ожидал резкого толчка и потерял пол под ногами. Этого момента хватило, чтобы Йозеф сначала ухватился за его одежду, а затем сам уселся на него. — Ответь мне, зачем ты полез в это, — немедленно потребовал он. — Видать, алкоголь совсем развязал тебе язык. Эх, если бы женщины были такими же, как ты, во время попойки, то и цены бы им не было, — заметил Андрей, но неожиданной оплеухой оказался в реальном мире. — Уже второй раз! — Не увиливай. Я хочу знать ответы. Логанов не злился: и это было той самой причиной, почему Йозеф всё ещё бесцеремонно сидел на нем. — Я не буду рассказывать твою предысторию. Сообщу лишь то, что когда я заметил, что тебя нет в моем поле зрения, то отыскал за дальним столом с тем фрицем. Вы отошли, — вспоминал Андрей, — и я пошёл за вами следом. Там уже нагнал некоего Свена и предложил табаку. Он продал тебя за несколько папирос, представляешь? Этингер прижал ладонь к его рту, а тот рассмеялся. — Вот значит как, — пробормотал немец. Он начал вставать, но усилиями Андрея был посажен обратно. — Мне хватило твоих необдуманных действий, партизан. На сегодня точно хватит. — Твоя реакция говорит об обратном. — Она о многом может говорить. Хочу уйти, чтобы не тешить себя надеждами, — бесстрастно ответил Йозеф, но пунцовый румянец залил его щеки. — Потому что ты можешь отказаться. — Если сейчас не откажусь, то наши действия найдут продолжение? Сам не понимая, что делает, Логанов руками заставил его спину прогнуться. Их лица снова оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. Приоткрытый рот Этингера, его блуждающий и испуганный взгляд, рука, преграждающая партизану путь дальше — всё это сейчас почему-то стало совсем не раздражать. Этингер попытался убрать ладони, но у него не получилось, и на этом он прекратил попытки выбраться. Он пытливо ждал, что станет предпринимать Андрей. — Знаешь, чем ты пахнешь? — вдруг спросил Логанов. — Чем? — Красным сладким вином, немного терпким белым шампанским. Дешёвыми папиросами: они неприятные на вкус, очень острят в горле. А ещё мужским парфюмом. Он пока не выветрился из твоей одежды. Этингер с неудовольствием промямлил: — Я пахну, как проститутка. Да и выгляжу подобающе. На Андрея накатили воспоминания вечера, когда он впервые встретил Йозефа и по пьяни переспал с ним. — Тогда… В ночь, когда мы остались наедине, что ты чувствовал? — пока его мягкие губы произносили это, Йозеф мимолетно отвлекался и старался не думать о том, что сейчас происходило. — Взаимную страсть. Андрей беззаботно рассмеялся, но его хватка стала лишь ощутимее. Спина Этингера полностью прогнулась. Теперь он ощущал под собой горячее тело партизана и продрогшее своё. — С того дня прошло уже три месяца. И всё это время я размышлял над тем, кем на самом деле являюсь. Да и зачем врать, думаю и сейчас. Йозеф положил свои руки на предплечья Логанову и продолжил испытывать его долгий взгляд. — Я тогда наговорил… всякого. Мне правда неприятно то, что происходит, но я пытаюсь не отрекаться от происходящего. Хочу, чтобы всё шло своим чередом, — желал Андрей. — И если я не приму эти обстоятельства, то не знаю, что с собой сделаю. Как вообще такое можно понять? На момент, казалось, всё замолкло. Перестал слышаться даже щебет птиц на улице. — Зачем совершать что-то с собой? — Если я тебя встретил и всё это лично испытал, то хочу узнать ответы на то, как скоро это закончится и смогу ли я вновь стать нормальным. Йозеф нахмурился и дипломатично ответил: — Никогда ты таким не будешь. Если в твоей жизни уже теснятся мысли обо мне, то совершенно точно никогда. Сказанное несколько задело Андрея, но вида он не подал. — Значит я бы хотел разрядиться, — равнодушно отчеканил Логанов. Улыбка потухла, но взгляд остался по-прежнему весёлым, с ноткой задора. Этингер не знал, что ему делать. В душе бушевали сомнения, и он ими терзался. Но, между тем, то самое лицо, которое он обожествлял, сейчас находилось совсем рядом. Андрей пылко глядел на него, словно бы о чем-то размышляя. И немец просто запутался в своих ощущениях. Логанов слабо выдохнул: Йозеф лишь немного подвинулся. Губы он старался не кусать из-за раны, однако вновь случайно вызвал кровотечение. Между тем тело его не слушалось. Этингер прикоснулся тонким прямым носом к щеке Андрея. Затем его губы плавно опустились к его губам. Он медленно поцеловал его, и Логанов вмиг ответил на это движением рук, прижав к себе ещё крепче. Щеки немца рдели от волнения: каждое действие давалось ему с трудом, так как приходилось усмирять яркое вожделение. С ним он боялся попросту испугать партизана, но вскоре перестал стесняться, ведь Андрею на это было всё равно. На мгновение он пересел, и Логанов снял галифе, оставшись в длинной исподней рубахе. Казённую верхнюю одежду отложил и Этингер. — Ты уверен, что оно тебе надо? — спросил Йозеф после их поцелуя. — Мне нечего терять. Если я потерял страсть к бабам, то уже и так все пропало. Несколькими минутами позже Йозеф оказался внизу. Тёплые руки партизана вдавливали его ключицы в деревянный пол, глаза смотрели пламенно, тело неистово дрожало от азарта. Не существовало границ в ту ночь. Они наслаждались друг другом. — Мне бы хотелось закончить… Это… — не договорил Логанов, избегая смотреть в глаза немцу. — Хорошо, — беспристрастно ответил тот, понимая, в чем причина такого поведения Андрея. Тот вновь опустился, чтобы поцеловать Этингера. Одной рукой держался за член, второй же сжимал плечо Йозефа. Андрей испытывал неимоверный стыд за самого себя, пришлось даже зажмурить глаза. Затем уткнулся в шею Этингера, продолжая мастурбировать. С каждым движением его тело всё больше дрожало. Тяжело было не касаться Андрея: Йозеф, к своему сожалению, ничего не мог с этим поделать. Знал, что тем самым отпугнёт и сделает хуже. Губы Логанова обольстительно открылись. Грудь часто поднималась, рука активно двигалась. Он снова начал целовать немца, практически каждое мгновение что-то шепча. Один из пальцев Этингер положил на губы Логанова, затем продвинулся чуть дальше в глотку. Йозеф никогда бы не подумал, что такой человек, как Логанов, хладнокровный, бесстрастный, может позволить вести себя так неблагопристойно. Андрей сделал глотательное движение мокрыми от слюны губами, затем понял, что наступает окончание. Прикусил пальцы, чтобы Йозеф заканчивал всё это. В момент оргазма Андрей в последний раз укусил его за челюсть и сильно выдохнул. Сперма попала на живот Йозефа. — Принеси любую тряпку, — попросил Этингер, оставаясь лежать на полу. Андрей по-прежнему дрожал, но всё-таки поднялся и кое-как натянул на себя галифе, затем направился искать ткань. Обойдя все комнаты, он нашёл нужную вещь и кинул на Йозефа, затем присел рядом с ним и опёрся на руку, которая по-прежнему продолжала не слушаться. Этингер посетовал с явной досадой. — Мне было тяжело. — Почему? — Разрядку получил лишь ты. — Думаю, сам как-нибудь справишься, — буркнул Логанов и оттёр оставшуюся сперму с его живота. Он осмотрел комнату и убедился, что нигде ничего не оставил. — Почему, будучи с девушкой, ты думал обо мне? — Тебя это не касается, — огрызнулся Андрей и немедленно поднялся на ноги. Это оказалось достаточно трудно, ведь пришлось удерживать равновесие. Тогда же подскочил Йозеф и отвёл его в спальню, заставив сразу же лечь в постель. Дал флягу с водой и устроился на двухместной кровати рядом, не сводя с Андрея глаз. Логанов отпил пару глотков и поставил на пол. Повернулся к Йозефу. — Как я тебя называл? Этингер уже и не помнил. Пожал плечами. — Хорошо, без разницы. Если ты уснёшь рядом со мной, то уходи до рассвета. Не хочу, чтобы хоть кто-то нас видел. И спокойной ночи. Партизан повернулся на другой бок, совершенно умиротворённый. Он понимал, что то, что с ним случилось, было впервые. И этот самый опыт заставил его ценить близость куда больше, чем раньше. Если бы всегда была возможность так успокаиваться, то он бы первым делом выбирал её. Но однозначно не с мужчиной.

* * *

Смотреть в глаза было совестно. Настолько, что Андрей делал всё, чтобы не столкнуться с Артёмом. Как только он приехал вместе с отрядом, то немедленно отправился на поиск Андрея, но застал его мирно спавшим за столом. Тёмная прядь покоилась на его умиротворенном лице. Изредка он вздыхал, но сон его по-прежнему оставался крепок. «Заснул как всегда за работой. А утром опять скажет, что я всё наврал и ничего он не спал»,— бросил Артём и закрыл дверь, решив вернуться позже. Логанов встал в восемь утра и снова недовольно вздохнул: привычка засыпать на рабочем месте должна кануть в лету. Некрасиво и неприлично для такой ответственной должности. — Не помешал? — вкрадчивый голос Винокурова из-за двери. Пришёл-таки. — Проходи, — уверенно заявил Андрей, но смотреть на Тёму не стал: чувство вины не позволило. Винокуров, к счастью, пока не заметил перемен в товарище, поэтому начал докладывать рапорт. — На Воронеж, значит… Времени остаётся мало. Сколько примерно недель? — Не больше двух, — сочувственно выдал Артём. — Есть водка? Андрей кивнул и полез в тайный шкафчик за алкоголем. Оттуда же достал стакан за неимением стопки, налил Винокурову и подал. Тот благодарно принял и выпил залпом. В комнате повисла неожиданно напряжённая атмосфера. Пахло порохом, крепким пóтом и парфюмом, как будто бы оставшимся после Аксиньи. — Инструкцию знаешь? — вернулся к делу Артём. — Да, на днях выдвигаемся и меняем расположение лагеря. Совсем скоро оставаться здесь будет уже опасно. — Береги себя, — сказал на прощание партизан, отодвинул пустой стакан и вышел, забирая шлейф ароматов с собой. Тошнота подкатила к горлу. Андрей едва сдержался и постарался раскрыть дверь нараспашку. «Что мне с тобой делать?» — множество раз спрашивал себя Логанов, так и не зная, к какому умозаключению прийти. Ситуация накалялась донельзя, план «Юг» реализовывал свои планы молниеносно, и мало кто мог оказать должное сопротивление, чтобы не подпустить врага ближе. — Воронеж не так уж и далеко… Путь непременно будет лежать к нам, рукою подать. Стало беспокойно, поэтому вечером он высказал свои подозрения совету, а утром отправился к Быкову. Пономарёв, как обычно, сопровождал невесёлого начальника штаба через огромный южный лес. Погода не радовала, словно предугадывала настроение Андрея. Он слушал мерный стук копыт, фырчанье лошади и ветер, так громко пролетавший над ухом. — Дождь собирается; если затяжной будет, заночуем в посёлке, — продекламировал Логанов, и собеседник с ним согласился: негоже сейчас в поле влажном скакать. Посёлок встретил путников холодно: не было ни одного человека, который хоть бы выглянул из окошка и поприветствовал солдат. Грязные тёмные рамы без стёкол, заколоченные двери, глухие дымоходы — всё указывало на то, что население спешно покинуло это место: спешный уход обличался и благодаря колеям от бесчисленных телег да кое-где оставленным в неразберихе вещам. Как же тяжело оставлять свой дом немцам! Проще сжечь, чем сдать врагам. — Выбирай любой, я скоро вернусь. Рявкнул гром, и показалось, что содрогнулась даже земля. Зрелище представало откровенно удручающим: уже дикие и необузданные дома глядели на него чёрными глазницами. Один из них, впрочем, был обитаем в свой последний раз. Первая капля попала Андрею на одежду, вторая капнула уже на лицо, когда он поднял голову. Стоило поспешить. Небо накрывали тёмные тучи. Они неприветливо пытались защититься яростным гулким громом. Вот он, тот самый дом старосты, который ему необходим. В нём даже горит свет, значит, Быков всё же на месте. Логанов оставил лошадь у стойла, закрепив её положение развязкой, и забежал внутрь. Прохладный и лёгкий ветерок встретили долгожданного гостя. Андрей мгновенно подошёл к комнате через сени и увидел Быкова Семёна Александровича. — Гадкая ситуация образуется. Логанов остановился в проёме. — Со дня на день уезжай со своим партизанским отрядом в более безопасные места, откуда можно наблюдать за фашистскими гадами и всячески портить им жизнь. Их цель теперь — наша нефть. Называй это планом «Блау». — Они затаились? — Ну ты и дурья башка! Конечно же, затаились. Выхода своего ждут, приказа. По плану следуют, не отступая от него ни на йоту, — Быков был куда более раздражённый, чем обычно. — Они направляются в этот лагерь? — вновь решился на вопрос партизан после короткой паузы. — Кто их знает, может, и направляются, укрепление позиций на нашей территории — не последней важности задача. Однако не забывай, что их главная цель в городах Северного Кавказа. И свои основные силы они сосредоточат именно там. Логанов кивал, и с каждым словом инструктора райкома сердце его уходило от страха в желудок. Никогда не боялся он немцев, в жизни такого не было. Тотчас осознал, что переживал отнюдь не за себя. — И в трудовой лагерь больше не езжай, — предупредил Быков. — В дураки тебя заделали и потешаются. Теперь еще и опасен для них: просекли, что двурушничаешь. — Подождите, разве я не должен был добыть вам необходимые сведения, доказательства о причастности Платонова к сотрудничеству с немцами? — А, ты об этом спрашиваешь? Извини, товарищ Логанов, у меня давно они были. Мне надо было лишь в кое-чём убедиться. — В чём же? — спросил Андрей и стал терпеливо выжидать ответа. Ладони от нехорошего предчувствия немного вспотели. — Я с самого начала знал, в какую игру решил сыграть Платонов. Замерло даже тело. — Объясните, в каком это смысле? Быков поднялся со стула, подошёл к окну и выглянул на улицу, где били одинокие молнии и слышались раскаты грома. — Глупый ты ещё, Андрей. Дитё малое, ей-богу. Мы, извиняюсь, дебилов на местах не держим, а ты каким-то образом оказался средь их рядов. Когда Платонов возглавил эту переброску немцев, я даже и не думал, что он сделает это лишь ради того, чтобы начать кошмарить население и укрепить свою власть. Война же идет, о таком бы сразу не догадались, а как пронюхали б – стало слишком поздно. Фрицы и так уже рядом ходят. Андрей медленно опустился на соседний от мужчины стул и закрыл рукой голову. — Почему же вы мне не сказали об этом сразу, товарищ Быков? Я бы мог его прям там прикончить и казнить с партизанами всех причастных! Хоть бы намекнули, дали подсказку. Голос Логанова срывался от ярости. — А на кой чёрт она тебе нужна? Убить шишку ничего не стоит, только есть ли в этом толк? Ты бы оказался зажат между его соратниками – военнопленными – и с собой бы забрал другие невинные жизни, — медленно проговорил инструктор, скрепив руки сзади. — Мне было необходимо лишь убедиться в искренности намерений Платонова, ведь именно я позволил ему там обосноваться. — Почему же сами не наведались, коли ошибка — ваша? — Моей семье пообещали укрытие в Германии, если я помогу, и я решился на это. Вот такая она, глубокая и глупая правда. — О чем вы говорите? — исступленно спрашивал Андрей. Непонимание и волнение накрыли его с головой. — Фарс, малец. Цирк для прикрытия. Я с самого начала не на вашей стороне. Кобура пистолета была пуста. — Не это ищешь? — заметил Быков копания Андрея по ноге и покрутил перед ним небольшим чёрным пистолетом. — Добротный, но не сгодится для быстрого маневра. — Кто вы, черт возьми, такой?! — вскричал партизан. Быков направил на него оружие. Ожидание смерти застыло во всём лице Логанова. — Это долгая история. Пока за окном льёт дождь, не хочешь послушать? — инструктор обошёл стол и поставил в печь старый, закопченный от гари чайничек, держа прицел на партизане. — Эту штуку я тебе отдам уже после нашей светской беседы. Он указывал на пистолет. Андрей яростно фыркнул, мол, валяй, начинай. — Когда на моё имя пришла телеграмма от Платонова, я занервничал. К письму никого не подпустил. А было оно зашифровано, поэтому целую ночь я провозился с тем, чтобы понять, что он хотел мне написать. Платонов рассказал о некоем Циммермане, который пообещал нам всем спасение в Германии, если мы решимся основать временный лагерь для военнопленных на месте трудового, а не увозить всех немцев вглубь страны. Я не согласился с этим предложением и решил начать секретную операцию: мои докладчики во время выполнения своего долга так и не вернулись. Ни разу: те пятеро, которых я отправил к лагерю, не принесли ответа. Хотя каждый из них доставлял мой циркуляр должностному составу с требованием немедленно объяснить ситуацию. Сильный раскат грома пронёсся прямо над их головами. Андрей сжал пальцы до побеления и продолжил упрямо глядеть на инструктора. — … Вскоре мне пришло новое письмо от Платонова. В нём он подробно писал, что нам гарантируется в случае согласия помочь Циммерману, потому как, судя по продвижениям войск противника, мы были явно обречены. Тогда же в моей голове поселилось сомнение. Платонов предложил лично приехать на переговоры. — И вы с радостью отправились туда? —Логанов остервенело свёл челюсть. — Конечно же, без радости. Меня могла там ждать верная смерть. А могло и что-то выгоднее. В письме чёрным по белому было указано, что если я нанесу неофициальный визит, то однозначно приму его сторону. У меня на то были свои причины. — Какой же вы жалкий, — протянул партизан. — Посмотрим, что ты бы делал на моём месте, узнав, что вокруг война, а твоей семье некуда деться. Андрей промолчал. Чайник начал грубо свистеть, поэтому вскоре был снят с раскаленной печи. Два стакана наполнились сначала заваркой, а после и горячей водой. — Так вот, я остановился на приезде. Встретили меня, на удивление, с уважением. Я видел и красноармейцев, и военнопленных. Удивлялся, как они вместе сосуществовали. Затем ко мне явился сам Платонов. Андрей перекинул ногу на ногу, а Быков тем временем наполнил сахаром свой горячий чай. Звонкое размешивание ложкой только сильнее разозлило партизана. — Он доложил, что сейчас перед ним предстал нелегкий моральный выбор: кому в итоге стоило доверять в лагере, а кому нет. В конце концов мы условились на том, что если кто-то из солдат такую новость не примет, то мы их нейтрализуем. Медленно, но верно мы всё же нашли верных родине бойцов. — Ублюдки! — воскликнул Андрей. — Сейчас они в неведении, но ситуация может в любой момент измениться. Я решил смолчать и принять условия, при которых моей семье могли предоставить убежище. Логанов назвал его предателем. — Не суди, да не судим будешь, Андрей. Кто знает, как бы ты поступил на моём месте? — инструктор надолго замолчал. За окном трещали ветки деревьев, и ветер дул в щели. Наконец партизан решился на вопрос: — Неужели я делал всё на благо фашистам, а не своему народу? — Почему же? Ты оказывал помощь мне, а не им, совершал действия правильного характера. Необходимо было убедиться, что намерения врагов в отношении меня чисты и менять планы они не собираются. — Я сотворил ужасную глупость, — корил себя Андрей, всё чаще произнося одну и ту же фразу. — Ведь они приняли меня явно за вашего соратника… Вот почему они были так услужливы и не убили сразу! — Не вини себя, партизан. В жизни будет ещё множество моментов, когда окажется, что ты предвидел куда более благополучный исход, чем собирался изначально. Тишина. Скрип двери. Треск дров в печи. Завывания ветра. И тоскливое одиночество вперемешку с чувством гадкой вины. — Зачем вы рассказываете мне об этом? — За тем, что всей верхушке уже известно об этом. Такие планы долго в секрете не держатся. Ни разу не удивлюсь, если на меня уже точат зуб и готовы устранить. Так что жить мне осталось два понедельника. — И стоило оно того? — Я люблю свою страну, — сказал Быков. — Но я не уверен, что мы одержим победу. Лишь по этой причине я решился защитить свою семью. Он замолчал. Андрей опустил голову. — Как скоро фашисты окажутся в лагере? — Не больше недели. «Недели?!» — Они рядом, да? Вы допустили это. Это ваша вина, Быков! Неожиданно Логанов поднялся с места. Инструктор сидел спокойно и даже не шелохнулся. Лишь его сухие губы прикоснулись к чашке чая. — Если в вас осталась хоть капля человечности, не дайте этому случиться! Доложите об этом напрямую! Прошу вас! Он думал. Брови свелись к переносице, напряглись руки, до этого казавшиеся расслабленными. — Есть что-то, что хочешь защитить? — Конечно есть. Если я проделал эту долгую бесполезную работу, то сделайте и вы хоть что-то. — Я подумаю. Ответ дам в скором времени. Это последняя наша встреча, Андрей, — медленно протянул инструктор, пристально смотря на него. — Однако твоё явление пожертвовать целым миром ради благополучия близких много чего стоит. Не кажется ли тебе, что не так уж мы различаемся? — Говорите за себя. И отдайте мне пистолет. Видеть вас больше не хочу. Оружие скользнуло по столу, и Логанов засунул его обратно в кобуру. — Где жители хутора, которых вы устрашали и у которых забирали последнее? — ядовито спросил он. — Вывезли. Теперь здесь никому ничего не угрожает. Иди смирно, партизан, твоя работа окончена, — произнес Быков, отпил глоток горячего чая, сморщился и поставил его на стол. Логанов надолго задержал взгляд на этом человеке. Он не собирался его убивать: это действо по отношению к Быкову вызывало в нем лишь отвращение. Лишить жизни такого никчемного человека… Нет уж, пускай живёт и лично отвечает за последствия своих поступков. Андрей вышел прямо в дождь, чувствуя, как тяжелеет одежда, и нашёл хату, в которой остановился Пономарёв. — Мне необходимо отправиться в трудовой лагерь. Достань всё необходимое. Разведчик вытащил влажную карту и прочертил мягким карандашом местонахождение их хутора и некогда тюрьмы для военнопленных. Андрей приложил руки к холодной бумаге и медленно провел пальцем по намеченному пути. — Спасибо, отправляйся обратно, и все собирайтесь в дорогу по приказу свыше. — Не беспокойтесь, начальник Логанов, без вас всё равно не двинемся, — подбодрил разведчик и проводил взглядом крупную фигуру партизана. Моросил дождь, деревья качали своей пышной гривой, и только Андрей чувствовал непомерный груз вины и тяжести на душе. Времени чрезвычайно мало. Скоро объявятся фашисты.

* * *

— Мне становится нехорошо от подобных новостей, — шептал Йозеф, прикрывая себя руками. Утро было холодным и недобрым: целый день стояла морось. — Я могу помочь тебе выбраться, но времени у нас мало. Продуманного плана, чтобы мы оба уехали абсолютно невредимыми, у меня нет. И сильно рисковать я тоже не хочу, поэтому предложу альтернативу… Пока Андрей говорил, Этингер внимательно его слушал. По окончании монолога немец уныло вздохнул и опустился на лавку. — Ну что, ты согласен? — Это очень опасно, Andrej. Если бы я мог так сделать, то с удовольствием, но… — Что, «но»? — Неоправданный риск. И тем не менее это лучше предыдущих вариантов. В этом хотя бы никто не погибает. Логанов провел пятерней по волосам и проделал то же самое с мягкими кудрями Йозефа. Тот поднял голову и прислонил щеку к горячей руке партизана. Тот сразу её отдернул и спрятал в кармане. — Они точно будут здесь? — Информатор мне не соврёт. Сука, чёрт бы его драл вечность своими плетьми, — сплюнул Андрей на русском. — Перспектива оказаться с тобой в одном партизанском лагере очень пугает. Меня же убьют, — неуверенно вставил Этингер, меняя тему; губы его слегка задрожали. — Я что-нибудь придумаю. Если не получится, а вероятность этого крайне велика, то я уйду и буду странствовать с тобой в одиночку. Мне пришлось взять ответственность за тебя, и я буду нести её. Лестные слова согрели душу. Он благодарно кивнул. Логанов опустился на колени и положил руку на лавку. — Я не отпускаю людей, которые мне что-то сделали. Если наша встреча – это проклятие, то ты его разрушишь. Громкий смех разнесся по бане. Этингер не мог унять яркого заразительного хохота. — Обязательно, если получится. Только для этого тебе необходимо переспать со мной… с десяток раз! — Что? — опешил Андрей. — Ты это сам придумал? — У кого была в роду бабка ведьма, тот и знает, вру ли я. Ты ведь как-то говорил мне о подобном. Андрей опустил голову. — Вот же шельма. — В чём-то мы похожи, — улыбнулся Йозеф. Спустя несколько минут разговора пришло время прощаться. — Ты вернёшься за мной? — тихо вопросил немец. — Я не стану обманывать тебя. Андрей держал его за плечи и смотрел прямо в серые холодные глаза Йозефа. — Тогда может поклянёшься? Логанов снова встал на колени. — Я клянусь, что несмотря ни на что я приду за тобой. Йозеф порывисто обнял партизана. — Если этого не случится, я сам во что бы то ни стало найду тебя. — Попробуй, — ухмыльнулся Логанов, и одной рукой прижал его к себе ближе. — Тебе пора. Как же приятно пахнет человек, который тебе небезразличен. Ему не хотелось вырываться из объятий партизана, но всё же пришлось его отпустить. Если уж Андрей поклялся, то он непременно должен справиться.

* * *

Отряд медленно шёл по длинным нетронутым тропам. В авангарде и арьергарде двигались военные гарнизоны, а в середине устроились остальные партизаны. Вскоре разделились по группам, загодя выстроившись в команды, где каждый представитель обязательно находился рядом с другими такими же неизвестными представителями других отрядов большого партизанского штаба. Винокуров часто посматривал в сторону Логанова, но так и не решался заговорить после последней их встречи. Что-то сейчас жадно выедало мозги начальнику штаба и, зная его, это было прекрасно заметно по его растерянному поведению. Запальчивая псевдоответственность лишь больше позволяла убедиться в том, что ум Логанова встревожен чем-то серьёзным. Аксинья плелась следом за ним и выглядела не менее удручающе: возможно, с ней тоже приключилось что-то, о чём она никак не хотела упоминать. Наверняка личная беда. В отряде поселилась неприветливая тишина. На месте по-прежнему работали командующие, поэтому было явно безопаснее, чем в беспорядочном хаосе среди бывших солдат и советских граждан, но предстоящее столкновение с фашистами пробуждало в каждом бойце страх смерти. Андрей случайно заметил в толпе Артёма, и взгляд его потупился; он неожиданно свёл брови к переносице, сжал губы и отвернулся так же быстро, как повернулся. Винокуров обязательно спросит его о том, что с ним творилось, но чуть позже. После разделения отряда управлять им стало гораздо проще. Во главе стали Логанов и Козлов. Козлов был одним из начальников хозштаба, поэтому провизией распоряжался именно он. Андрей был не против, к тому же сейчас он был явно не способен думать о чем-то важном, хоть остальные этого и не замечали. Всё его существо поглотило будущее наступление немцев на территорию трудового лагеря. Вечер был душный. Дышалось тяжело, поэтому многие из тех, кто ещё днём жаловался на жару, уже купались в речке. Логанов издали наблюдал за ними, сидя на жёлтой траве и прикусывая травинку. Со временем жевание стало только яростнее. В мыслях засели Быков и его предательство. Как же так получилось? По неопытности не смог разглядеть подначивание или дело не только в этом? Он ведь так надеялся на то, что поможет разобраться со слухами о лагере, найти корень всех бед, спасти от вражеского гнёта. Неужели без толку? «Если бы был на твоём месте, говоришь? Поступил бы я так же?»— спросил он себя, устремляя взгляд в одинокое оранжевое небо. Там не было для него ответа. «К сожалению, я не знаю»,— вдруг вымученно вздохнул партизан. Он вспоминал об Анисье, отце и матери. И не мог даже подумать о том, что им могли обещать тёплую крышу над головой и всегда свежую пищу. Возможно, им бы даже не пришлось работать, изматывая себя до нитки, лишь бы пережить этот день. День, который мог омрачиться любой падающей бомбой с неба и навсегда оборвать их жизни. Андрей по-прежнему помнил те ощущения, засевшие в голове при виде сухого дерева со свисающими с сучьев верёвками. — Это немцы постарались, — произнёс старик и горько заплакал. Перед ним стояло уже не дерево. То была виселица, а на ней – три мёртвых девушки в петле, замученные и выпотрошенные. Когда-то в них кипела вера и надежда в счастливое будущее, а теперь они стали кормом для насекомых над этим красивым и опасным небосводом. — Старик, как давно они тут? — Несколько дней, — тот опустил голову, и стал виден только козырёк его разодранной кепи. Андрей молча подошёл к произвольной виселице и перочинным ножом обрезал верёвки, удерживающие шеи заключённых. Три трупа, точно старые мешки, упали на землю. Рой насекомых тут же испарился и обволок пространство рядом с Андреем. Он тут же принялся отбиваться от них. — И чего вы их раньше не сняли? Несите лопаты. Он впервые видел смерть от повешения настолько близко: аж воротило дыхание. Логанов всматривался в некогда живые глаза, серые руки, следы от верёвки на худой шее. У одной голова почти что отделилась от тела, но Логанов снял его аккуратно. Старик принёс всё необходимое, и оба быстро управились. Партизан ещё долго не мог сказать ему что-либо. Лишь попросил беречь себя. Логанов так и не узнал, кем был тот сухонький старичок в выжженной деревеньке. Может, он и сам приложил руку к гибели невинных девушек. Андрей уже не мог этого сказать. Мягкая рука прикоснулась к его плечам. Артём взглянул в лицо Андрею. Он тихо плакал, бесшумно, так, чтобы никто не видел и слышал. — Если бы у тебя был выбор спасти семью, то что бы ты сделал? Винокуров медленно опустился на землю и взглянул вдаль за Дон, пытаясь уловить изменения в этой пустынной равнине. Он тоже крепко задумался. — Не знаю, Андрей. Скорее всего отвёз бы в безопасное место, договорился бы с кем-то. Мне важно, чтобы был надёжный информатор, который передавал любые сведения касательно обстановки. Сам понимаешь. Логанов кивнул. Семьи Артёма не стало ещё в начале войны. — Есть причина, по которой ты это спрашиваешь, не так ли? — как бы невзначай поинтересовался Винокуров. — Без причины вопросы не задаются. А так да, есть одна. Партизанская тайна, — коротко ответил Андрей, выпрямил ноги и закинул руки за голову, удобно располагаясь на земле. Артём последовал примеру Логанова и тоже устроился в комфортном положении лёжа. — Боюсь, что с нами всеми станет. Жизнь так скоротечна, что даже представить не можешь, когда настанет судный час и душа покинет бренное тело. И хочется надеяться, что это случится во сне, когда не ожидаешь смерти. Логанов согласился. — В том лагере я встретил немца, — издалека начал он. — Мне показалось, что мы сдружились. Может, оно так и было. Сейчас наступают фашисты, и мне бы хотелось вызволить его оттуда… Артём нервно закашлял. — Ты дуба дал? Хочешь сюда его привести? К нам? — Поэтому я и начал этот разговор. Мне нужен совет. Артём сильно выдохнул, затем поднялся и достал самокрутку из тёплого портсигара. Взял спичку и провёл ею по тёрке из красного фосфора. Жаркий огонь мгновенно проник в самокрутку. — С чего ты решил, что ему можно верить? Думаешь, он не следует своим проповедям про «чистую нацию» и не убивает наших? Я глубоко в этом сомневаюсь! Андрей принялся резко отвечать. — Он мне слово дал. Оно много чего значит, поверь. — Да ты смеёшься надо мной! Слово он дал! И выеденного яйца его фашистское слово не стоит. Это получается, он теперь будет в нашем отряде? Сам знаешь, что его убьют быстрее, чем ты сообщишь об этой сладостной вести! Винокуров злился: это было очевидно. Лицо заметно напряглось, глаза сузились, желваки напряглись до невозможности. Самокрутка испускала едкий дым, летящий в сторону Андрея. — Я взвешиваю риски. Если есть такой шанс, то лучше я уйду из отряда, чем подвергну всех остальных опасности. Собеседник молчал. Пыхтел и что-то давил носком ботинка. — Ты их ненавидел, истреблял с особой жестокостью, а сейчас… На кой чёрт он тебе сдался? Ты вообще хоть понимаешь, что они творят на территориях, которые заняли? Ни дня без пыток и убийств. Может и есть один такой хороший среди них всех, вот только рассудок у тебя помутился, Логанов. Из тебя дурь надо всю выбить. — Ты не понимаешь, Артём. Когда видишь человека, близкого тебе по взглядам, сразу осознаешь, что он будто по судьбе дан. У тебя с Аксиньей не так? — Не так, — грустно ответил Винокуров и потушил самокрутку о траву. — Что произошло? — Да ничего из ряда вон выходящего. Она перестала обращать на меня внимание. Когда мы в первый раз сходили на свидание, то мне показалось, что она сильно скучала. Как будто бы её к этому принудили. Впоследствии я всё же понял, что ей нужна твоя компания. — Да даром мне не надо её внимание, — фыркнул партизан и поднял ладонь. Разглядел её на фоне неба и положил на грудь. — Я ей говорил, что не заинтересован в ней. Не понимает баба, что ещё сделать? — Может, отказать в чувствах было бы куда разумнее, чем испытывать её терпение и давать призрачные шансы. — Ты говоришь, словно всю подноготную знаешь. Бесполезно говорить с ней: не слушает. Артём разочарованно выдал что-то. — Я против немца, говорю сразу. Но если это твоё решение, то делай, как знаешь. Только имей в виду, что никто не примет его. Может, он будет прикончен этой же ночью, как и ты сам. Впрочем, я тебя и так не впущу с ним. И если кто-то вас по дороге не прикончит, то я это сделаю. Глупую вещь совершаешь, ненавидел же их. Неужто предателем хочешь сделаться? — Что ты мне нотации читаешь, как жёнушка? Своей жизнью занимайся, партизан. Я уж сам подумаю, что и как мне делать. Винокуров ничего не ответил. Развернулся и быстро ушёл, даже не оборачиваясь. Андрей смотрел ему вслед. Зря ли этим поделился?

* * *

Телеграмму от Быкова он получил спустя три июльских дня. И единственное, что было в этом сообщении, это новость о том, что немцы совсем скоро подойдут к лагерю. Однако в качестве отступающих противников их будет ждать Красная Армия. Значит, возможность спасения всё же есть. Нужно немедленно действовать.

* * *

Отто не пришёл ни на обед, ни на ужин. Все это время Йозеф нервно ждал его, сидя за тарелкой с пресным супом и черствым хлебом. В первый раз его порцию он оставил на потом, но во второй приём пищи съел всё сам. Голод не тётка… Не возвратился Отто и ночью. Утром военнопленных собрали в два ряда. Солдаты и офицеры НКВД нервно бродили вокруг немцев, вероятно, ожидая некоего приказа. О чём-то начали переговариваться, и он едва понял хоть что-то из-за незнания чужого языка: казалось, что прозвучали такие слова, как «расстрел» и «СС». Желудок неприятно скрутило под ложечкой, и ноги слегка подкосились из-за волнения. Вид немногословных русских всегда отрезвляюще действовал на немцев, и в этот раз многие даже не поднимали голов: готовились к худшему. Впрочем, ждать было недолго: вскоре всё же подошёл тот самый человек, который осязаемо был не с ними, но будто бы везде и всегда находился рядом. На свет вышел сам Платонов. — Доброго дня, уважаемые представители арийской нации, — довольно проговорил он, поднимая руки в знак того, что оружия с собой в руках у него нет. — Я пришёл с миром и выгодным предложением. Его немецкий был с сильным акцентом. — Гнида! — прозвучало откуда-то справа из шеренги. Улыбка Платонова наигранно потухла. Он заложил руки за спину и принялся неспешно прогуливаться вдоль ряда людей, ненавидевших его всей душой. Русские вскинули ружья, направляя на особо буйных военнопленных. — Я вам не враг. Мгновенно к нему подошел Циммерман. Красноармейцы заметно удивились этому действию. Казалось, они совершенно не понимали, что происходило. Не понимал этого и Йозеф. — Я наладил коммуникацию с Платоновым и скоро выйду на связь с семнадцатой полевой армией. Мы отсюда уйдем. Мгновенно шёпот прошёлся среди военнопленных. Он был удивлённый и даже одобрительный. До Йозефа дошли только обрывки ничего не значащих фраз. — Мне потребовалось много времени, чтобы определить, кто здесь друг и кто враг. Думается мне, цель гораздо выше, нежели та, что намечена вами, немцами. Убить, — приказал Циммерман. «Русские» солдаты вермахта сразу же пристрелили НКВДшников. Бездыханные тела упали на холодную землю. — Вот вам и доказательства. Хайль Гитлер! Орава немцев прокричала эти треклятые слова, и Этингер вместе с ними, понимая, что если не скажет их, то будет мгновенно убит. И никто ему тогда не поможет. — Господин Циммерман, каков ваш план, что вы будете делать? — взмолился один из военнопленных. — Мы дадим бой русским. И завоюем этот никчемный клочок земли. На подмогу нам придёт немецкая армия. А сейчас, — неожиданно сменил тему немец. — Убейте всех русских здесь, тошнит от них. Шлюх из деревень оставьте на потом. Солдаты немедленно направились к пункту выдачи оружия, и Йозеф под шумок сбежал в комиссарский особняк. Он бежал настолько быстро, насколько ему позволяли ноги. Адреналин задышал в крови, и сердце начало стучать так быстро, словно уже готовилось выпрыгнуть из груди. Его обуял безумный страх. Покои проституток располагались недалеко от тёмных комнат, где они выступали. В их ночлежках всегда было светло и уютно. Он быстрым рывком открыл дверь и забежал внутрь. К счастью, одна из девушек лежала на кровати и посапывала. Йозеф огляделся в поисках остальных, но кроме Марины никого не осталось: одиннадцать мест пустовали. Этингер положил холодные потные руки проститутке на плечи и принялся яростно тормошить. — Да кто же ты, а? В разбудившем она признала Йозефа и заметно удивилась, приподнявшись на локте. Обычно он к ней лично не заявлялся. Йозеф жестами обрисовал ей ситуацию, говоря о том, что необходимо бежать, ведь власть перешла в руки немцам. — Они уже здесь? Йозеф кивнул, даже не понимая её фраз. — И хотят убить всех русских? Немец взял её руки в свои. Пальцами прошёлся по её ладони, имитируя побег. — Как ты собрался это воплотить? Бумага, так кстати лежавшая ещё с вечера на чьем-то комоде, тут же была исписана датами и временем. Датами, когда немцы приблизительно зайдут в лагерь, и когда стоит сбегать. — Значит, тот русский тебя вызволит? Что ж, это прекрасно! Обо мне бы лучше не волновался, мне и так дорога вымощена в ад. Жаль, что и этих с собой не заберу, — сетовала она. Йозеф никогда не мог понять, почему она не пыталась сбежать. Недавнее известие, что все проститутки здесь – это захваченные в плен женщины, навели на Йозефа ужас и презрение к вышестоящим. Он узнал это от Отто, который посчитал, что Этингеру наконец можно доверять. Тогда Йозеф был неприятно поражен, однако нисколько удивительным это не представлялось: откуда женщинам еще было взяться, кроме как из поселений рядом? — Хоть и не поймёшь ты меня, белобрысый друг, но страшно мне уже отсюда сбегать. Мне кажется, ничего не получится из этой затеи. А в живых меня точно никто не оставит. Возможно, даже подвергнут пыткам, прежде чем убьют. Йозеф… Он услышал своё имя и поднял голову. Марина показала пальцем на него, потом на себя и рукою сымитировала жест, напоминающий выстрел пистолета. Этингер понял всё с первого раза. Закрыл рукою рот и отодвинулся, сев на пол. Он повертел головой, но она снова принялась за своё. — Я хочу, чтобы ты убил меня из пистолета. Я не покину этого места, немец. Не верю уже в счастливое будущее и хороший конец. Мне предстоит страшная и мучительная боль. Поэтому я хочу закончить свои страдания здесь, — её голос лился тихо, она смотрела в одинокое окошко. Ни души. Значит, пока ещё не пришли. Марина указала на время, отраженное в наручных трофейных часах, поторапливая немца. «Марина, пожалуйста, не нужно! Я помогу тебе выбраться, ты обретёшь свой долгожданный покой»,— так он хотел сказать ей, но не мог: если он хотя бы знал язык, то немедленно её вразумил. Однако единственное, что ему оставалось, это делать руками произвольный крест и мотать головой. — Убей меня! — громко проговорила девушка. — Я хочу, чтобы это сделал ты, а не они. Йозеф, пожалуйста. Сделай это. Ком подошёл к горлу, даже глаза защипало от осознания того, какой грех он собирается взять на душу. Пока он пытался отговорить её, как только умел, Марина сползла на пол и потянулась к тумбе. Оттуда она достала несколько писем и передала в руки Этингеру. — Отдашь своему знакомому, он поймёт. Её руки задержались в его на чуть большее мгновение, чем следовало. Они сидели друг перед другом, не зная, что сказать. Йозеф много о чём хотел спросить, в особенности о принятом ей решении: ему была страшна сама мысль направить против неё оружие. Он понимал, что есть шанс, хоть и небольшой, помочь ей выбраться и отправить домой. «Возможно, она права и это не поможет. Они будут издеваться над ней, пока она не начнёт умолять, чтобы её убили…» Сейчас в ней не было и грамма того напускного высокомерия, с которым она выступала. Перед ним сидела обычная девушка, сложив руки на коленях, в плотной ночной сорочке. Ленивый хвост был завязан на её волосах, глаза отливали каре-золотым светом. Смерти заслуживали все остальные в этом лагере, но только не она. Рядом появился и пистолет, который она начала нежно рассматривать и гладить. — Мне отдал его отец, когда его призвали в Красную Армию. Наверно, он был единственным, кто вообще обо мне заботился. А я ведь пронесла пистолет в ботинке и ни разу им не воспользовалась. Слезы вдруг сами упали на щеки: Йозеф ненавидел себя за то, что не понимал того, о чём она в последний раз говорила. —… Тебе, наверно, интересно зачем я осталась и почему не сбежала? — на мгновение она замолчала и поправила выбившуюся прядь. — Когда я поняла, что бороться бессмысленно, а те, кто пытались, уже мертвы, то решила, что мне нужно смириться. Мне хотелось стать хотя бы полезной, ведь женщины бесчестны и отвратительны: они не умеют помогать. Я хотела убедить себя, что так было нужно, и старалась донести эту мысль до остальных сестёр. Они меня никогда не слушали: испуганно жались к стенке и постоянно плакали. Со временем я поняла, что никому в итоге не помогла. Бесчестная отвратительная женщина, которую я по факту ненавидела, — это я сама же. Руки её до побеления сжали рукоять пистолета. — Мне страшно принимать будущее, Йозеф. Я хотела сбежать, когда слежку за нами ослабили, но не смогла. Как будто бы совесть не позволяла: как же мои товарищи? Думаешь, они столь же бесхребетны? Конечно же нет. Это санитарки, связные. Те немногие женщины, которые вместо фронта или обороны города оказались здесь на усладу нашим солдатам. Знаешь… Её рука утерла слёзы Йозефа. — Мне по-настоящему тяжело. Но я готова. Мне необходимо умереть, чтобы наконец выйти из этого лабиринта бесконечных страданий. Ты наверняка понимаешь меня, да? Неожиданно её голос смолк, она сама заплакала, приблизилась к немцу и неловко обняла, сжимая ногти в его одежде. Сперва он был растерян, но затем крепко обвил руки вокруг талии Марины, уткнувшись в приятно пахнущую женскую сорочку. — Я бы всегда хотела быть твоей подругой, немец. Но я не прощу себя, если переживу этот ужас. Как можно с таким смириться? Как терпеть эту боль, Йозеф? Как? Он молчал, переводя взгляд на предметы, стоящие в этой безликой комнате. Тон голоса, каким она говорила, казался совсем невыносимым. — Я очень надеюсь, что ты выберешься отсюда с тем Андреем, и вас будет ждать очень хорошая жизнь. Поверь мне, тебя она будет ждать точно… Для этого тебе лишь нужно убить меня, Этингер, — проговорила Марина и вложила пистолет ему в дрожащие руки. — Поднимайся. Он понял её намёк; ноги не хотели совершать это, всё тело противилось этому жестокому преступлению. — Ich will dich nicht töten!— произнёс он и почувствовал новый поток слез. Она улыбнулась, прижимаясь ногами к кровати. Указала пальцем на лоб прямо в середину. «Хочет умереть мгновенно». — Du warst eine Freundin von mir, — сказал он. Её молчание сводило с ума. Казалось, она сама чего-то ожидала от Йозефа. Может быть, Марина всё же не хотела умирать? — Прости, — проговорил он единственное слово на русском и выстрелил.

* * *

На звук спустя пару минут прибежал солдат. Йозеф неподвижно стоял у кровати и смотрел на бездыханное тело Марины. Из её лба и рта текла яркая струйка крови. В момент, когда он произнёс прощальное слово, глаза Марины округлились от удивления, и её улыбка — это последнее, что он увидел перед тем, как убил её. Голова его была опущена, он пытался не поддаваться эмоциям, но это плохо получалось: пелена застилала ему глаза. Пистолет он бросил на пол и подбежал к Марине, чтобы прощупать пульс: его не было. Он уложил её на кровать, укрыл одеялом и напоследок поцеловал в руку. Письма сгреб в охапку и спрятал в одежде. Когда солдат ворвался в комнату, то увидел лишь Йозефа, стоявшего у кровати перед мёртвой девушкой. Сразу после он увидел пистолет и смекнул, что к чему. — Она была русской. — Да чего ты, убил такую бабу! Мы бы ещё поразвлекались с ней, а кого трахать-то теперь? Постыдился бы, немец. Йозеф промолчал. — Она останется тут? — Пускай лежит, а что, есть планы? — лукаво улыбнулся немец. — Нет, просто спросил. Этингер подобрал пистолет с пола, ещё раз осмотрел и прошёл мимо бывшего военнопленного. «Прости меня, Марина»,— сказал он себе, понимая, что такое не прощается.

* * *

— Пожалуйста, прекратите! — кричала девушка. Йозеф отстраненно глядел перед собой и допивал остатки вина, оставленного в качестве продуктового запаса. — Вот же сучка нам попалась, а! — голосил пьяный мужчина, раздевая несчастную. — Она поиграться хочет, ребята. Пара заинтересованных зевак подошла к девушке, лежащей на столе и пытающейся вырваться. — Отпустите меня… — плача, умоляла она. — Что она лепечет? — Отпустить просит, — сказал один из знатоков. — Ещё чего! — заворчал пьяница. — Догола давайте. Этингер сжал бокал с невероятной силой. Первопроходец уже выполнил свое дело и поспешил вернуться на место к товарищам. За ним последовали ещё несколько. Немец бросил взгляд на девушку, которая, как ему показалось, смотрела прямо на него. Взгляд его был полон отвращения. Наверно, и она это заметила. Стоны нацистов, крики девушки. Мимолетно он вспомнил господина Шнайдера. Холод прошёлся по его рукам. — Вливайте в неё алкоголь, да побольше! Чтоб не брыкалась. Прошло уже около десяти человек в то время, как притащили вторую, последнюю, до ужаса испуганную. Такова участь здешних женщин. Йозеф был погружен в свои мысли. Он сидел за столом совершенно один и был этому даже не против. Компания сейчас ни к чему. Вторая рабыня, увидав истязания первой, бросилась бежать, но была мгновенно отброшена крепким рывком обратно и намертво взята за волосы. — Отпустите! — брыкалась она. — Русские все что ли такие буйные? — смеялся пьяный нацист, подливая алкоголь своим товарищам. — Никогда не сдадутся без боя. Этингер подумал об Андрее, и сердце его сжалось. Ему так хотелось, чтобы он был рядом. Но увы, никого не было. Ни Марины, лежавшей у себя в комнате, ни Андрея, уповавшего на план по вызволению Этингера. Лишь ублюдки, насилующие женщин, да пьяницы. Вот и вторую раздели и напоили водкой. Она больше не сопротивлялась и позволяла совершаться повсеместному глумлению. — Хочешь молодое тельце испробовать? — обратился к нему голос эсэсовца. Тут же рука легла на его плечо. Йозеф сразу же сжал рукоять пистолета. — Не имею желания, у меня жена есть. — Да какая там жена, — махнул рукой офицер, — она никогда в жизни не узнает, что ты трахнул пьяную красотку. — Мне совесть и кровь дороже. Русские должны быть повсеместно уничтожены. Немец громко расхохотался. Йозеф боролся с отчаянным желанием достать пистолет и выстрелить в его противную морду. — Верно мыслишь, пацан. Значит, посмотришь и решишь. Я тебя насильно не уговариваю. Наконец мерзкая рука слезла с его плеча, однако руку с пистолета Йозеф не убрал. За эти два часа много немцев прошли через этих девушек. Были и те, кто воздерживался, но основная часть всё же соглашалась. — Сучка кровью истекает, гляньте-ка! — А давайте туда пистолет? — предложил кто-то из толпы. — Тогда уж бутыль пустую. Всё равно убивать придётся. Принесли вино. — Разбей её посередине, — советовали солдаты друг другу, и наконец один из них выстрелил в нее. Крики заложницы слышал весь немецкий состав. Ублюдки же продолжили радостно гоготать. — Можно прижечь соски или вырвать ногти из пальцев. Выбирайте сами, а я пас. Йозеф с вина перешёл на воду. Мутнеющим взглядом, полным омерзения, он поглядывал на компанию из отребья. Он неловко поднялся и поплелся к выходу, в последний раз бросив взгляд на вторую девушку. В нос ударил запах бензина. — Команда сжечь на раз, два, три! Огонь яростно вспыхнул. Йозеф ни разу не обернулся, хотя прекрасно слышал, как громко и отчаянно кричала девушка, прежде чем закончить свою жизнь столь ужасным способом.

* * *

Он по привычке завернул в коридор, где лежала Марина. Йозеф открыл дверь склада и достал лопату. Прислушался к звукам внутри здания и, убедившись, что никто его не преследует, вышел обратно. Комната бывших заложниц была приоткрыта, но он точно знал, что она никому из них уже не понадобится. Этингер ещё раз всмотрелся в темноте на Марину, затем приподнял с подушки холодное тело. Её конечности почти не сгибались, поэтому Йозеф приложил немалые усилия ради того, чтобы взять её на руки. Неся её, он начал дрожать от страха и безысходности. Йозеф понимал, что сделал лучшее, что мог, чтобы спасти Марину. В его глазах по-прежнему стояла душераздирающая сцена с пытками девушек. Он незаметно выбрался из здания комиссара и отправился в небольшую рощу, располагавшуюся на территории лагеря. Когда все остальные звуки стихли и немец убедился, что здесь безопасно, то положил тело на землю. Потом вернулся за лопатой. Рядом, стараясь изо всех сил, Этингер стал откапывать небольшую могилу. Силы часто покидали его, и он падал на колени, не веря в произошедшее. Затем вновь принимался за работу, изредка посматривая в сторону тела. Прошёл час и, возможно, наступил второй. Могила к этому времени была вырыта, а рядом с ней возвысилась кучка сырой земли. Йозеф снова поднял неподвижную Марину и со всей нежностью положил на самое дно. Сперва земля опустилась на её окоченевшие ноги, затем на скрещенные посередине руки, и только в конце он закопал её лицо. С дерева он сорвал ветвь и поставил вертикально так, чтобы было и незаметно, и понятно только ему одному. Этингер тихо опустился на колени, сложил руки в молитве и начал что-то шептать. В последний раз он погладил эту вскопанную землю и ушёл. В это время Андрей тоже не спал, сам не понимая почему. Сердце бешено стучало, было от чего-то страшно. И безгранично больно. Очень больно.