Партизанская тайна

Андрей выстрелил очередью по дереву, держась за кожух ствола. Йозеф слез с лошади и под шумок увёл её подальше от боевых действий. Пуля пролетела совсем рядом с ним, и немец пригнулся, чтобы вдруг не попало. Логанов решил испытать судьбу, в два прыжка забежав за то самое дерево, от которого шла беспорядочная пальба. И обомлел. Перед ним стояла Аксинья собственной персоной. Она неуверенно держала пистолет и целилась партизану прямо в грудь. Но, как только узнала его, немедленно опустила оружие и бросилась ему на шею. Йозеф стоял поодаль, но отчётливо следил за её телодвижениями, мимикой, тоном, каким она говорила ему тёплые фразы. Тот опустил руки вдоль тела и позволил ей до себя дотронуться, однако доля растерянности смешалась на его лице. — Как я рада, что ты жив! Артём говорил мне, что ты отправился куда-то далеко, но скоро вернёшься, — трепетала она, сводя руки на его шее. Логанов постарался выпутаться из её объятий, но та будто назло стиснула его крепче. Больше всего было неловко из-за немца, который наблюдал за ними с долей некоторого удивления. Кольнуло резкое неприятное чувство. — Что здесь случилось? — задал Логанов лаконичный вопрос. — Они наступили! — выкрикнула она с негодованием на лице. — Угнали наших на северо-восток, а я осталась тут, чтобы добить лежачих. Голос её сник, она наконец отпустила Логанова и присела на колени. Рука её ухватилась за древесину, крепко сжимая её пальцами. — Когда они напали? — вкрадчиво спросил Андрей. — Позавчера. Прошло совсем немного времени с твоего отправления. Нашли нашу стоянку таки, но за час до тех событий нас предупредили о вражеском набеге… Потом началась погоня: и наши полегли, и эти, ихние… Её рука опустилась на потертые галифе. — Вставай, Ксюша, нечего лясы точить, — приказал он ей равнодушно. Та покорно поднялась и вдруг заприметила Йозефа в нескольких десятках метров. — Это кто?! — с испугом в голосе вопросила она и начала хаотично бегать взглядом по траве, ища, где оставила забытое оружие. — Он со мной! — грубо оттолкнул ее от пистолета Логанов и взял в свои руки. — Не сметь трогать. — Он что… Из этих? — случайная догадка пришла к ней в голову. — Из каких этих? — раздражённо выпалил партизан и потёр оружие о штанину. Ксения предположила на одном дыхании: — Он фашист? — руки её задрожали, когда она поднесла их к своему лицу. — Ты всех теперя кличешь фашистами? — Форма у него не наша, советская! — прозвучал первый аргумент. — Какую нашли, такую и дали. У нас половина отряда в подобной разгуливает. — И выглядит он, точно фашист. — Как ты это определяешь? — закатывая глаза, спросил он. Наконец из её уст вылетел третий, решающий аргумент. — Он молчит, а значит точно немец! Она хотела было подойти к нему, старающемуся отвлечься на кобылу, но была остановлена лишь одной рукой Андрея, вытянутой влево. — Ты будешь стоять здесь. — Значит, я права? Ты теперь за них, да? — страх исказил её лицо. Душа перевернулась от осознания, что Андрей теперь в сговоре со врагами народа, этими погаными и мерзкими… — Всё высказала? — поторопил её Логанов. — Не хотел я вот так тебе признаваться, но да, это немец. Я обещание ему дал взамен на информацию. Помогу ему вернуться в Германию. Это единственная моя цель в отношении него. Аксинья дрожала, как осиновый лист. Представить, что Андрей способен на предательство, она до сих пор не могла. «Устранить угрозу!» — немедленно был поднят глубоко дремлющий голос отчаяния. — Как ты мог… — прошептала она; её взгляд направился на немца. Наконец тот тоже обернулся, но даже не обратил внимания на партизанку. Он знал, что она на него смотрела. Возможно, взгляни он на неё прямо сейчас, то заметил бы, как она напряжена, как много хочет высказать и сделать. Андрей немного расслабился и повёл Аксинью за собой. Та неохотно двинулась, и трое пустились в путь.

* * *

— Говоришь, идти на северо-восток? — Верно, — ответила Аксинья, не поворачивая головы. Вела их исключительно она, переступая через препятствия в виде котлованов, луж крови и предметов бывшего обихода. Йозефу до сих пор тяжело давалось смотреть на мёртвые тела, и Логанов это ясно подмечал: немец всячески отводил глаза, жмурился. — У немчур есть чем поживиться? — спросил Андрей. — Нет, совсем нечем. Даже одежда и то, старая и рваная. Логанов пробурчал что-то недовольное и продолжил изучать окрестности. Впрочем, ничего другого они больше не нашли. Теперь предстояло лишь отыскать потерянную команду. — Что ты планируешь делать со своим новообретённым товарищем? — Пока что не знаю. Хоть это и было спонтанное решение, но я подумал… Партизанка обернулась. — Ничего не говори! Ты явно сошёл с ума. По голове что ли огрели, раз взбрели такие грязные мысли? Ему среди нас не место, — она указала пальцем на Йозефа, отчего тот понял, что весь гневный монолог был обращён именно в его адрес. — Я разрешу это, Трофимова, — хладнокровно произнёс Андрей, проходя её испытание на выдержку. Сердила она его сейчас немало. — Немец никогда и ни за что на свете не будет в наших рядах! — выпалила она, принимаясь вновь шагать по лесистым тропам, сжимая пальцы в кулаки. — У меня уже глаз из-за тебя дёргается. Йозефу было нехорошо. Он понимал, что знакомая Андрея с самого начала его невзлюбила, и по вполне очевидной всем причине: он враг. Враг для Андрея, группы, отряда и даже целой страны. Ему сейчас очень везло не наталкиваться на тех, кто был настроен крайне категорично по отношению к немцам. Один раз получил по шапке, и второй уже не хотелось. Аксинья пугала его. Своей женской энергетикой. Она источала серьёзность, уверенность в себе и некое удивительное благородство. Смотря на неё, Этингер не мог не думать, что она довольно симпатичная, и быть с Андреем ей точно суждено кем-то свыше. Однако Логанов не проявлял никакого особого внимания в её сторону, и даже наоборот, старался обидеть, судя по их разговору, когда она недовольно голосила, а Андрей беззастенчиво усмехался. Одно он знал наверняка: эта партизанка точно хочет что-то натворить. Скорее всего, ее план заключался в том, чтобы переубедить Андрея насчёт него, заставить сомневаться, подставить, и, возможно, избавиться от его назойливой компании. Для этого ей стоило всего лишь убить его. Поднимется ли у неё рука, Йозеф не знал. Но понимал, что дело в любом случае обернётся катастрофой. Почему же Андрей никогда не обращал на неё внимания? Казалось бы, совсем недавно она его нежно обнимала и лезла на шею… Тогда немец испытал целую гамму эмоций, но не подал виду: вдруг это бы заметила Аксинья. И Логанов о ней рассказывал: в частности, о том, что она, как банный лист — та еще прилипала. Только вот похожа ли эта волевая девушка на ту, какой её описывал партизан? Шли долго: немец вёл лошадь, Андрей наблюдал за обстановкой, а Аксинья, отойдя подальше, — за происходящим в окрестностях. Когда она отошла настолько далеко, что стал виден только её размытый силуэт, то Йозеф решился спросить: — Как ты себя чувствуешь? — Более-менее. Нога потихоньку заживает. Я думал, совсем худо будет. Я ведь редко отдыхаю. — Я рад, что всё нормально. А русская… Чего она хочет? — Пока что не знаю. Но она считает тебя врагом. И будет продолжать так считать, пока не выведет из строя. Йозеф сжал руки в кулаки. — Она хочет убить меня? — Возможно, — лаконичный ответ Логанова заставил Этингера слегка стушеваться. — А сможет? — Сможет. Андрей выглядел сосредоточенным. Тёмные глаза с наступлением заката потемнели ещё сильнее, каштановые волосы спутались. Немец с удовольствием бы их пригладил. Но не смог; вовремя остановился, крепко схватившись за запястье. Аксинья… Он не хотел её убивать. Да и точно не стал бы прикладывать руку к этому жалкому преступлению. К тому же он знал, что Андрей явно не станет благодарить его за оказанную услугу. Закат бил по верхушкам деревьев; внизу же почти стемнело. Лучи будто бы разрезали пространство, и единственная солнечная линия ограждала их от Аксиньи. Та повернулась к ним, взмахнула руками и отправилась дальше. Андрей обернулся к Йозефу, мягко похлопал по плечу и одним этим жестом высказал многое, то, что не мог произнести вслух. Ноги неуверенно поплелись вслед.

* * *

Шлях стал шире, простора для глаз больше. Пахло зеленью, молодыми зелёными ветками и шишками. Сквозь кроны деревьев заканчивался закат и начиналась долгая лунная ночь. В небе светили звёзды; некоторые мерцали ярче, чем остальные. Йозеф снова понял, что загляделся, и смиренно опустил голову. Логанов передал ему свой раскладной нож, сказав приложить к ботинку, что тот беспрекословно исполнил. Ночь предстояла быть трудной. С помощью спичек, свечей и спаянных жестяных баночек зажгли маленький костерок, который издалека было невозможно рассмотреть любому врагу. Между деревьями Андрей смастерил ночное укрытие и подозвал Йозефа. На немецком предложил сесть здесь: он же уляжется напротив, чтобы контролировать обстановку. Аксинья была немногословной, и вполне понятно почему: встретить фашиста, к тому же живого, не пытавшегося на неё сразу же напасть или убить, было для неё смерти подобно. Однако его покладистость спокойствия всё равно не приносила. Он являлся угрозой для Андрея, потому что запудрил ему мозги. Стал опасностью для размеренной жизни их лагеря, ведь неизвестно, где он был подобран и сколько времени они знакомы. Немец в любой момент мог сбежать, оставив Логанова и позже вернувшись со своей сворой. Медлить тоже было опасно. — Ложись уже, женщина, — умиротворенно произнёс Андрей и прикрыл веки, слушая всевозможные шорохи. Аксинья и глаз не сомкнула.

* * *

Руки её дрожали, пистолет громко трепыхался в руках, на лице и теле выступил сильный пот, скатывавшийся каплями вниз. Оружие направлено на спящего Этингера: он лежал, закинув руку за голову. Она колебалась, ведь знала, что если Андрей взял его с собой в дорогу, то, быть может, немец ему страсть как важен. Но она не могла с этим смириться. Принять подобные обстоятельства — значило продать себя этим отвратительным завоевателям! А она так не могла, даже если главный зачинщик всего этого сам Логанов. Партизан, которого она знала и любила, не мог сию же минуту встретить некоего юношу, пуститься с ним в бега (а в этом, скорее всего, заключалась цель его поездки), а потом ещё и предъявлять ей претензии и недовольства. Кто этот фашист таков, чтобы его так яро оправдывать? Что за особенный товарищ?! Он казался даже более близким, чем Артём, лучший друг партизана Андрея. И почему она только раньше об этом не предупредила Винокурова? Сейчас он ни о чём не ведает и готов принять Логанова с этой петлей на шее, коим и является этот спящий фриц. Она понимала, что немец не породил эту систему, но он её продукт. Поэтому спорила с самой собой, думая, как лучше сейчас поступить. Партизанка проверяла, насколько крепко спал Андрей. Раньше времени он не проснётся наверняка: его дыхание было глубоким и ровным, словно он давно видел десятый сон. Немец тоже не просыпался, возможно, его дрёма в несколько раз крепче, чем у Андрея. — Что он в тебе нашёл, чего не было в Артёме или мне? — едко прошептала она, направляя пистолет в лоб немца. Передумала. Прицелилась в грудь в районе солнечного сплетения. Осталось только спустить курок, и её миссия будет окончена. Она не боялась умереть от рук Логанова: пусть лучше это сделает он, чем такой, как этот фашист, которого она ни во что не хотела ставить. Урчали совы, была слышна кукушка. Ветер, который трепал шевелюру деревьев. Готова ли она взять на себя ответственность и умыть руки по локоть в чьей-то крови? Почему же тогда колебалась? Нелегкое решение всегда даётся нелегко, особенно сейчас. Она ещё раз с печалью взглянула в сторону Логанова и поняла, что не сможет рисковать их безопасностью. Направила оружие. Послышался громкий возглас. Йозеф наконец проснулся.

* * *

Андрей крепко удерживал Аксинью за руки, не давая ей подняться. Та брыкалась, но вскоре перестала бороться: силы были явно не на её стороне. Остервенело смотрела прямо на партизана. — Ты в своём уме?! — А ты? — послышался её ответный выкрик. — Ты предатель! Если бы я его убила, то всё встало на свои места. — Если бы убила его, тебя бы уже среди живых не было, — выплюнул он и вытащил пистолет из её сжатых до побеления костяшек пальцев. Она попыталась перевернуться на бок, но Андрей не позволил: — Я знаю, что ты хочешь сказать. Думай, что душе угодно, Ксюша, — он брезгливо убрал от нее свои руки, имея главный компромат незавершенного убийства на своих руках. Она же начала изливать ему душу, медленно вставая и отряхивая одежду от земли и травы. — Я бы никогда в жизни не подумала, что наш предводитель поступит таким гадким предательским способом! Как ты мог, Андрей? Мы все считали тебя семьёй, родным человеком, но что ты в итоге делаешь? Продаешься им? Этому? — она указала на Йозефа, отчего тот вскинул брови. — Оставь его и возвращайся! Мы тебя ждём. Логанов потёр переносицу. Затем скрестил руки. — Если не найду способ его вернуть, то я покину вас, — произнёс он так уверенно, что Аксинья на мгновение вздрогнула. — Видимо, судьба у меня такая. — И ты готов вот так просто оставить весь отряд? — злилась она. — Нет, но как иначе? Твой вариант категорически мне не подходит. — Что в нём такого особенного? Он партизан? Спаситель? В конце концов, важный ли человек? — считала Ксения, загибая пальцы. — Нет, в нём нет никаких из этих качеств! А ты выбрал помощь немцу вместо Родины! Андрей оглянулся на Йозефа, робко стоявшего рядом с ним: тот повернул голову вбок, будто что-то внимательно разглядывая, хотя Андрей точно знал, что он догадывался о сути их пререканий. Хорошо, что он ничего из этого не понимал. — Отвела душу? Теперь уходи, если не хочешь, чтобы я сказал то, о чем пожалеешь. Слова, как колкий лёд, вырвались из его уст. Он не жалел выражений. Сейчас она могла либо понять, либо нет. И будет хорошо, если всё же поймёт. — Ну, как знаешь! Но я тебя не покину, каким бы ужасным человеком ты ни был, Андрей, — говорила она, прикладывая руку к сердцу. — Мне не нужны твои любезности, — до удивления равнодушно ответил он. Аксинья выдержала его холодный тон и продолжила: — Я всегда буду рядом, чтобы помочь встать тебе на истинный путь. — О помощи тебя здесь никто не просил, — партизан начал прохаживаться, проминая под собой траву. — Хватит перебивать! Ты меня отсюда не выгонишь, совести не хватит, — финальные слова были озвучены. И Трофимова зрила в корень: Андрей не смог бы так поступить с ней, ведь, так или иначе, она помогала ему на протяжении всего их пути. И с её стороны было действительно настоящим подвигом оставаться здесь, зная, как сильно недолюбливал её притязания Андрей. Впрочем, она вскоре успокоилась. — Его я не приму. Так и знай. Гнусная атмосфера наконец рассеялась, и все со спокойствием выдохнули. Трофимова по-прежнему с неприязнью поглядывала на Йозефа, не обращавшего на неё ровным счетом никакого внимания. Немец отошёл к палатке. Санитарка теперь сидела неподалёку от него, облокачиваясь спиной о дерево. Рука ее стучала по выпрямленной ноге с потёртыми галифе. Думы были несладкие, скорее противно-горькими, плавно переходившими в безнадёжные. Медленно присев на холодную землю и поджав ноги к груди, немец стал трепетно дожидаться Андрея. Тот отошёл, но сказал, что скоро вернётся, так как надо перебинтоваться. В компании с русской было неуютно: он рационально считал, что, скорее всего, она просто его прикончит, как только они станут ближе, а сама загребёт в охапку Андрея и попытается уговорить вернуться. Слипались веки, пробивало на зев, а после него — на слёзы. Этингер старался смотреть прямо в огонь, но с каждым морганием картинка становилась расплывчатее и плавнее, словно её окутали дымкой: он задремал.

* * *

Андрей вернулся, когда Йозеф уже спал. Лежал он спокойно, изредка вздыхая. Аксинье сон не шёл ни в один глаз, поэтому она безвольно смотрела на свои руки в старых шрамах. — Пришёл, наконец? Он, — Трофимова кивнула в сторону немца, — уже дрыхнет вовсю. Неужто не боится? — тон её голоса совсем безразличный: обиделась. Андрей подбоченился. — А тебе не всё равно? — Не всё равно, — выдохнула она. Андрей был совсем рядом. Больно ей было от него и от того, как он поступил с ней. Это резало, как серпом по шее. — Значит пора перестать обращать на него внимание. Лучше расскажи, что случилось в лагере. На самом деле. Она рассмеялась. Потом с иронией добавила: — От тебя ничего не утаить… Тогда на нас действительно напали, но я отстала от группы. Тёма предупреждал, что ты должен сюда добраться, дабы отряд встретить. Поняла, что дождаться нужно. Мне казалось, что ты примешь меня более радушно. Каково было моё удивление, когда рядом с тобой обнаружился… он, — на последнем слове она состроила недовольную гримасу. — Это единственное, о чём ты сейчас переживаешь? — Логанов уселся на траву: дым пошёл в его сторону. Партизан решил отвернуться. — Честно говоря, в тот момент я и представить не могла, что передо мной окажешься ты. Мой поступок тоже можно понять. — Нельзя, — проговорил он с едкой неприязнью. — А попади ты в кого? Она потупилась. Сжала губы в тонкую белую линию, закусила. — Зря ты считаешь, что он другой. К ночи привычные ночные звуки будто стали громче: стрекотание сверчков, ветер, шевеливший сучья и листья. Один раз им показалось, что где-то вдалеке завыл зверь, но они смахнули это на плод богатого воображения. Затем фыркнула кобыла, наклоняясь над сухой травой. Аксинья больше не стала донимать его с разговорами. Андрей наверняка продолжит трель о немце, а о нём ей говорить совсем не хотелось. Вскоре она засопела, склонив голову набок и сложив руки на животе. Логанов подошёл к немцу и присел на корточки, трогая его за плечо. Тот сначала недовольно буркнул, но затем приподнялся, ведомый одним вопросом: зачем его разбудили? — Я хочу показать тебе кое-что, — произнёс Андрей. Казалось, что глаза его горели от предвкушения. Этингер встал и последовал за партизаном вглубь леса, сонно потягиваясь.

* * *

Мелкие кустарники сменились деревьями, а шевелюра карликовых деревьев — ветками более рослых. Йозеф шёл вслед за Андреем, не понимая, что тот хотел показать. В нём проснулось неудовлетворённое любопытство, потому что, вспоминая, как несколько минут назад Логанов радовался этому событию, как ребёнок, Йозеф не мог не подумать, что его ждёт нечто удивительное. Издали показались светящиеся точки. Настолько маленькие, что поначалу их можно было и вовсе не заметить. Но чем ближе они подходили, тем крупнее они становились, вытягиваясь в размерах. На небе сияли звёзды, а снизу их влёк не менее яркий великолепный свет. Полянка, на которую они вышли, пестрила множеством светлячков. И так было очаровательно, так красиво, что от изумления Йозеф приоткрыл рот. Он никогда не видел чего-то подобного. Осветилось даже лицо Андрея, умиротворенное и довольное, когда он повернулся к Йозефу. Он осторожно шагнул через тёмные просветы между светлячками и аккуратно опустился на мягкую траву. Йозеф последовал его примеру и через минуту сидел уже рядом с ним. Он не силился поднять глаза на объект своего вожделения. — Это ты хотел мне показать? — спросил Этингер не без удивления. — Именно. Я набрёл на него буквально час назад и решил, что кто-то ещё должен это увидеть. — Почему ты позвал меня, а не Аксинью? — выпалил Йозеф и в мыслях выругался за свой дрянной язык. — Отношения, которые нас связывают… Это не то, о чём можно подумать, — ответил он, не задумываясь, и отвернулся, словно что-то вдруг очень заинтересовало его. Прозвучал тихий вопрос: — Что же тогда связывает нас? Андрей снова обернулся: немец сидел напротив него, держа одну руку на согнутом колене. Он был растерян и, кажется, слегка взволнован. — Приблизься ко мне, — попросил Логанов. И Йозеф, несмотря на страх, неожиданно поселившийся в нем, опёрся на руки и выполнил сказанное. Сбилось дыхание, стало трудно размышлять о чём-то сложном. Андрей поднял его за подбородок и медленно поцеловал. Этингер ответил на это любовное проявление; сердце отдавалось в горле от лёгкого волнения, перемешанного с томным ожиданием. Одна рука Йозефа опустилась на грудь партизана. Он старался вдохнуть его запах, почувствовать пряди на своих пальцах. Поцелуи стали беззастенчивее. Этингер чувствовал, как ускользает нотка главенства с его стороны и плавно передаётся Андрею. Немец быстро оказался снизу, ощущая, как пальцы партизана нежно проходят от живота до груди. Он испустил тихий вздох, закрывая глаза. Если бы Андрей спросил внутренний голос, правильно ли он поступил, то он незамедлительно ответил, что он сейчас творил. И сказал бы это с ярым отвращением и непринятием. Андрей моментально отодвинулся, с изумлением озираясь по сторонам. — Что-то не так? — шёпотом спросил Йозеф. — Не тяготи, давай лучше возвращаться в лагерь. Этингер понял, что с Андреем снова сделалось что-то неладное. Это прекрасно отображало его напуганное лицо и движения, которыми он пытался закрыться от всего мира. Андрей же не понимал, что только что вытворил. Поддался порывистому сиюминутному желанию и не смог вовремя остановиться. Ведь такое необходимо не только пресекать, но и наказывать. Проблема состояла исключительно в том, что при Йозефе невозможно было погрузиться в себя, подумать о насущном, о прошлом. Он будто всё время мешал ему пребывать в грёзах и всячески выводил из привычного равновесия. Вернулись они быстро, практически не переговариваясь между собой. Андрей сел подле Аксиньи, а Йозеф прилег у палатки, заснув сразу, как его голова коснулась тёплых рук.

* * *

Утром Андрей понял, что его схватила паническая атака. Стало трудно дышать, создалось неимоверное ощущение, будто бы он скоро умрёт: невероятно задрожали руки. Немец и партизанка всё ещё спали. Он попытался причинить себе боль, но тело отказывалось слушаться. Вероятно, вчерашние переживания отразились на нём сегодняшним приступом. Спустя несколько минут всё же отлегло. Иногда хотелось испытать боль, потому что она притупляла сознание, останавливала паническую дрожь. Даже дыхание замедлялось и успокаивалось. В такие моменты Андрей дышал полной грудью и смотрел вверх, словно пытаясь прийти в себя. Зачастую тело отказывалось ему подчиняться, но если получалось приложить что-то острое или горячее к коже, то действовала такая мера крайне отрезвляюще. Вскоре проснулась Аксинья, затем Андрей разбудил Йозефа. Было необходимо отправляться в путь. Продукты захватила и Трофимова, но их явно бы не хватило и на три дня. Логанов рассчитал оставшиеся запасы и разделил между ними тремя так, чтобы каждому досталась равная доля. — Они наверняка пробиваются на северо-восток, куда как раз направляемся и мы. Как себя стоит вести в случае, если вдруг встретимся с этими… гадами? — нервно поинтересовалась Аксинья, разминая тело в утренней гимнастике. Андрей отвёл взгляд в сторону Йозефа, который готовил обед. День был душный, жаркий, как перед дождём. — Будем бить. Но тихо, — ответил тот смиренно, принимая как факт. — Будут двое — стреляй в обоих. Главное, чтобы ты увидела их раньше, чем они тебя. Следи по запаху да слушай звуки. И тогда действительно показалось, будто бы чем-то запахло, да таким горьким и едким, что хотелось зажать нос, лишь бы не ощущать это в своих ноздрях. — Чувствуешь? — спросил он. — Гарью несёт. Явно что-то жгут. Йозеф также поднял голову и повернул её в сторону исходящего запаха. Что-то пробормотал, затем отвернулся обратно и разлил похлебку по рецепту Андрея в жестяные миски. Даже Аксинья поблагодарила его за готовку, хотя особо не значилась за такими занятиями. Когда с трапезой было покончено, Андрей поторопил Йозефа, так как нужно было направляться в место, откуда они учуяли запах. — Вдруг это не леса? — спросил он. Логанов ухмыльнулся. — Уважаемый Этингер, это и не леса. Что-то нещадно палят. Даже нос непроизвольно морщится. Ёкнуло что-то внутри. На мгновение смутное предположение пришло ему в голову, но он так и не решился его озвучить. Нервов на всех и так уже не хватало.

* * *

Андрей долгое время разговаривал с Аксиньей, иногда смеялся с чего-то, но часто высказывал какие-то тревожные для него мысли, — так, по крайней мере, заключил Йозеф. На самом деле Логанов обсуждал планы относительно отбившегося отряда, предлагал инструкции и даже пару раз упоминал некоего Быкова. Рассказ его был интересным, ведь Трофимова ахала и охала, когда он заканчивал монолог. Скорее всего, в её голове не смогло уложиться нечто важное, о чем ей сообщил партизан. Ему было не менее беспокойно, чем Логанову. Немец понимал, что здесь он один и помогать ему некому. Однако в подчинении Андрея находилось множество беззащитных людей, которые целиком и полностью зависели от своего руководителя. И каково им сейчас, не имея такой ценной поддержки, Йозеф не представлял. — Мы отрезаны от новостей, и сука, ничего живого вокруг, кроме этой глуши, — с досадой бросил Андрей, нетерпеливо оглядывая пространство вокруг себя. Аксинья цокнула языком, то ли от недовольства, то ли от чего другого. — Что на фронте? Уже практически конец июля, а мы здесь неделю пробираемся сквозь заросли. — Не знаю, — неудовлетворённо выдала она. — Нет ни радио, ни людей. Уже скучаю по Тёминым рассказам. Логанов почувствовал новый укол совести и сжал челюсть. Он решился напомнить: — Он приглашал тебя прогуляться с ним, почему не получилось? — Не понравилось, — пожала она плечами. Болотная грязь хлюпала под их сапогами: Ксении повезло меньше: она шла в обмотках. Звенела посуда в вещмешках, патронная сумка болталась через плечо, автомат метался из стороны в сторону. — Жаль. Трофимова обернулась к нему, продолжая идти вперёд. — Всё хорошо, Андрей. Спасибо за беспокойство. Логанов не понял, иронизировала она или правда благодарила его за помощь, но всерьёз слова не воспринял. Неожиданно она согнулась, притрагиваясь к груди, громко задышала. Логанов подбежал к ней и предложил помощь, на что та отказалась, сославшись на то, что от недоедания разболелся живот. — Не нужно. Всё в порядке. Йозеф шёл позади в качестве дозорного. Рядом вёл лошадь, часто фыркавшую в пустоту. Немец не мог не смотреть на впереди идущих Андрея и Аксинью и не испытывать ревность. Единственное, что он мог делать, — это с толикой зависти наблюдать за их разговором. Вчера он снова ему отказал, а сегодня уже ворковал с другой. Он не мог ответить ясно, питал ли Андрей какие-то любовные чувства к этой партизанке, так как было заметно, что он часто над ней подтрунивал. Так и хотелось себе сказать: «Знал, на что шёл. Вот и получай, что заслужил. Смотри, на кого глаз положил». Что же касается их взаимоотношений, то Андрей был готов пойти на предательство ради Йозефа. Что ещё более странное, так это то, что партизан часто проявлял и нежность, несвойственную ему за всё время их общения. Пару раз эти ласковые действия со стороны Андрея происходили во время близости, но только и всего. Стоило ли говорить, что она всего лишь женщина, а Логанов — мужчина, который любит женщин? Этингер прикусил нижнюю губу и провёл рукой по отросшим волосам. Ранее похожие на пенёк, они отросли ещё на пару сантиметров, и он был крайне этому рад. До войны он ходил с прекрасной причёской, слегка зализанной по бокам. Укладывал как придётся, геля под рукой иногда не находилось, поэтому часто в качестве укладки использовал обычную воду. — Запах стал ощутимее. Необходимо как можно быстрее добраться туда, — скомандовал Андрей и даже откашлялся, потому что гарь действительно пахла мерзко и более отчётливо, чем раньше. Впереди показался черный столп дыма, возвышавшийся над деревьями. — А если фашисты? — спрашивала Аксинья, ускорив шаг, чаще проваливаясь в болото и ругая всё то, на чём свет стоял. — Притаимся. Чутьё подсказывает, что нет их тут уже, — говорил Логанов себе под нос. Йозеф же был ближе к точке зрения Аксиньи. Он не понимал ни капли из того, о чём они говорили, но понимал, что немцы могут находиться где угодно. — Йозеф, иди прямо за нами и оглядывайся. Оружие у тебя есть. И береги кобылку. — Andrej, ты ведь до сих пор не совсем здоров. — Проживу как-нибудь, лучше делом займись, — отрешённо произнес Логанов. Немец кивнул, достал небольшой пистолет, снял предохранитель и начал осматриваться. Попусту стрелять надобности не возникало, да и опасно оно было, ведь неизвестно, где скрывался враг. Предательское ружье могло оказаться с любой стороны и стать поражающим фактором. Как бы то ни было, но настоящим врагом Йозеф считал именно себя, и от этих мыслей становилось очень несладко. Андрей и Аксинья находились в полной боевой готовности, собираясь в любой момент напасть на немцев. Руки, которые когда-то не смогли убить нацистскую гниду, теперь смогут это сделать. Он сможет защитить тех, кто находится рядом с ним. Эту заносчивую Аксинью и Йозефа, к которому он испытывает самые противоречивые чувства. Молчание. Слышался только треск горелых поленьев. Иногда птицы кружили в вышине. И вдалеке Андрей шёл так тихо, что слышно одну Трофимову рядом: она неуклюже проваливалась в возникающие перед ней препятствия. Когда дым стал таким густым, что было затруднительно смотреть дальше, они решили свернуть с дороги. Но наткнулись не на нацистов, а на погоревшую деревню. Судя по всему, кто-то прошёлся здесь всего лишь несколько часов назад, ведь некоторые дома до сих пор только догорали. — Держитесь рядом! — скомандовал партизан. И даже Йозеф по наитию понял, что от него требуется. Он всё так же продолжил следить за левой стороной, в то время как Трофимова сосредоточилась на правой, а также на только что пройденном маршруте. Впереди стоял высокий двухуровневый курень с единственным проемом, таким ветхим, что, казалось, его скоро унесёт попутным ветром. Пахло горьким и чем-то настолько отвратительным, что хотелось избавиться от пищи, съеденной накануне. Йозеф почувствовал, как тошнота подкатывает к горлу, Аксинья также ощутила у себя невероятную дурноту. — Среди нас нет сапёров, так что глядите в оба. Если подорвемся, по кусочкам некому собирать будет. Когда Андрей продублировал сообщение для Йозефа, ему стало настолько тревожно, что захотелось всё бросить и сбежать. Но он сдержал этот сиюминутный порыв и продолжил идти вслед за Андреем. Перед ними представало опустелое поселение, полностью выгоревшее и оставившее после себя абсолютную пустоту. В центре из ямы, словно бы от разорвавшегося снаряда, шёл дымок. Андрей прошёл вперёд, оставив двух спутников позади, поднимая руку в знак того, что им не стоило идти дальше. Те остановились в нерешительности, не зная, что им делать. Логанов подошёл к яме и почувствовал, как навернулась тошнота. Он понял, что это был за отвратительный запах: жестом подозвал Аксинью и Йозефа. Трофимова тотчас отбежала в сторону изливать содержимое желудка, в то время как Йозеф чуть не упал в обморок: настолько перед ним заплясали тени. Андрей вовремя поддержал его. — Не думаю, что тебе стоит на такое смотреть. Отвернись, — шептал он ему, прижимая к себе и отводя в сторону. Когда Трофимова вернулась, в её глазах блестели слезы. — Как у них совесть посмела такое совершить?! — А у них она разве есть? — тихо спросил Андрей. — В войне всё обесчеловечивается. И вот уже не ты наблюдаешь, как кто-то кого-то убивает, а сам совершаешь это. — Ты говоришь ужасные вещи, — захныкала она от жалости. — Не жалей мёртвых. Им это уже не нужно. Не пощадили даже детей: Андрей больше не хотел туда смотреть. — Этот фриц такой же! Один из нелюдей, что способны на подобные зверства. Нельзя им доверять, Андрей. Ни за что в жизни! Она оглянулась на Этингера. Немец спрятал голову в руках, которые сложил на коленях. Пытался отдышаться, но ему было столь противно, что паника захватывала его в свои сети. — Да он на ногах стоять не может! Те, кто на такое способны, и бровью не поведут, сжигая людей. Она не нашла, что на это ответить. — Поверить не могу, что люди способны на такое зверство, — её губы дрожали, Аксинья тряслась, словно редкий лист с берёзы, попавший на бесчинствующий северный ветер. Руки вытирали льющиеся слёзы бессилия. — Не впервой видишь, но смотришь так, как будто никогда такого не было, — нерадостно проговорил он, снова оборачиваясь на Йозефа. Наверно, смотри Этингер на него прямо сейчас, то заметил, как сильно был напряжён Андрей. Казалось, что даже глаза его потемнели, став угольно-черными. — К такому невозможно привыкнуть. Он продолжил смотреть на эту яму, наспех зарытую землю и чьи-то конечности. Он отошёл подальше, за ним последовала и Аксинья.

* * *

Лошадь привязали к толстому суку, а сами расположились под широкими лапами сосны. Трофимова уже давно спала, полагаясь на патрульного в виде Андрея. Логанов часто изучал поведение Йозефа, но мог заметить лишь некую отстраненность и растерянность. — Хочешь поговорить? — предложил Андрей, беря его за руку. Тот поднял голову и придвинулся к партизану, опираясь на его плечо. Желудок до сих пор сводило в спазме. — Я борюсь со своими же, Andrej. Логанов оглядел сухую поляну, расстилавшуюся впереди. — Ты борешься с фашистами, а не со своими. Если хочешь освободить Родину, обрести спокойствие, то это действительно смелое решение. Йозеф смутился. — Нет у меня каких-то причин больше воевать. Я здесь лишь ради тебя. Заявление заставило замереть и Андрея. Он вскинул брови, обернулся к Йозефу; тот отпрянул, и взгляд его стал таким преданным, что партизан смутился. — На всё должна быть причина. Я не хочу быть ею, — не согласился Андрей. — Я бы умер там, — вдруг начал немец, разглядывая свои руки и поворачивая их к огоньку ладонями. — Я такой же, как они. И это чувство до сих пор не отпускает меня, потому что долгое время я находился среди них, слушал их разговоры и в итоге слился с ними в общую массу. В конце концов я вырос там, в одной из их школ… Я стал чувствовать себя не собой, а таким же нацистом. Ненависть ко мне оправдана. Знаешь, даже рёбра после той стычки по-прежнему болят. У красных потеряна семья, у них отняли всё. И жизни мне стоило лишиться именно в лагере. Йозеф замолчал. Ничего больше не хотелось. Андрей левой рукой приложил его голову к своему плечу. — Я хочу умереть, мне нет смысла жить, — говорил он. — Лучше уж убей меня. Всё равно у меня никого не осталось. Нехорошо стало после этих слов. Никогда ещё не возникало такого щемившего сердце чувства, хотя ему много раз перед смертью говорили подобное. Когда на плечо облокачивался юнец, призванный на войну убивать, то становилось не по себе. Беспокойнее становилось от того, что он не один. Со всех сторон мужчин выводят, как на римский полигон, сражаться со львами и пантерами. — Я не буду этого делать, — резко отрезвил его Андрей. — Расскажи, что произошло с твоей семьёй? Йозеф устало вздохнул. — Погибли. Несмотря на искреннее любопытство, Логанов не стал допытываться дальше. Что-то глодало немца, и наверняка он хотел бы об этом поведать, но некое обстоятельство сдерживало его. Только что это было за обстоятельство? — Кто-то сейчас жив из твоей семьи? Йозеф ответил не сразу, держась пальцами за предплечье партизана. — Брат. Бернхард. Андрей, если он нас найдёт, то верни меня без споров и моралей, прошу тебя, — умолял немец. — Он опасен? Йозеф ответил, что да. И тон, каким было сказано это «да», ему не понравился. Вероятно, высокая шишка в мире Гитлера. И занимает не менее важную позицию в Рейхстаге. — Как думаешь, он сейчас на войне? — спросил Андрей сухо. — Обязательно. Я уверен, что Гестапо передавал ему информацию о пленниках. И он увидел меня в этих списках. Может, уже пересёк границу, — Йозеф говорил тихо, но вкрадчиво, так, чтобы это мог слышать только партизан. Андрей обвил рукою его талию. — Ты его боишься? — Боюсь последствий для тебя. Мне-то он не страшен. Ночь была тихая, догорал их самодельный маленький костер. — Я потушу огонь, а ты ложись, Андрей, — сказал Йозеф, беря на себя все хозяйственные обязанности. Начинало светать. Усталость давала о себе знать: очень хотелось спать. В это время Андрей уже дремал. Едва тёплые пальцы Этингера коснулись его щеки, затем взвились вверх по вискам, и вот он уже крутил прядку. Прекрасное лицо Андрея нахмурилось, и Йозеф убрал руку, укладываясь подальше от всех. Ему не хотелось, чтобы Аксинья нашла лишний повод придраться к Андрею. Этингер и так уже наломал дров. К удивлению, ему стало легче. Даже несколько приятно на душе. Наверно, потому что Логанов его понял.

* * *

Единственное, о чем Йозеф знал, — это то, что захватывался Ростов-на-Дону. Об этом ему проговорился Андрей, когда они шли вместе добывать дичь. Водилось её, конечно, очень мало, и наверняка они потеряли несколько килограмм, пытаясь вернуться к цивилизованной жизни, однако это меньшее, что сейчас заботило путников. А спустя ещё день Ксения постригла волосы, попросив о помощи Андрея. Он ужасно обращался с ножницами, но Йозефу задачу побыть цирюльником она бы ни за что не доверила. Логанов считал короткую стрижку верным решением, так как бушевала эпидемия вшей, и никому их заиметь не хотелось. Что ещё хуже, так это дизентерия, от которой люди дохли, как мухи. Волосы Ксения пошла закапывать сама, крайне огорченная этим обстоятельством. — Иногда мне кажется, что ты всё-таки не сталкивался с войной, Йозеф, — говорил Андрей. Двадцать четыре часа в сутки они были вместе. И Логанов действительно раскрепостился. Возможно, партизан до сих пор чувствовал неприязнь и отвращение, но, вспоминая первые недели их знакомства, немец замечал в действиях Андрея больше мягкости. Но, может, ему это просто казалось? — Сталкивался, но у меня напрочь отшибло память, — отвечал тот тоскливо. — С одной стороны мне бы хотелось помнить об этом опыте. С другой, — хорошо, что я всё забыл. Гляди, оно и к лучшему. Андрей хоть и лукаво, но улыбнулся. Эти слова того стоили.

* * *

Ночь, очередная. И он снова сидел подле Андрея. Этингер признался ему в симпатии. Логанов был смущен, старался скрыть это под эгидой мнимой самоуверенности, однако быстро прокололся. Неожиданно Йозеф поднялся и побежал к реке, и Андрей бросился следом. Костёр догорал, его не видно за соснами. Река Большая находилась в десяти минутах ходьбы от их основного убежища, поэтому потеряться они никак не могли: лесок был редкий, оттого найти путь обратно они имели возможность в любом случае. Андрей шёл медленно, стараясь не нагонять Йозефа, и когда подошёл к речке, обнаружил его уже там. Одежда была кое-как скинута на берегу. — Отвернись, — попросил Логанов, и Этингер рассмеялся этой глупой просьбе. Вода была прохладная, но совсем не холодная. Скоро встанет солнце, разогреет её, и купаться в ней будет намного приятнее. Йозеф почувствовал, как на его плечах оказались горячие мужские руки. Он не обернулся, потому что знал, кто это. Однако кожа предательски покрылась дрожью, и он выдохнул. — Андрей… — прошептал он, обнажая шею. Мягкие губы Логанова прошлись по его мокрой коже, но так нежны были его поцелуи, что у Йозефа подкосились ноги. Руки партизана опустились ему на талию и прижала к своему телу. Этингер возбудился лишь от одного его прикосновения. Участилось дыхание, хотелось чаще говорить Логанову о своей любви. При очередном поцелуе у него закатились глаза. Он прикрыл веки, Андрей же дотронулся рукой до его сухих обветренных губ. Он упал ему в объятия, так как стоять было довольно трудно из-за возбуждения, при котором тело отказывалось слушаться. — Ты ведь не уйдёшь? — спрашивал немец. — Нет. Этого краткого «нет», особенно из уст немногословного Андрея было более, чем достаточно. Он не бросит и не уйдёт. Значит, точно останется рядом с ним. Они стояли почти у берега, поэтому Логанов мог в полной мере лицезреть, как выглядел Этингер без прикрас. На мгновение немцу стало стыдно, но при повторном прикосновении он и думать забыл о том, как смотрится для него. С мокрых волос капала вода, остужая разгоряченное тело. Руки Андрея были такими же горячими, возможно, даже горячее, чем он сам. — Продолжай, — просил Йозеф. Волна ненасытного удовольствия, затем приближение оргазма, кульминация, при которой появляются белые искры в глазах, а позже и окончание процесса. Сперма осталась на руке Андрея. Светало. Впрочем, их и так можно было увидеть, если бы кто-то вглядывался. — Андрей, ты не хочешь попробовать то, что я тебе делал? — Я не знаю, — ответил он, закрывая локтем лицо. Возможно, стеснялся, а может и пожалел, что согласился. Партизан лежал на песке и смотрел куда-то вверх. Йозеф наклонился к эрегированному члену, обхватывает губами, держась рукою, провел языком по головке. Логанов производёл слабый стон, в очередной раз закрыв лицо. К своему ужасу понял, что ему это нравится. Намного больше, чем с Аксиньей. Йозеф глотал так, будто уже не раз тренировался. И с каждым разом брал глубже. Логанов снова не удержался от стона, облокачиваясь на локти, голову поднял вверх, часто задышал. Кожа его была горячей от смущения и злости на себя за такую слабость. Но с этим он и признавал то, что делал немец, ему очень нравилось. Зажмурил глаза, свёл брови к переносице, дотронулся до своих бёдер, дрожавших от возбуждения. Затем нашёл рукою волосы Этингера, погладил и резко опустил его голову. Тот понял, что делать.

* * *

Вёшенский район, к которому они спешили, оставался практически единственным местом, до которого пока что не добрались немцы. И Андрей прекрасно это понимал. Он ожидал, что встретит там оставшиеся группы партизан, поскольку они были ограждены друг от друга внезапными нацистскими облавами. О новостях извне Логанов не был уведомлён, поэтому сетовал на то, что сейчас совершенно ничего не знал: его информационное поле пустовало. Аксинья то и дело отставала, жаловалась на что-то, однако все равно старалась идти так же быстро, как и они. Выглядела она крайне уставшей и обессиленной несмотря на то, что немец старался отдавать большую часть своего пайка именно ей. Та неохотно благодарила его, ела, но всё равно оставалась безучастной к событиям вокруг. По ночам Андрей и Йозеф уединялись подальше от ночлега Аксиньи. Обычно немец был придавлен к дереву, в то время как Андрей держал ногу в полусогнутом состоянии напротив его паха, впиваясь коленом в дерево. Логанов поднимал голову Этингера: целовал подбородок, властно прохаживался языком по мягким изгибам шеи, сжимал плечи до выразительной боли. Этингер получал неописуемое удовольствие этими ночами: он мог стонать, говорить непотребства, сдавленно дышать от яркого возбуждения, испытывать оргазм, прижимаясь своим телом к чужому, но такому родному. — Andrej… — часто шептал немец: серые глаза блестели, губы, произносившие его имя, были сухими и потресканными. Невыразительные, тонкие, но такие чувственные, что от них нельзя было отвести взгляд. Большим пальцем Андрей дотрагивался до них, и Йозеф прикрывал веки, выдыхая горячий воздух на его пальцы. Андрей жадно прохаживался руками по талии, животу, груди Этингера: очертания пальцев были хорошо заметны через тонкую гимнастерку. Ногтями спускался от лопаток, выпирающих сквозь кожу, до поясницы. Дрожь в тот момент бежала по телу Йозефа, и он просил не останавливаться. Йозеф приспускал зелёные галифе, проводил рукою по своему члену, вздыхал. В эти моменты он ощущал себя особенно умиротворенным, чувствуя физическую близость с Андреем, совершавшим развратные с ним действия, был благодарен тому, что южная ночь действительно тёмная. Логанов обычно не говорил: он вообще не произносил никаких слов. Не было ничего, связанного с «любовью» или «нежностью» — как будто бы совершал все действия по наитию и не желал слушать что-либо в ответ. Йозеф вставал в положение непонятого любовника, с которым делают всё, что хотят, а потом бросают на произвол судьбы. Тем не менее раньше Андрей не позволил бы и рядом стоять, а сейчас словно пытался наверстать упущенное. Он позволял себя касаться, иногда принимал во внимание желания партнёра, но отстранялся сердцем: и это было видно Этингеру. Немец не задавал вопросов, потому что считал, что Андрей сам должен преодолеть этот этап. Возможно, ему неприятно, возможно, стыдно, а может он пытался понять, правильно ли всё то, что он делал. Впрочем, это уже неважно. Главное, что сейчас он был здесь, рядом.

* * *

— Осталось пару часов, — подгонял партизан. — Скоро доберёмся до цивилизации. Мозоли, наверно, появились уже у каждого. Форма тоже была неудобная, у Аксиньи и вовсе большая по размеру: поясом она подгоняла свою одежду под очертания фигуры, чтобы она не спадала, ведь нацелена была явно на мужское тело. Йозеф устал вечно бродить по болотам и степям, то проваливаясь то в лужи, то наступая на сухие ветки, больно хлеставшие по ногам. Эти чувства были знакомы каждому. Кровавые мозоли, которые они заживляли мазями Аксиньи, также были следствием их бесконечных шествий. На третий день закончились все припасы Трофимовой: тогда команда стала искать южные абрикосы, варить кислые яблоки и фильтровать воду из речек. Мясом занимался Йозеф, так как был единственным, кто мог поймать ушастого или хвостатого. В один день он пришёл в крови: оказалось, зарубил подросшего кабана. — Порося будет просто прекрасная, — говорила Трофимова, хлопая в ладоши. — Наедимся вдоволь. Йозеф тем временем пребывал в печали: последнее, чем он хотел заниматься, это причинять вред животным. Да и руки его теперь в невинно убиенной крови. Как и вся его одежда. — Пойду умоюсь, — с долей разочарования в голосе произнёс он и указательным и средним пальцами отодвинул от кожи ткань, чтобы ещё раз удостовериться в том, что там действительно кровь. — Речка неподалёку, — сухо отметил Андрей и начал разделывать кабана, в то время как Аксинья — резать уже отданное ей мясо на куски. Вода была близко: несколько десятков метров, и вот он уже стоял на песчаном пологом берегу, где раскинулась речка. Йозеф снял верхнюю одежду и бросил в воду. Из вещмешка с предметами личной гигиены достал терпкое неприятно пахнущее мыло и стал драить бельё, стараясь не дышать носом. Кровавая пена растворялась в этой речке и мчалась дальше по течению. В холоде кровь вымывалась лучше, это уже аксиома. Пахло металлическим, и от этого появлялся ком в горле, но Йозеф продолжал тереть грязную одежду. Сняв галифе, почувствовал, что ему стало холоднее. Затея стоять в нижнем белье куда глупее, чем могла показаться на первый взгляд: кожа дрожала от западного ветра, к тому же теперь более ощутимого. Немец услышал хруст листвы за спиной и, обернувшись, заметил Андрея с бельём в руках. — Держи, — Этингер поймал незамысловатую одежду и убедился в том, что подготовлена она была именно ему. — Спасибо, Андрей. — Не за что, — пожал тот плечами и отправился обратно, позвав его с собой. — Я иду, — крикнул вслед Йозеф, но Логанов уже скрылся из поля зрения.

* * *

— Кто таковые будете? — спросил патрульный, прицеливаясь из ППС прямо в лицо Логанову. Тот сохранял хладнокровное спокойствие. Партизан полез в вещмешок и достал документы всех находящихся, в том числе и немецкий паспорт Йозефа. Второй патрульный немедленно принял документы, пристально вчитываясь в аккуратные строчные надписи. — Немец вам зачем? Велено каждого сразу убивать без допроса. — Кем велено? — встряла Трофимова, скрещивая руки на груди. — С бабами диалог не веду, — ответил патрульный, облизывая палец и переворачивая страницу. Андрей повторил её вопрос. Мужчина неохотно поднял взгляд, встречаясь с тем самым безразличным Андреем, который был привычен для всех военнопленных немцев в лагере. — Приказ свыше дали. Не в курсе, партизан? — Зовут тебя как? — Неважно это, — ядом плюнул патрульный. — А ты кем будешь-то, а? — Твоим начальником, идиот. Только в отряд вступил, раз в лицо меня не знаешь? Терпению Андрея не было предела. Он нагло ухмылялся, зная, что это приведёт партизан в бешенство и заставит их сию же минуту извиниться. — Так значит не поддельный паспортишко? Они не могли найти нужных слов перед руководителем, чтобы оправдаться. Только рты открывали, словно вымученные рыбы на берегу. — Есть вопросы? — Немец откуда? — Военнопленный он. Пойман во время нашего передвижения с Трофимовой. Она подтвердила. Йозеф перестал дышать. Наверняка речь шла как раз о нём. Но что они скажут? Он ведь типичный немец-оккупант. Хоть и связали его – но всё равно не поверят. — После нападения на наш отряд я нашла этого немца. Он не говорливый. Хотели проверить его в камере допроса, потому что фриц знает куда больше известного. Будем рады, если нам предоставится такая возможность. Патрульные молчали. Лишь неловко порекомендовали разобраться с этим с Винокуровым, так как он временный начальник.  Партизаны отошли, пропуская незваных гостей вперёд. Ещё долго глядели вслед, стараясь понять, уж не пошутили ли они насчёт немца или правда серьёзны. Санитары сразу встретили новоприбывших и отвели Аксинью в медицинский полевой пункт. Андрей от госпитализации отказался, отрезав, что предпочтёт изначально решить вопрос с временным начальством и позже приступит к своей основной работе. Этингер ничего не говорил: он боялся, что если скажет хоть слово, то будет тотчас убит. Хоть и одет он был как партизан, да и видом напоминал скорее советского гражданина, но своим существом всё равно являл обычного немца. Прикусил губу: когда боль стала невыносимой, отпустил. Андрей шёл впереди и не видел никого, кроме себя, а Йозеф примечал любопытные взгляды остальных вокруг. Из блиндажей, дзотов и хибарок глядели на них разные пары глаз: где-то зданьица освещались, где-то тонули в кромешной темноте. Сердце трепыхалось от паники. В центре лагеря вниз уходила одинокая лесенка из деревянных необработанных досок. Это был один из множества блиндажей. На нем временно развевался флаг СССР. — Идёшь со мной, Йозеф, — неукоснительно отрезал Андрей. Он спустился вниз, но прежде чем открыть дверь, одним движением перерезал ткань, сжимающую запястья Йозефа. Затем Логанов зашел и растворился в этом свете. Его примеру последовал и Йозеф. В блиндаже уже одиноко сидел молодой парень средних лет с темно-русыми волосами и голубыми глазами. Лицо его наверняка было бы молодым и жизнерадостным, если бы не лик войны, отразившийся на нем. Военная форма была с погонами, отличительными знаками: неужели он важный человек? Йозеф подумал именно так. Как только он увидал Андрея, то сразу вскочил с насиженного места, крикнул что-то на русском и полез обниматься. Ростом он был выше Андрея, потому Йозеф тонул перед ним. — Неужто вернулся? Я хотел было сообщить тебе о предстоящей облаве, но ты никак не объявлялся. Мы и Аксинью из виду потеряли. Она же с тобой, да? Логанов кивнул. Артём вернулся к месту, придавив руки к столу, и продолжил расспросы. Болтали и о быте партизан, и о том, каково ему пришлось, о захвате Ростова и Сталинградской битве. — Это он? — неожиданно перевёл тему Винокуров и окинул немца оценивающим взглядом: он весь сжался под пристальным вниманием помощника руководителя штаба. — Да, это он. — Значит, не послушался ты меня, да? Подойди, немец, — вдруг сказал Артём Йозефу и поманил к себе рукой. Он мгновенно встал рядом с Андреем, стараясь держаться беспечно, даже голову приподнял вверх. Винокуров осматривал его сверху-вниз, и до того Йозеф ощутил себя неуютно, что захотел исчезнуть прямо сейчас. Его не волновало, что с ним будет, ему хотелось, чтобы этот осмотр поскорее закончился. — Извини меня, Андрей. Я ведь предупреждал. Нам нельзя здесь держать военнопленных, — сочувствующе выдал Винокуров. — Нужно разобраться прямо здесь и сейчас. Я пока приготовлю пистолет, а ты достань веревки…