Партизанская тайна

Утром он проснулся разбитым и несчастным. Надел форму, вышел из временной землянки, и отправился к Артёму сообщить о том, что ему необходимо срочно отъехать. — К нему, да? — нерадостно усмехнулся Артёмка. — Он душу твою изъест, подумай, на что соглашаешься. — Я уже всё взвесил, — упрямо ответил Андрей и бросил холодный взгляд на Винокурова. Тот понял, что партизан настроен серьёзно и не собирается отступать от поставленной задачи. — Хорошо, я понял. Скажу отряду, что тебе придётся немедленно отъехать по очень срочному делу: Родину спасать. Артём невесело улыбался. — Чего именно ты боишься? — прямо спросил Андрей, видя, как неловко переминается Винокуров. — Предательства боюсь. Не хочу, чтобы ты подвергал опасности всех нас из-за какого-то мальчишки. Уж тем более немца, которого сразу же пристрелю, как увижу. — А если бы моим товарищем был лжепартизан? — вдруг выпалил Логанов. — Я потерял всякое доверие в глазах Быкова лишь потому, что… — Ты сказал, — Быкова? — переспросил Артём. — Ты это у него что ли работал? Тут Андрей понял, что ляпнул лишнего, но поделать ничего не смог: слово, как говорится, не воробей. — Да, — честно признался он. — Во ты даёшь. На кой ему сдался? — Не могу ответить… — на мгновение замолчал партизан. — Однако именно он приказал нам уходить. Немцы, сказал, наступают. «Не суди, да не судим будешь, Андрей. Кто знает, как бы ты поступил на моём месте?» — ударило в сознании обухом. Логанов вернулся в действительность. — Хорошо, Андрей. Я пригляжу за отрядом, а ты отправляйся, куда тебе надо. — Лучше друга, чем ты, я никогда не найду, — Андрей, довольный, положил руку ему на плечо. — Отвянь. Партизан рассмеялся. Винокуров даже не улыбнулся. Логанов сбросил ладонь и спрятал руки в карманы. — Только знай, что я за вами постоянно следить буду. И не прощу тебе этой выходки, никогда в жизни его не приму. — Убеждён в этом, — пробормотал Андрей. — Соберу манатки и отправлюсь в дорогу. В лучшем случае приеду через неделю. Винокуров даже присвистнул. — Так долго? Неужели мы продвинулись настолько далеко от лагеря? — Почти на сто километров, — выдал примерную цифру Андрей. У Артёма чуть не выпали глаза от изумления. — Вот это да… Ну ладно, собирайся в дорогу, начальник штаба. Буду ждать твоего возвращения. Только попробуй подохнуть под пулями. Андрей рассмеялся. — Мы ещё посмотрим, кто быстрее от пуль германских гнид помрёт. Я уж точно переживу тебя, Винокуров! — грозил он пальцем. Они закрепили своеобразный договор, и Андрей начал собираться в путь.

* * *

Утро Йозефа тоже не задалось. С приходом ко власти немцев он постоянно ночевал в гостевом домике на кровати Андрея, так как понимал, что не мог больше нигде уснуть. Не было тех, кто претендовал на этот тихий скромный дом: всем больше понравилась комиссарская усадьба с её высоченными потолками, красивыми комнатами и залами. Мест там наверняка было для всех предостаточно. Продуктов больше не поставлялось: припасов хватало не больше, чем на неделю. Несмотря на общественную разрозненность, в столовой стали хозяйничать немцы и быстро рассортировали оставшиеся продукты, а также составили график выдачи порций. Теперь нашлось время для того, чтобы подумать о многом и смирно ждать. Ждать одновременно и чуда, и проклятия. Что случится, когда придёт огромная немецкая армия и оккупирует область? Кто будет ей противостоять? Накатило отчаяние. В груди разрослась щемящая боль. Похоронив единственного человека, с которым он общался, Йозеф стал абсолютно одинок. Пропажа Отто тоже изрядно потрепала его нервы, но не столь сильно, как смерть Марины. Сначала Йозеф глубоко вдохнул, затем плавно выдохнул. Он снова сидел на кровати и смотрел в одну точку на стекло, обрамлённое снаружи белой выцветшей рамой. Обстановка переменилась кардинально: библиотечные книги жгли, от работы отлынивали. Немцы лишь готовились к предстоящей битве за лагерь. Запретов больше не существовало, поэтому теперь каждый солдат имел в запасе собственное оружие. И Йозеф тоже. Нельзя было сказать, что все, кто окружал его, — враги, но подумать могли что угодно. Кто-то наверняка видел его встречи с Андреем и имел свои счёты. Территория лагеря охранялась всё также усиленно. Только теперь отличие состояло в том, что этим занимались не русские, а немцы. Советских бойцов истребили, а девушек перед этим ещё и подвергли насилию. Умирали они долго и мучительно. В голову тут же вернулись воспоминания о событиях прошедших дней, и он утёр рукой сухие покрасневшие глаза. Что может быть безобразнее, чем человеческая дикость? Йозеф часто старался отвлекаться на чтение, потому что дни тянулись вяло и нарочно медленно. В этом доме было всё для более-менее удобного проживания: в том числе и уцелевшие книги с картинками, которые давали ему стимул никуда не выбираться. Прошло всего несколько дней, но Этингер уже мертвецки скучал и с нетерпением ожидал дня, когда вернётся Андрей. Часто беспокоили проблемы со здоровьем: он стал недоедать, снова начала кружиться голова. Он боялся, что если когда-то посмотрит на свой вес, то будет немало ошарашен. Йозеф замечал выступы ребер, словно натянутых на кожу. Перед зеркалом рассматривать себя было невыносимо. Щуплые руки прошлись по очертаниям его небольшой фигуры. Раньше он весил намного больше, а сейчас ему было противно от самого себя. Йозеф сел на постель и опустил ватную голову на подушку. И, как всегда, забылся.

* * *

Скромный ужин подали в восемь вечера, а спустя час-полтора к гостевому дому, где проживал Этингер, начали подтягиваться солдаты. Сначала он не обращал внимания на стоявших снаружи, но когда они начали галдеть прямо перед окнами, то запустил их, предварительно поинтересовавшись, что им тут надо. — А ты что, хозяин у нас? — глумились немцы. — Кто вас прислал? — Господин Платонов. Мы в баню, — ответили те и засмеялись. — Сейчас ещё пара человек подтянется. Хрен их дождёшься ещё… Йозеф спорить не стал, отошёл в сторону. Незваные гости бесцеремонно вломились в помещение и сразу по наитию нашли предбанник. В руках у них лежали полотенца и веники. Воду, как он понял, донесут остальные участники банной попойки. Этингер не ошибся: спустя время подоспели другие немцы; держали водку и тазы с водою. Каждого из них немец впустил, аккуратно придерживая дверь. Наконец, зашёл Платонов, радостно хлопая в ладоши, будто ребёнок. Но ещё одного человека встретить Йозеф явно не ожидал. Сердце пропустило удар: недалеко стоял Миллер и сиял ему белозубой улыбкой. Этингер потерял дар речи, стоило ему заметить и узнать это лицо среди всех остальных. Именно из этих чудовищных лап Андрей вытащил его. — Привет, мой друг! Давно не виделись, — поздоровался эсэсовец, приторно-ласково, но очень крепко обнимая его за плечо. — Я… я тоже рад вас… тебя видеть, — попытался выдавить улыбку Этингер, но вышло конкретно плохо. Платонов заметил искру узнавания, возникшую между ними. — Так вы знакомы, господин Миллер? — Да, приходилось однажды говорить, — пальцы полковника ухватились за плечо немца и ощутимее сжали его. Хватку он ослабил, когда пришло время идти в предбанник для принятия водных процедур. — Не хочешь присоединиться? — спросил он, когда они с Йозефом остались наедине. — Нет, идите, я останусь здесь. Штандартенфюрер быстро приблизился к нему и схватил Йозефа за подбородок, приподнимая его так, чтобы он глядел прямо в стальной холод его глаз. — Что-то мне подсказывает: не ту ты сторону выбрал, немец, — прошептал он, давя все сильнее. — Прекратите! — немедленно выдал Этингер и попытался высвободиться, но молниеносным рывком оказался прижат к кровати. Мощный локоть эсэсовца был прислонен к его шее так, что дышать стало затруднительно. Пальцы Йозефа пытались убрать руку Миллера, но ничего не получалось: Этингер, очевидно, не сильнее опытного бойца. — А ты строптивый, парень, — блеснул он омерзительной улыбкой и вдавил Йозефа в кровать так, что он перестал сопротивляться. — Вы же помните, что я занят, — пробормотал Йозеф, насколько это позволяло его сдавленное горло. Надеялся, что хоть это вразумит Миллера. — Я? Не было такого. Йозеф немедленно попытался выспросить его. — Что значит «не было»? Андрей давал табак! Свен вгляделся в окно, затем приблизился к лицу Этингера. — А табак-то уже закончился, — произнёс он в ухо немцу. — Придётся снова заплатить. Может быть, предложишь что-то ещё? — Не смейте трогать меня, иначе я разведу шум, — негромко сказал Йозеф. Он понимал, что не сможет силой одолеть противника, приходилось играть по иным правилам. — Да, ты определённо то, что мне нужно… — пружина на кровати громко скрипнула. Эсэсовец нависал над юношей, одно колено держа напротив его паха, второй же ногой удерживая себя на поверхности. Этингер был готов поднять гомон что есть силы, но тут послышался голос из предбанника и звук отпирающейся щеколды. Миллер немедленно отпустил немца и приказал делать вид, будто ничего не было. Йозеф принялся сдавленно кашлять. — Ты чего копаешься? Только тебя одного ждём. — Сейчас приду, — ответил немчура Платонову, и деревянная дверь снова закрылась. Полковник сразу же повернулся к Йозефу и ударил оплеуху. Начало жечь кожу. Затем столь же молниеносно Миллер схватил его за одежду. — Когда-то я думал, что бить любовниц, испытывать их на прочность, устраивать порочные игры — это забавно, пока не начал развлекаться с юношами, похожими на тебя. Они ещё опытом не наученные, всё будут делать, лишь бы удовлетворить хозяина. Люблю несносных, особенно, когда ты пинаешь их в живот, а они продолжают отсасывать. Свен попытался его поцеловать, и Йозеф закрыл лицо рукою, жмурясь. На секунду он приподнялся от того, что его крепко дёрнули за воротник. Тот же голос в очередной раз позвал эсэсовца в баню. — Ещё увидимся, — усмехнулся штандартенфюрер и откинул немца обратно на кровать. Йозеф остался наедине, пытаясь прийти в себя от потрясения. Страх обуял его в тот момент с головой, и он ничего не мог поделать. Немец вскоре разозлился, но, пока никто ничего не понял, выбежал из дома и только тогда понял, что надвигались они.

* * *

— Снова упала звезда, — мечтательно произнёс Андрей. Небосвод светился ярче только в отсутствии света: в пригородах и, в особенности, крупных городах, всё застилали промышленные пыль и грязь. А здесь иначе было. Зелёный плащ-палатка частично закрывал обзор на звёздный вид. Совсем недалеко находилась небольшая полянка с ручьём. Чистым и шумным. Невероятно красиво. Он неуверенно сел и продолжил глядеть наверх, выискивая все созвездия, которые знал. Через день он должен был добраться до лагеря для военнопленных. Андрей совершенно не ведал, что сейчас творилось с Йозефом, как обстояли дела в лагере, и что же решил делать «Платонов». «… твоё явление пожертвовать целым миром ради благополучия близких много чего стоит», — всплыли слова Быкова в голове. Не слишком ли это эгоистично: хотеть спасти кого-то, подвергая риску всех остальных? Всех тех, у кого так же есть свои семьи, жёны, дети и родители? — Какая я неблагодарная скотина. Чем в итоге отличаюсь от того же Быкова? Чувство вины преследовало его не только за это. Он подставил Артёма, переспав с Аксиньей, обесчестив её лишь ради того, чтобы проверить на опыте свои эгоистичные фантазии. Она и сейчас страдала по нему, всё не могла отпустить. Сложно было смириться с тем, что Винокуров так и не узнал его секрета. «Простительны ли плохие поступки, имеющие последствия?» — задал он молчаливый риторический вопрос в небо. Ему показалось, что где-то вдалеке послышался шорох. Андрей вернулся в круг спасительного костра и тёплого ночлега. Приложил холодные руки ближе к телу, прикрыл глаза и сам не заметил, как уснул.

* * *

Он шёл по пансиону, уже давно заброшенному. На бетонном полу лежали сухие листья, присыпанные пеплом. Йозефу было не двенадцать, а уже девятнадцать. И он стоял прямо напротив злополучного места, нервно сглатывая слюну.  — Выходи. Я знаю, что ты здесь. На зов никто не отозвался. Этингер оглянулся: здание сожжено и выглядит понуро: наверное, скоро случится обвал. И когда же это успело произойти? После его выпуска? Неожиданно за тёмной дверью заговорил голос: — Я и правда тут. Зайдёте, господин Этингер? — Ты полный трус, слышишь?! Молчание. Как и тогда. Йозеф сделал шаг, второй. Медленно, не позволяя страху себя поглотить, приблизился к двери и вдохнул затхлый воздух, но и сам не понял, как упал сквозь проплешины в полу. Вот он: знакомый мерзкий подвальчик с одним-единственным столом и стеллажами для книг. И голос, который шепчет в воздух: — Три года я хранил обещание сломать вас, господин Этингер.

* * *

Ударная волна была настолько сильной, что он отлетел к дереву, потеряв сознание. Пахло палёным, таким дурным, что даже закладывало нос. Немец прикоснулся к затылку, но ничего не ощутил. Никакой пульсации и крови. Лишь спутанное сознание, которое яро пыталось напомнить ему, что скоро здесь должен оказаться Андрей. Кажется, контузия. Опёршись на дерево, Этингер с трудом поднялся. Ноги оказались целы, как и руки, только двигались они так, словно стали отдельной частью организма. Этингер огляделся по сторонам. Всё вокруг заполонила стена непрекращающегося огня и дыма. Он бушевал, перекидываясь с одного здания на другое. Немец окинул взглядом дом, откуда совсем недавно выбежал: он полыхал; лишь искры пламени поднимались вверх. От резкого наплыва паники он взялся за голову и взвыл, не понимая, что с ним творится. — Мне страшно, — говорил он сам себе, вспоминая, что в самом начале войны нечто похожее уже происходило, когда неизвестная авиация сбросила бомбу недалеко от их взвода. Тогда попало не так сильно, как сейчас. Или этого вовсе не было? Затошнило. Настолько, что его вырвало на землю. И мгновенно стыд пронзил его за такое бессилие. Снова опершись на дерево, он встал, направляя свой путь туда, где его мог ждать Логанов. Дорога однообразна: вокруг огонь, где-то рядом слышны выкрики солдат. Почему за ним не вернулись немцы? Что с лагерем? Проникли ли враги? Почему они враги, если он один из них? Йозеф снова опустился на колени, не в силах больше подняться. Ему хотелось спать, пространство плыло, как после крепкого алкоголя. Немец вытер губы рукавом лёгкой шинели, но ничего не обнаружил, хотя секунду назад казалось, что изо рта течёт кровь. Этингер без сил упал на траву, больше не выдерживая.

* * *

Прошли сутки. Грохот, который он впервые услышал за километры, теперь раздался ещё ближе, чем полчаса назад. Андрей понял, что совсем недавно упала бомба: он уловил странные звуки и ощутил мелкую ударную волну, которая дошла даже до копыт его кобылы. Та вздыбилась и хотела бежать, но была своевременно успокоена. Первых жертв он обнаружил за час до того, как приехал к лагерю. На траве лежала оторванная нога солдата, вероятнее всего, вражеского. Он мимолетно её оглядел и продолжил подъезжать на лошади, останавливая её на шаг. Выстрелы стали ощутимее, и земля содрогнулась куда громче предыдущего. «Красноармейцы добрались сюда», — спокойно заключил Логанов. Однако его всё ещё волновала та злосчастная бомба. Если Йозеф спрятался в доме или совсем недалеко, то его могло задеть ударной волной, и сейчас он уже либо не жилец, либо лежит где-то без сознания с многочисленными ранами. Конечно, сердце надеялось на благополучный исход, но мозг упорно стоял на своём, тяжёлом. Вероятнее всего, солдаты целились как раз в командный центр лагеря. Однако что-то могло пойти не так, как предполагалось. Например, чтобы не разрушить постройки, русские могли выгнать немцев за территорию лагеря и именно там сбросить бомбу с военного истребителя. Если произошло именно это, то всё ещё можно спасти. Живых он не видел, лишь мёртвые провожали его в дорогу. Андрей не чувствовал к ним жалости: они давно уже не люди. Ещё час назад он видел огромный столп дыма, возвышавшийся над чёрной кромкой леса. И чем ближе он подъезжал, тем кучнее он становился. Мокрая тряпка была немедленно приложена к носу. Необходимо было ускориться, и тогда лошадь снова пустилась на рысь. Лагерь горел. Горел яркой лампадой, словно чучело масленицы, о котором так любила рассказывать его бабка. В огне и гари находилось всё: постройки, деревья. Совсем рядом звенели орудия, но приближаться к ним Андрей опасался. Место, где он должен был встретиться с Йозефом, лежало у границы лагеря, где находился лаз для войск НКВД, которые обычно патрулировали местность снаружи. Андрей привязал лошадь и бросился бежать к тайной лазейке. Дым застилал глаза, и это в значительной степени мешало ему рассматривать лагерь. Он ориентировался только по стенам, и когда нащупал брешь, то распахнул тяжёлую дверь, открыв перед собой болезненный взор: полыхало все, и если Этингер оставался там, то был скорее всего уже мёртв. — Блять. Андрей, не обращая внимания на пыль и затхлый воздух, медленно пробрался внутрь горящего лагеря и принялся искать путь вперёд. Но не пройдя и пятидесяти шагов, он наткнулся на Этингера, лежавшего без сознания. Андрей поднял его на руки, внимательно оглядел его, насколько это было возможно, и быстрым шагом добрался до выхода. Хотелось безудержно кашлять, как от самых крепких сигарет. Но он не позволял надеть ватную марлю на немца: необходимо было убедиться, что он хотя бы жив. Здесь это представлялось явно невозможным. На обратной дороге он также ориентировался по бетонным серым стенам. Тогда же грянул второй мощный взрыв, даже на время заложивший уши. Иногда наступала тишина. Но то была тишина неспокойная. Лошадь стояла, всё так же привязанная к крепкому дереву. Андрей посадил Йозефа так, чтобы он не упал, затем залез сам, одной рукой держа поводку, а второй — немца. Махнул поводьями, и конь помчался через деревья, огонь и трупы. — Er rennt! — крикнул неизвестный немецкий голос, и послышался выстрел. Андрей увернулся, интуитивно пригибаясь в правую сторону. Он едва мог расслышать, что происходило позади него. Партизан достал из припрятанного вещмешка мелкий пистолет. Пригодился-таки. Он нутром чуял надвигающуюся погоню, потому какое-никакое оружие в руке успокаивало. Всё из-за холмистой местности: лошадь не могла набрать скорость из-за мешавших ей ветвей и сучьев. — Was sollen wir tun?! — Schießen, um zu töten! — прозвучал приказ. Глаза и уши всё еще застилала мутная пелена. Андрей наугад выстрелил. Скорее всего, промахнулся. — Догоняйте, паршивцы. Не уйдёт от нас русский живым. И тогда Андрей заметил небольшую роту солдат, бегущих к нему. Всего лишь несколько из них держали оружие: значит, остальные его потеряли в бою с красноармейцами, либо не успели взять вовсе. Должно быть, разбили нацистских гадов. Хитро улыбаясь, партизан снова выстрелил, на этот раз удачно поражая солдата вермахта. — Один наш получил ранение! Догоняйте и стреляйте. Кто командовал, Андрей не слышал, но точно понимал, что живым его отпускать они явно не собираются. Следующие несколько пуль как поразили вражеских солдат, так и пролетели мимо. Логанов не мог целиться в какое-то конкретное место, ведь лошадь постоянно двигалась и не могла держать ровный ход. Более того, звуки выстрелов её пугали, поэтому она с легкостью могла сбросить их. Андрей не позволял, крепко натянув поводья и прижав их поближе к Йозефу. Рук не сто, себя бы хоть удержать, а тут и его тащить… Скоро. Осталось совсем чуть-чуть. Несколько пуль снова прошли мимо. Солдаты отставали: всё же были обессилены после сражения с русскими и внезапной бомбардировкой. — Так вам, фрицы! — воскликнул Андрей. Резко кольнуло в правой ноге. Андрей опустил взгляд и понял в чем причина: кровь стекала с галифе прямо на траву. «Так и обнаружить могут. Как бы уйти незаметнее?» На ум пришло только одно: отправиться к озеру. Оно находилось в получасе езды от лагеря, поэтому могло послужить временным убежищем для них. Хорошо хоть путь запомнил.

* * *

Прислушался к сердцебиению. Слабое, но есть. Глубоких ран нет, ожоги первой степени исключительно на руках, лицо тронуто порезами, как и всё остальное тело. Конечно, Йозеф покрыт сажей, но всё не так плохо, как могло изначально показаться. Логанов принёс железную миску с водой и умыл лицо Этингера, тщательно прохаживаясь по наиболее чувствительным участкам: на лбу и щеках терялись многочисленные царапины и кровоподтеки. Руки Йозефа он обмотал холодной марлей, а остальное решил оставить потом. Здесь могло быть совсем небезопасно, учитывая, что за ними до сих пор велась погоня. Застрявшая пуля отдалась резкой болью в ноге. — Да не до тебя мне сейчас, проклятая. Погоди хоть немного, — шипел Андрей. Он снова усадил Этингера на лошадь первым, а сам примостился позади. — Давай! Лошадь пустилась в путь. Андрей крепче ухватился за талию немца и прижал к себе. Путь предстоял действительно долгий, но теперь он был без преград. Через самое трудное они уже прошли.

* * *

Он пришёл в сознание на мгновение, тогда, когда ему показалось, что он был на лошади, и чья-то рука крепко держала его. Йозеф хотел хотя бы взглянуть на человека, который его спас, но не смог: при любом движении головы он проваливался в небытие. Костёр внутри спаянных жестяных баночек ещё светился. Пели ночные птицы, и лес жил своей жизнью. Андрей по-прежнему внимательно смотрел на немца. Рядом журчала речка, спускаясь по мелким мшистым камням. Логанов решил промыть и высушить вещи, которые пропахли едкой сажей. Отнёс Йозефа к реке, плавно опустил на траву и снял с себя одежду и гимнастерку с Йозефа. Мыло он взял из вещмешка немца и упорно натёр ткань, смывая с неё грязь, кровь и въевшиеся запахи. Провёл эту манипуляцию со всеми вещами, оставшись в одном нижнем белье. На улице тепло, ночью температура так низко уже не опускалась. Андрей вытер лоб и взглянул на неподвижного Этингера, накрытого плащом-палаткой. Испытал жалость, которую в себе не признал. Приложил мягкую ткань к лицу пострадавшего. Отнёс обратно. Вещи он повесил так, чтобы дым от костра на них не попал: они покоились на чистых обрезанных ветках. Пусть пахнут лесной свежестью. Плащ-палатка служила им прибежищем. Прошло не более пяти часов, как они покинули лагерь. Уже светало: лучи рассвета пробивались сквозь ряд тонких деревьев. Андрей придвинул к себе вещмешок с лекарствами, вытащил пинцет, оставшийся на донышке спирт и осмотрел рану на ноге. Немного кровоточит: в ней до сих пор сидела пуля-дура. Тряпку сунул в рот, сильно прикусил, и пинцетом нащупал место, куда должна была попасть пуля. Адская боль пронизала его тело. Казалось, что он даже кричал, хотя не мог: ткань мешала. Он снова посмотрел на рану и попытался сообразить, как вытащить пулю. Умело нашарил в ноге ранение, почувствовал ослепляющую боль, затем металл прикоснулся к металлу. Старался подцепить пулю, порвал мышцы, и вскоре виновница была вынута из ноги. Андрей взял вату, вылил на неё спирт и прижал к ране. Снова застонал от боли. Взял еще одну старую тряпку, обернул вокруг ноги и отрезал лишнюю ткань ножом. Оставшийся материал откинул подальше и постарался отдышаться. Йозеф по-прежнему лежал и тихо посапывал. Логанов оставил мелкий костёр догорать, лёг рядом с немцем и отвернулся, стараясь прийти в чувства. Не обращая внимания на боль, он снова заснул.

* * *

Тело страдало, поэтому двигаться можно было с трудом. Немец приоткрыл глаза, всё ещё привыкая к дневному яркому свету. Медленно повернул голову, и увидел над собой зелёную палатку. Рядом ним спал Андрей. Этингер на мгновение почувствовал оцепенение, затем прикоснулся к нему. Успокоился и медленно выбрался из убежища, пытаясь прийти в себя. Голова ещё кружилась, но в ушах не звенело, а перед глазами не плыло, поэтому ориентироваться стало легче. Руки были обработаны какой-то травяной кашицей и завернуты в несколько слоев старых тряпок. Значит, он всё же получил ожоги. Взглядом Йозеф нашёл и гимнастерку, и котелок, прикреплённый к седлу лошади. Немец медленно поднялся и оделся, ощущая, как ткань пропиталась древесной смолой. Андрей предусмотрел даже это, поэтому Йозеф был ему благодарен. Подошёл к лошади, погладил по загривку и откинул перед ней вещмешок с оставшимся сеном. Этингер снова огляделся на партизана, но тот по-прежнему крепко спал, завернутый в ещё один плащ-палатку. Лицо его являло собой пучину безмерного, однако иногда прерываемого спокойствия. Котелок Йозеф открепил и, пока лошадь наслаждалась трапезой, отправился к реке, глухой шум которой заслышал недалеко от их ночлежки. Во флягу набрал чистой питьевой воды и залил в котелок. Отнёс его обратно, всё ещё поглядывая на Логанова. Но решил разбудить его уже позже, когда приготовит обед. В вещмешке мясом и не пахло, а скрученные в бумагу травы уже иссохли: нужно было выходить на охоту. Конечно, отец учил его этому ремеслу, но непривычная южная местность не сильно располагала. Раскалывающая боль и стеснённые движения также не помогали. Было боязно отходить далеко от убежища: об окружающем мире он не имел ни малейшего понятия. Впрочем, выбора у него не осталось. Нужно было что-то делать. Когда-то отец учил его ловить зайцев, но охота требовала много терпения и усидчивости; стоило лишь вспомнить, как это делалось. Среди разнообразия камней у речки нашёл достаточно большой и плоский, но, тем не менее, увесистый. Сухие ветки которые можно легко обломать, достал у близлежащих яблонь. Сорвал плоды, ножом очистил от кожуры, попробовал на вкус: настолько кислые, что сводят язык. Для маскировки по пути нарвал ароматные травы и соорудил экстремальную ловушку. Ушёл в лес не без тревоги на довольно далёкое расстояние, где точно могли водиться животные. Установил всё приготовленное, проверил на работоспособность и отошёл. И через полтора часа первая жертва попалась в его капкан: Йозеф обошёлся без выстрелов и активных телодвижений. Зайца добил прикладом винтовки, взял за уши и понёс к ночлежке. Андрей по-прежнему сопел, положив руку под голову. И Йозеф успокаивался, когда видел его таким умиротворённым. Охотничьим ножиком он отделил мех от мышц, затем разделал зайца, забросил кусочки мяса в котёл, нарезал зелень и овощи из оставшихся припасов. Специй не хватало, но Этингер когда-то успел стащить соль. Интересно, она была здесь? И правда! Какое чудное начало дня. С удовольствием добавил соль, помешал деревянной ложкой и принялся будить Андрея. Когда с первой попытки не получилось, то Этингер приложил руку к его лбу: партизана преследовала небольшая температура. Однако оставлять его в таком состоянии было нельзя. Йозеф сел напротив него и, слегка приложив пальцы к его коже, провёл ими по его телу. Логанов приоткрыл глаза и увидел перед собой довольного Этингера с ложкой в одной руке. — Что ты делаешь? — только и спросил он. Немец в это время встал и отошёл ближе к котелку, пробуя на вкус мясо. Ещё жестковато. — Готовлю, — ответил он любезно. — Позволь спросить: кого ты тут зарезал? Кровища повсюду! Йозеф оглядел их небольшое пристанище: около костра разлилась лужа заячьей крови. Он тотчас непринужденно закопал её песком и вернулся к готовке. — Зайца. — И когда ты успел его поймать? — не унимался Андрей. — Ты долго спал; надо же было чем-то заняться, — ответил Йозеф, не поворачивая головы. — Порой ты меня сильно удивляешь, — не без иронии сказал Логанов. — А говорил, обществу бесполезен. Укол совести мгновенно ударил оплеуху. — Прости, — виновато произнёс Андрей и начал вставать. Боль не позволила долго себя ждать: отозвалась в ногу. Он фыркнул и выругался на что-то. Этингер оказался тут как тут: уложил Андрея на нагретое им место и уронил взгляд на перебинтованную ногу. — Да что ты так пялишься? — Что вчера произошло? — сменил тему Этингер, вдруг став серьёзнее. — Много чего. Например, твоя вероятная контузия. Когда я приехал, лагерь уже полыхал, а ты лежал подле ворот. Предполагаю, это Красная Армия пришла нам на помощь. Йозеф задумался. — Это благодаря тебе они оказались здесь? Логанов объяснил, что маловероятно. Об этом узналось явно от кого-то другого. Йозеф вернулся к мясу. — Хорошо. А что случилось с тобой? — Фрицы в ногу ранили. Отбивался пистолетом, — нерадостно буркнул Андрей и, укладываясь, подложил руку под голову. — Главное, что сейчас все живы-здоровы. — Почему ты всё-таки меня спас? Андрей молчал, а когда ответил, тон его был как никогда важный. — Объяснимся перед друг другом позже. Вскоре обед был готов. На удивление, неплохой. Мясо подавалось, конечно, жёстким, как в принципе у многих неправильно приготовленных кроликов, но было заметно вкуснее, потому что он долгое время ничего не ел. — Откуда у тебя навыки врачевания? Такие процедуры нельзя проводить без знания медицины. — Прежде чем спрашивать, доесть надо, — незло упрекал его Логанов. — Брат у меня был хирургом. — У тебя был брат? — Йозеф даже перестал есть: настолько ему понравилась эта тема. — Расскажи побольше. — Умер он в сорок первом. Ничего тебе больше не скажу. Ешь давай. Запал пропал, ровно как и аппетит. Впрочем, доесть это вкусное на голодные годы блюдо было несложно. Через пару часов одежда Андрея окончательно высушилась, он оделся и они снова вышли. Карту Логанов держал прямо перед собой, еле семеня в указанном Артёмом направлении. Йозеф в это время осматривал местность. Конечно, от рыси его до сих пор укачивало и иногда казалось, что всё съеденное мясо вернётся наружу, но этого, к счастью, пока не произошло. По ощущениям ехать верхом было куда приятнее, чем страдать от головокружения на земле. Ночлег они разбивали в нескольких километрах от прошлой стоянки. Андрей всё еще не мог преодолевать большие расстояния. Плащ-палатка обвилась у крон деревьев, а внизу улеглись Логанов и Этингер. — Ты меня спас, Andrej. Я в вечном долгу перед тобой, — сказал Йозеф. Он придвинулся чуть ближе и заговорил тише. — Несколько дней назад мне пришлось застрелить одного человека. Иначе его могли замучить свои же. Я видел то, как они это делали с другими. Мне было мерзко. Страшно. Я боялся, что там будет она… не мог позволить этому случиться… Он прекратил говорить. Пережитые эмоции снова напомнили о себе. Логанов сел и положил руку ему на предплечье, несильно сжав. — Поворачивайся и спи. Я рядом, — пообещал Андрей. И Йозеф его послушал. Луна вышла из-за облаков. Пели ночные птицы, и лес жил своей жизнью.

* * *

— Как самочувствие? — Андрей вытирал котелок и миски для еды мягкой тряпкой. — Получше. Всё ещё кружится голова. Иногда кажется, будто в ней вата. Андрей присвистнул и что-то пробормотал на русском. Йозеф невольно уставился на него и тотчас отвёл взгляд, как только понял, что пожирает им партизана. — Куда мы направляемся? — решился он на так долго мучивший его вопрос. — На юго-восток. Если не встретим препятствий, то доберёмся за пару дней. В противном случае придётся пережидать в лесу, либо в деревне, оставаясь мишенью для партизан и красноармейцев. Этингер сразу осознал, к чему это было сказано. — Везти меня куда-то — это теперь преступление? — Верно мыслишь, — ответил Логанов, доставая и прикусывая сочную мякоть южного яблока. Раздался характерный хруст. — Предателем будешь не ты, им стану я. Вот тогда и придёт минута отчаяния, когда они нас застанут. С губ Йозефа сорвалось: «Да, понимаю», и он продолжил оглядываться, как часто это делал с тех пор, как они покинули стены лагеря. Удивительным было то обстоятельство, что он наконец свободен, далеко от треклятого лагеря, а рядом находился Андрей. Спокойствие часто сменялось бесконечной тревогой, однако не так часто и долго, как это могло быть раньше. — Когда я там был, порою становилось отвратно. Среди прибывших был и Свен, — не зная зачем проговорил Йозеф. Логанов выкинул отгрызенное яблоко и откинулся на локти, наблюдая за движением белых пушистых облаков. — Что он делал? — Он… — запнулся немец. — Платонов, то есть герр Шульц, пришел в тот наш дом с баней, чтобы отдохнуть, а вместе с ним был он. Андрей не перебивал, внимательно слушал, бросая на него хмурые взгляды. — Но ничего не произошло, — выдохнул немец. — Надеюсь, что он сдох! — Блядина гадкая, — едко плюнул Андрей на родном языке. Отвращение занимало всё его существо. — Когда ты его видел? — В тот день, когда ты меня вызволил. Я выбежал продышаться, и через пару минут прозвучал сначала первый взрыв, затем раздался второй. Я потерял сознание, когда прогремел третий. — Везунчик ты, Йозеф. Это была ударная волна. Тебя, видимо, ещё легко сконтузило. — Все шишки достаются мне! — сетовал он, попутно упрекая всех виноватых и невиноватых. Наконец, после бесконечных попыток найти удобную позу, он устроился в положении лёжа, закинув руку за голову. — Давай поиграем, — вдруг предложил Андрей. — Не время для игр! — испугался немец. — Здесь может быть опасно, лучше ночью по дороге. Андрей безвольно пожал плечами: дескать, пускай будет по-твоему. Спустя полчаса они отправились в путь, так и не встретив ни одного живого человека.

* * *

Впереди снова расстелился хутор. Как грибы после дождя, дома вырастали перед ними длинными рядами. Однако там было темно и пусто: жители покинули родную обитель. Самым безобидным им показался дом у окраины: там, в сарае, Андрей оставил лошадь, а всё остальное занёс внутрь. Двери тут не заперлись даже на засов, так как красть было нечего: люди в последние минуты редко думали о том, чтобы сохранить хату. Их встретила полная чернота и одинокие пустые сени. Давно отсюда люди бежали. — Мы обошли всю деревню, тут точно никого нет? — спросил Йозеф. — Не трясись, здесь редко остаются. Тут пятнадцать халуп от силы, кому уж за нами следить? Этингер по-прежнему переживал. Он не хотел подвергать опасности ни себя, ни Андрея, поэтому так часто волновался об их передвижении. Логанов зажёг свечу, снял с себя походное обмундирование, в частности, патронные коробки, сумку и каску. Остался налегке. — Разжигать печь не будем: лишнее внимание привлечём. Кроватей тут нет, поэтому уляжемся на полу. Этингер кивнул и начал греть холодеющие руки над слабым огоньком свечи. Андрей подставил и свои, но особой нужды в этом не было. Свеча и так грела плохо. Йозеф неожиданно вспомнил об обеденном разговоре. — Так какую игру ты предлагал? — Не помню, как она называется точно. Но кто-то задаёт вопрос, и если ты не отвечаешь, то выполняешь какое-нибудь действие по желанию спрашивающего. Йозеф недоумевал; ему казалось, что это занятие — настоящая тщета, но возможность узнать чуть больше о жизни Андрея его интриговала, поэтому немец незамедлительно согласился и удобнее устроился на полу. На столе горела белая свеча: она капала воском на грязную пыльную тарелку. Тени отброшены на остальные предметы на расстоянии около тридцати сантиметров: они причудливо играли затейливыми узорами. В комнате стояла тишина, Йозеф нервничал и сжимал пальцы, царапая ими раненую кожу. Ему было неловко от того, как Андрей смотрел на него: ясно, без тени ухмылки или желания, но искренне, с интересом. На первый вопрос решился именно партизан, меняя позу: одна нога распрямлена из-за раны, вторая полусогнута, а на ней лежала рука. — Расскажи о своём детстве. Где родился, как жил? Йозеф немного подумал и начал: — Констанц находится рядом со Швейцарией; настолько близко, что её можно видеть с другого берега Боденского озера. Наш город соседствует с Кройцлингеном. Что касается семьи, то отец был капиталистом и содержал фабрику, а мать занималась домом. В двенадцать я попал в особую школу. Вышел, когда исполнилось восемнадцать, и сразу оказался в рядах немецкой армии. — Подробнее о школе. — Это другой вопрос! — воскликнул Этингер. — Теперь моя очередь. Думал он недолго. — Почему ты решил пойти в отряд сопротивления? У вас есть огромная армия для борьбы с немцами. — Я получил ранение и лежал в больнице. Меня выходили санитарки и товарищи по палате, — медленно проговорил он, поворачивая голову вправо. Его не длинная, но изящная шея, показала кость, скрытую за кожей. — На передовой действительно страшно. Ты и сам там был, разве не ощущаешь то, что чувствую я по этому поводу? Йозеф прикусил нижнюю губу до боли. — Я мало что помню. Чувство, будто мне изменила память. Иногда лишь мелькают некоторые воспоминания, когда меня мобилизовали. Операция точно называлась «Юг». Мы проходили длинным маршрутом, возможно, через вашу страну. Я отстал от группы, — Этингер хмурился и нервно трогал переносицу, закрывая глаза, — и там меня настигла красноармейцы. Как оказалось, нас разбили. И меня тоже подстрелили. Андрей рассмеялся. — Когда-то и я был пуганой вороной. — После какого случая ты стал непуганой? — задал следующий вопрос немец. Андрей уже хотел было предложить ему озвучить действие, но в последний момент ответил. — Ты уже знаешь о близком мне человеке, так что нет смысла утаивать. Моего брата убили немцы на поле боя. Ещё в сорок первом году. Загородил меня собой. Атмосфера напряглась. Йозеф слабо выдохнул так, чтобы Андрей не услышал. На улице было тихо и мирно. — Где ты учился? — уже без оживления, спросил Андрей. Он не отвечал на взгляд Этингера и всё время опускал глаза в пол или отводил сторону. — Это так важно? — мгновенно насторожился немец. — Потому что ты сам упомянул об этом! Выбираешь действие? Этингер скрестил руки на груди. — Никаких действий! Я учился в немецкой системе NAPOLA. Это элитные школы для будущих подразделений эсэс, — ответил он на предстоящий вопрос партизана. — Что? Тон, каким изумился Андрей, было не передать словами. Этингер стушевался от неожиданной реакции, последовавшей от Логанова. Он понимал, что скажет нечто невероятное, но чтобы настолько… — И что, прям с этими? В одном месте? — брезгливо поинтересовался он, хотя ответ уже знал. — Прямо с ними, в одном месте. Более того, я и сам таким был, — стараясь сохранять хладнокровие, ответил Йозеф. Андрей помедлил. — Как тебя туда занесло? — Действие. Интересно. — Не хочешь, значит, — сказал Андрей, — придумаю тогда тебе дело. Одежду снимай. Как же хорошо, что Логанов не видел, как он покраснел до мочек ушей! — З-зачем? — неловкость и смущение поглотили его целиком. Руки словно задеревенели. — Хочется мне. Вдруг, смотря на тебя, снова стану прежним. Издёвка подействовала: Йозеф почувствовал себя несколько оскорбленным. Однако желанию лидера противиться было нельзя: он снял гимнастерку и накинул рукава от нее себе на плечи. — Ты доволен? Будь спокоен: то же самое не заставлю сделать. Провоцировать его Этингер не хотел. Лишь собирался припугнуть. Спрашивать о брате, надеясь на жажду мести, — значило навсегда потерять уважение в глазах человека, особенно в их неопределённой ситуации. — С кем ты был до меня? Логанов разозлился, но вида не подал, считая, что своими эмоциями проиграет немцу. Вон как оборзел! — И как наш светский разговор снизошел до вульгарностей? С Аксиньей, — самоуверенно ответил тот. — Первый и последний раз. — Почему последний? — Разве не моя очередь? — буркнул партизан, но всё же продолжил. — Давние знакомые, со времен начала войны топчемся рядом друг с другом. Влюблена без памяти, а я уже долгое время не отвечаю ей на очевидные чувства. Всё равно бегает, точно на привязи у меня. — Нравятся настойчивые? Андрей вспыхнул. — Никто мне не нравится. Я хотел лишь обычной семейной жизни с любимой женщиной, детьми. А сейчас даже не знаю, кто я. С каждым его словом невидимая рана кровоточила всё сильнее. — А кого ты в этом винишь? Меня? — Я уже и сам не знаю… — воцарилось недолгое молчание. — Я постараюсь найти ответ на этот вопрос. Но ты — главная причина, почему всё это произошло. — Разве не следствие? Гром и молнии метал Логанов, смотря на Йозефа. На его ухмылку, очевидный влюблённый взгляд, раскрепощенную позу. — Неважно, — вздохнул он. — С кем тогда ты спал? Болтал без умолку, когда я оставался с тобой на ночь. Этингер замер. Сердце заколотилось чаще, взяла паника. — Что именно ты слышал? — задорное настроение разом испарилось. Взгляд его стал холодным, пустым. Дрожь пробежала по телу. И неизвестно: то ли от дуновения ветра, то ли от неприятного, но предвиденного вопроса. — Когда ты ночевать приходил в гостевой дом, я не мог заснуть, — начал Андрей, — и когда я вернулся в комнату, ты бормотал во сне. Сначала я не понял, в чём дело, но потом ты так громко закричал, чтобы тебя не трогали, что я изначально подумал, будто это предназначалось мне. Глупо не сделать вывод, что у тебя что-то случилось в твоём прошлом. Этингер прикрыл лицо руками, откинул голову, потер кожу, стараясь прийти в чувства. Логанов наблюдал за ним, но пока не предпринимал действий. Сейчас решалось то, как именно поступит этот молодой немец: спрячется в ракушку или расскажет, что там произошло. — Зачем мы вообще начали об этом говорить? Йозеф неуверенно поднялся и оделся. — Эй, да я не думал, что… Дверь уже хлопнула. Свеча догорала, играя пламенем. Воск под ней полностью растаял, и вскоре она потухла. Андрей обдумывал произошедшее.

* * *

Долгое время оставаться внутри Логанов не мог. Он поднялся, почувствовал резкую боль в ноге и снова согнулся. Чувствовать себя слабым было не в его природе, но он привык: не первый раз получает ранения. Андрей вышел из пустого неуютного дома и приметил взглядом немца, стоявшего на лесной дороге. Он, сложив руки на груди, осматривал что-то, непонятное Логанову. Он не обратил внимания, даже когда подошёл партизан. Андрей положил руку на его плечо. И только тогда он обернулся. Тень легла на его лицо. — Мне уже лучше, — ответил тот. — Я вижу, — хмыкнул Андрей. — Не хочешь вернуться? Этингер не ответил, потянулся всем телом и молча прошёл вслед за Андреем. Луна ярко освещала тихий и пустой хутор. Как приятно, что они здесь единственные гости.

* * *

Андрей уселся у бревенчатой стены, облокотившись на неё спиною. Голову горделиво поднял наверх. Рядом устроился и Йозеф, сгибая ноги в удобном положении. Иногда немец понимал, что у него на мгновение отключается разум, и телу становится физически больно. Он считал, что выглядел сейчас крайне безобразно, так как раны на лице и теле давали знать о себе тупой болью. Этингер часто менял повязки: благо, руки уже не саднили. Каждый был погружен в своё. Устоявшуюся тишину нарушил Андрей. — Давай будем умнее и не станем вести себя, как дети, — сказал он будто в упрёк не Йозефу, а самому себе. — Согласен, — буркнул Этингер и положил свою голову ему на плечо. Логанов ничего не сделал в ответ и вскоре сам не заметил, как начал дремать. Кажется, этот вечер и пережитые эмоции довольно сильно сказались на нём. Утром Андрей по инерции проснулся, как обычно, в семь, и обнаружил, что немец приобнимал его, тихо сопя. Логанов не хотел выбираться и мешать Этингеру, но тот, вероятно, сам проснулся и произнёс что-то невнятное. Партизан сиюминутно встал, отряхнулся, пригладил волосы и вышел, чтобы проверить кобылу. Та стояла на месте. Рассветные лучи били в окна, освещая внутреннее убранство избы: убогая и старая. Впрочем, за несколько сот метров лучше бы вряд ли нашлась. Йозеф оперся на руку, с помощью неё поднялся, также стряхнул пыль и собрал оставшиеся после них пожитки, закинув в вещмешок. Он заметил, что Андрей всегда мог забыть что-то, поэтому стал чаще следить за тем, что тот оставлял после себя. И пару раз действительно происходили забавные случаи, когда он оставлял не то ложку, не то одежду. И как он может считаться опытным партизаном, если каждый раз даёт наводку врагам, чтобы те обнаружили его раньше времени? Этингер в последний раз окинул взглядом старую халупу и закрыл за собой дверь, оставляя мебель вечно пылиться в глухом пространстве. Ступени пару раз скрипнули под его ногами. Андрей услышал это. — Сколько нам осталось ехать? — Буквально пару часов, — выдал партизан, и сердце Йозефа сжалось от страха. Он совсем не хотел появляться на виду у русских партизан. Чем они могут отличаться от тех, что избили его в амбаре? Или немцев, третирующих русских? — Трусишь? — Есть немного, — честно признался немец. — Это довольно опасная затея. Иногда мне кажется, что лучше стоит просто исчезнуть, чтобы не встречаться с ними. Логанов разрешил бытовые вопросы и повернулся боком к Этингеру. — Я постараюсь тебя выгородить, но ничего не обещаю. По крайней мере, хотя бы надеюсь на это… — его слова звучали неуверенно. Йозефу стало еще более неуютно от того, что он сказал. Вид немца не впечатлял, но он старался держаться более крепко, чем казалось на первый взгляд. Они продолжили путь.

* * *

— Судя по маршруту, мы прибудем через пятнадцать минут, — скандировал Андрей. Подобие улыбки появилось на его лице. Тем не менее, Йозеф не чувствовал себя легче: едкий страх проникал ему в лёгкие и мешал дышать. Не хватало кислорода. Пять минут, десять… Ни души кругом: одинокий лес без признаков человеческого существования. Нет и задорных голосов, и хруста веток, и треска сухих листьев под чьими-то шагами. — Мне это не нравится. Йозеф был определённо согласен с Андреем. Несмотря на палящее приветливое солнце, здесь, внизу, было тоскливо и боязно. — Оставайся на лошади, а я спущусь. — Там может быть опасно, — предупредил Йозеф, понимая, как сильно ему эта затея не нравилась. — Буду держаться рядом, фриц. Андрей перекинул ногу влево и плавно слез с животного. Нога всё еще давала о себе знать. Пистолет-пулемёт снял со спины и проверил работоспособность, не выстреливая. — Пошли. И они действительно начали идти навстречу пеклу предстоящего сражения. Немец даже пригнулся и обнял бока кобылы, чтобы в него не попали пули. Ему казалось, что это сейчас наилучшее решение. Но неизвестно, где мог затаиться враг: в кустах, на дереве или в самом лагере. Оттого и было неспокойно. Впереди показались первые предметы обихода партизан: разбитые шлемы, автоматы, деревянная мебель и, что страшнее всего, кровь. Чья — не известно. — Не слезай и лучше пригнись, — велел партизан. Йозеф послушал и этот совет. Дрожали стопы от чувства нарастающего страха. Спустя несколько десятков метров перед ними предстал недавно покинутый партизанский лагерь, в котором ещё несколько дней назад ютилась жизнь: на это указывали глиняные миски с едой, наспех сооруженные землянки и убежища. — Значит, кто-то всё же добрался сюда. Держи ухо востро, возможно, они ещё где-то рядом. Грянул выстрел. Кожа заледенела и задрожали руки. За деревом явно кто-то стоял.