Партизанская тайна

— Ты никуда не поедешь! Я не хочу терять своих сыновей в этой ужасной войне! — её голос задрожал и сорвался на отчаянный крик. Слёзы покатились по полноватому и слегка угловатому лицу. Она вытерла их узорным платком, громко всхлипывая. — Я уже всё решил, — угрюмо прервал Андрей, выдерживая её испуганный взгляд. В этот момент она была самым уязвимым человеком в этой квартире, ведь мама всегда должна быть под защитой своих детей. Он винил себя в том, что не сможет обеспечить ей должную безопасность. В конце концов, отец уже немолод, а Анисья оканчивала девятый класс, готовясь поступать в колледж. Ей уж точно далеко не до матери. — Останься… До нас не дойдёт эта война, — использовала она главный аргумент. Логанов нервно начал кусать губы. — Не могу я сидеть сложа руки. Райвоенкомат уже ждет меня. Женщина снова закричала, утирая лицо: — Ты не ведаешь что творишь, Андрей! Убьют тебя немцы, не понаслышке я это знаю! Он резко остановил её. — Антон уже поехал на фронт. И я тоже собираюсь. — Одного поля ягоды, — Логанова села на стул и опустила голову, разгладив складки на платье. Снова пустилась отговаривать от безумной затеи, используя в ход любые аргументы, которые могла придумать. Он держался стойко, не давая ей сказать больше нужного. Андрей был уверен, что эта война ему жизненно необходима. Он хотел перебить фашистских сволочей, чтобы помочь другим страдающим, оказавшимся в трудной жизненной ситуации, когда над ними нависал Вермахт, а они чувствовали себя беспомощными пред таким мощным классовым врагом. Немцы наступили чуть больше недели назад. Ежедневно на улицах Андрей видел спешку и суету. Толпы сновали по универмагам, разбирая последние продукты, попрошайки увереннее просили милостыню, а остальная часть населения занялась вопросами тыла. Тем не менее большинство всё же предпочитало отсиживаться по домам, изредка выходя в свет. Добровольцы рыли противотанковые рвы и окопы, готовили мешки с песком для защиты от пуль, записывались в партизаны. Логанов им завидовал, так как они были уверены в своей цели, знали, на что шли, рисковали и всё равно продолжали свою деятельность. А он прятался в квартире под пёстрой юбкой матери и ждал того, что будет дальше, каждый день с тревогой прослушивая радиосводку. — Я не переживу, если вы оба погибнете… Как нам тогда жить дальше? — обреченно спрашивала она. Немного присмирела, но по-прежнему чувствовалась нотка стали в её беззвучном голосе. Андрей был непреклонен. — Я всё равно еду. — Значит, собирайся, — сдалась она. Гостиная была просторная, окна выходили на одну из улиц Горького. Стены были выкрашены в бледновато-мятный, паркет лакированный, настолько гладкий, что по нему скользил палец с характерным скрипом, а в носках можно и вовсе упасть. По углам висели настенные цветы: их темно-зелёные листья нежно окутывали холодный радиатор и семейные портреты. Комната полна мебели: в середине диван с подушками, наволочки, которые бережно шила мама; напротив дивана маленький столик, на котором стояло старое выключенное радио. Стулья и стол расположились в другом углу комнаты, где сейчас и сидела женщина, нервно перебирая складки хлопкового платья. Окно настежь открыто, но ветер дул совсем тёплый, даже немного затхлый, а за окном зелено… Андрей подошёл к подоконнику и осмотрелся по сторонам, высунув голову. Прекрасно и красиво здесь, когда всё расцвело и дало цвет. Неужели он променяет это на холодные угрюмые леса? Логанов вздохнул так, чтобы мать не услышала. Бросил на неё прощающий взгляд и вышел. Она снова заплакала.

* * *

Скудный чемоданчик вскоре был готов. Не то, чтобы они жили богато, но и бедностью особо не отличались. Отец получил квартиру в порядке очереди за стаж работы, а мать навела здесь уют и порядок. Большую часть своей жизни он с братом и сестрой провели именно здесь. В первой комнате располагались отец с матерью. Во второй он и брат, а в третьей, как королева, жила одна сестра. И, кажется, этим фактом была очень довольна. Антон уехал в первый же день войны полевым хирургом на фронт. И с тех пор о его судьбе ничего не было известно, хотя мать каждые несколько дней без устали слала ему письма. Она ежедневно советовалась с отцом, который приходил раздражённый, но под конец их диалога становился разочарованным и крайне уставшим. Обычно он отмахивался рукой, говоря, что потом поговорит или потом поможет. А утром снова уходил на работу, вечером возвращаясь ещё более осунувшимся и усталым. — Мы теперь вместо судов будем производить танки, — как-то обсуждал он сплетни вместе с матерью за столом. Та понимающе кивала, допивая чай из кружки. Отец же не притронулся к еде, продолжая закрывать лицо руками из-за накопившейся усталости. Лишь ноги его стучали по кафелю, отдаваясь глухим эхом. Андрей стоял неподалёку, повернув голову в направлении кухни. Из ванной вышла и Анисья, немедленно прошептав: — Что ты делаешь? — Иди куда надо, не мешай мне. Чем накалённее становилась обстановка в стране, тем больше Андрей хотел покинуть родной дом. Атмосфера в нём невероятно тяготила, будто заставляла растечься лужей по этому скрипучему полу и навсегда остаться в позиции хаты с краю. Его эти мысли совсем не устраивали. Незадолго до отправления он явился в университет, чтобы сдать свой последний экзамен. Обстановка там была не менее напряжённая: студенты словно вымерли, повсюду сновали преподаватели с бумагами, а заведующие кафедрами заняты такой кипой дел, что на Андрея совершенно не нашлось времени. Наконец он отыскал Валерия Степановича, спешащего проставить печати на документы. — Андрей! Что вы тут забыли? — хмуро, но беззлобно поприветствовал его преподаватель. — Здравствуйте, Валерий Степанович, у меня есть к вам разговор. Мужчина остановился, поправляя листы бумаги и цепляя пенсне на свои глаза. — В чём дело? Андрей, подумав, ответил. — Я еду воевать за Отечество. По этой причине пришёл досрочно сдать экзамены, коли есть такая возможность. — Матерь божья… И надо оно вам? — пожилой преподаватель глубоко вздохнул, свёл мохнатые брови к переносице. По телу Логанова пробежала волна дрожи. В коридоре было действительно холодно. — Я уже всё решил, буду воевать, — с уверенностью произнес он. — Разочаруетесь вы в этом поприще. Я революцию застал, гражданскую войну, сомневаюсь, что и наступление немцев чище будет, — последние слова он произнёс шёпотом. — Удачи вам, товарищ Логанов. Вы у нас на кафедре самый смышлёный студент, уверен, что выберетесь из любой передряги. — Вы тоже будьте осторожнее, время сейчас неспокойное. Настала секундная заминка. Настрой Валерия Степановича его нисколько не порадовал. Казалось, что собеседник лишь укрепился в позиции, будто защищать никого не надо, ведь это итак заведомо гиблое и кровавое дело. — Только живым вернитесь, товарищ Логанов, — напутствовал преподаватель. — Обязательно! Прощайте, — быстро ответил он и ушёл, ёрзая руками от холода. В нем проснулась злость на тех, кто не разделил его амбиций и желаний. Это сложное и действительно опасное задание, но отчего же он должен не справиться? Разве сила духа может погубить? На выходе он столкнулся с однокурсницей, по совместительству первой любовью, которая училась в соседней группе. — Андрей! — удивлённо произнесла она, прикладывая руку к груди. — Вот так встреча: не думала, что именно тебя тут увижу. Хочешь поговорить внутри? Логанов отвёл взгляд, полный неприязни. — Лучше снаружи, пока истребители не разлетались. Или страшно, потому что ты девчонка и всего боишься? Та недовольно нахмурилась, развернулась: лёгкое платье её развеялось в воздухе, застучали каблучки, и вот она вышла в яркий уличный свет. Логанов последовал за ней, попутно испытывая желание уйти отсюда как можно скорее. Ему всегда казалось, что он влюблён в Веру. Вера — комсомолка пионерка, невероятно активная девушка, учившаяся только на отлично, волонтёрка класса, любившая общественную работу. В средней школе он смотрел на неё с обожанием, потому что верил, что она действительно отличалась от всех. Только позже он понял, что она ничем не лучше других девчонок, окружавших его, к тому же излишне самовлюбленная, и если узнать её получше, то в итоге окажется, что ещё и завистница. Ни помощь природе, ни пионерские лагеря с их красными галстуками и вечным строем, ни даже белое вкусное мороженое её никогда не радовали. Такие простые истины сломали, разбили вдребезги его детскую влюблённость, если таковая и имелась. Однако как-то они даже целовались, и в пьяном наслаждении в семнадцать лет дело чуть не дошло до близости, но он не смог. Разочарование для любого мужчины — это когда не можешь обеспечить женщине удовольствие в постели. И когда он, пьяный, всё это осознал, то немедленно сбежал, оставив Веру недоумевать: ведь она-то практически не пила в тот вечер и надеялась на большее. Всё торопила, пыталась раздеть. А пьяный разум отрицал это. Не вставало у него тогда, даже не набухало. Дело-дрянь. Голова раскалывалась, всё плыло перед глазами. И видел он её размазанной, словно смотрел сквозь прозрачный тюль. В тот момент Андрей понял, что ничего этого не хотел. Он остановился, убрал руки с её талии и понял, что пора уходить. С тех пор они не общались. Заканчивали школу, поступали на ту же специальность, но даже ни разу друг с другом за это время не объяснились. Андрей по-прежнему испытывал некое чувство вины за то, что сбежал, но он бы не смог тогда переломить себя. Она присела на лавочку, закинув ногу на ногу. — Что ты хотела обсудить? — спросил он, намеренно избегая её взгляда. — У меня есть к тебе просьба, — сразу приступила она к делу. Из дамской сумочки достала запечатанное письмо с написанным на нём именем, фамилией и взводом. — Передай моей подруге. На письме значилось: «Трофимова Аксинья Михайловна, 1 взвод мотострелковой роты при Константинове». Примерно представил, где могла сейчас находиться эта подруга. — Понял. Берусь, — сказал он и хотел было забрать конверт, но её рука вмиг была отдернута. — Погоди немного. Ничего не хочешь мне сказать? Андрей упер руки в боки. — Например? — Например, что ты уходишь на фронт, но ничего про это сейчас не сказал. Если бы не это обстоятельство, я бы ни за что не отдала тебе письмо, — объяснила Вера. — Подслушивала, значит? — ухмыльнулся Андрей. Она снова протянула запечатанное плотное письмо и вложила в его горячую большую руку. — Береги его. И верни ей в целости и сохранности. Он кивнул. Осмотрел парк, окружённый многочисленными деревьями. Такие места ещё назывались дендрариями, но Логанов нечасто имел возможность сюда захаживать. Однако место ему нравилось: от него веяло безмятежностью. Вера что-то говорила, но Андрей её уже не слушал. Только когда она его окликнула и он не смог ответить на вопрос, с её губ сорвался вздох неудовольствия. Она поправила причёску, пахнувшую проникающим в нос удушливым спиртом, и снова уставилась на него. И что в ней было особенного? Не дурнушка, но и не красавица. За ней постоянно вился рой ухажёров, на которых она никогда не обращала внимания, но с ним заговаривала первой и всегда по своей воле. Неужто поправка на то, что между ними что-то было? — Я ещё давно говорила тебе, что не стоит витать в облаках и отвлекаться на всякую ерунду, — советовала Вера. — Считаешь, что знаешь, о чем я думаю? — поинтересовался он. — Наверное, обо мне и что нас когда-то связывало. Шесть лет уж пролетело. Это первый раз, когда мы говорим дольше пяти минут. — Не угадала. Ты – последняя, о ком бы я сейчас стал беспокоиться. И наш разговор не исправит шесть лет молчания. Так что не пытайся – не выйдет, Вера. Как была дурёхой, так и осталась. Логанов отвернулся и направился прочь, и в это время Вера, недавно пребывавшая в хорошем расположении духа, стала выкрикивать ему вслед проклятия и оскорбления. — Чтоб тебе пусто было, Логанов! Никому такого не скажу, но тебе пожелаю: останься навсегда один! Язык тебе – враг твой, запомни это. — Вот и полезло нутро наружу, — пробормотал он, испытывая желание наконец уйти, что он и собирался изначально сделать. Однако он спрятал потаенное желание глубоко внутри и, сжимая руки в кулаки, пошел в совершенно другую сторону.

* * *

Вот же наговорила! Наверняка бы ещё что-то придумала, только вот не успела. Пожелания остаться одному его больше не пугали, тем более со стороны Веры. Он засмеялся. Утром предстоял выезд на вокзал, а пока оставалось это натянутое время до начала поездки, Андрей считал ворон. Перед важным событием всегда так: кажется, что часы идут медленнее, тик их становится до ужаса неприятным и противным, а кукушка в них даже не норовит вырваться, известив слушающих о смене часа. Вечером мама остригла ему волосы, причитая о том, какие же красивые локоны у него были. Логанов и сам жалел об этом решении, но того война требовала. Комната его была скромно обставленная, но довольно ухоженная обычному глазу. Сюда он приводил первых друзей, одноклассников, сюда заходила и Вера… А больше никого не было, кроме Антона. Ощущение, будто он один такой несчастный на всём белом свете. Ведь и мама с отцом начинали всё чаще приставать со внуками. А куда ему дети? Ему бы долг Родине отдать для начала. Он вздохнул, провел рукой по лицу, зевнул. Клонило в сон, но он боялся проспать некий интригующий момент. Вещи первой необходимости были давно собраны, и захватил он действительно то, чего, возможно, могло и не быть в военных условиях. Анисья даже забегала в комнату для того, чтобы в лишний раз пожурить и вывести из себя старшего брата за то, что он собирался медленно, как черепаха. И ту он прогонял, кидаясь в неё старыми вещами. Теперь мысли успокоились, но подсознательно Логанов о чем-то всё равно переживал. То ли боялся, то ли сокровенно ждал начала специального обучения. Ему было интересно, как же станут подготавливать бойцов Красной Армии, и сможет ли он пройти через эти испытания? Безымянным солдатом он становится не хотел, наверное, из-за юношеского инфантилизма и считал, будто смерть его не коснётся. Да и чего уж гадать: он верил в свои силы и рассчитывал спасти целый полк. Андрей заснул. И снилась ему война, на которой была незнакомая ему девушка, поднимавшая руки в молящем жесте. Из глаз её катились кровавые слёзы. Грохот, взрыв, Логанов едва держался на ногах и отчаянно искал возможность спасти её, но в конце концов видел перед собой лишь труп. Девушка не двигалась и смотрела стеклянными глазами прямо в серое бездушное небо.

* * *

Холодно. В конце июня стояла твёрдая отметка в виде четырнадцати градусов. На Андрее сидела лёгкая шинель, берет и сапоги. Рядом стоял отец с понурым видом. Атмосфера сдавливала и угнетала. Логанов вцепился в чемоданчик и с настороженным интересом стал наблюдать за пассажирами: мужчины разного возраста так же, как и он, ожидали долгожданного эшелона, чтобы отправиться в запасные части РККА. Райвоенкомат очень внимательно проверил документы Андрея. Не обнаружив ничего подозрительного, они вернули ему документы и удостоверились, пришёл ли он по явке. «В Кривой рог на военную подготовку», — был вынесен окончательный вердикт. Далеко, на границе. Достаточно ли они подготовлены? Ведь немец придёт туда первее всех. Логанов повёл плечами от холода и заметил приближавшийся воинский эшелон. Повсюду гудело, столб угольного дыма поднимался в серое, безветренное небо. Мужчины в это время отряхивались, вставали с насиженных мест, жёны и дети провожали их, вертясь и суетясь рядом. Среди военнообязанных как совсем юные, такие же, как Андрей, так и уже взрослые бойцы, устало глядевшие в сторону поезда. Андрей осторожно поднял рукоять чемодана, и его отец словно проснулся от гипноза. — Сын, ты уже собрался? — Да, отец. Эшелон ведь приближается. Логанов был в предвкушении. Особо не задумываясь над тем, что такое война, он постоянно размышлял на тему того, как станет известным воином, который избавит Советский Союз от фашистского гнета и будет награжден орденами и медалями под стать военным генералам. Сказка, а не жизнь! Почёт и всеобщее уважение, что может быть лучше? Спустя время Андрей сказал бы себе, что он круглый дурак, раз думал, что это весомая причина ехать в кровавую бойню без шанса вернуться живым в родной дом. Гудок поезда отвлёк его от мечтаний, и Логанов, пока ещё студент авиационного института, улыбнулся отцу, подошёл и крепко обнял, вдыхая запах крепкого одеколона. — Мы ждём тебя живым, — вкрадчиво произнёс Павел Логанов. — Несомненно. Я приеду совсем скоро, — шептал Андрей, действительно веря, что эта война ненадолго. Пройдёт пара месяцев, фашистов перебьют, а он снова вернётся к родной семье. И не будет ни голода, ни бомбардировок, ни бесконечного животного страха.

* * *

Начальником команды был офицер запаса. Звали его Николай Мельников. Ростом он был невысокого, уже начавший лысеть мужчина с необычным неместным лицом. — Из запаса я тоже, как и вы, ребята-призывники. Эшелон отправляется не прямым маршрутом, а с пересадкою. Пока что проверяем документы. Выстроилась очередь, Андрей с боем отвоевал место в середине толпы, неистово споря с призывником лет двадцати пяти, утверждая, что это он стоял здесь, а этот лишь вклинился в ряд. Впрочем, его место теперь было закреплено, поэтому Логанов уже не волновался. Иногда поднимался на носочки, чтобы через головы других разглядеть, что за толкучка в этом тесном вагоне. За столом устроился политрук с фамилией Щербатых, который вместе с Мельниковым проверял документы будущих солдат. Номер на их команде значился: «Два» — он был положен рядом со столом, выцветший и по углам уже грязноватый. Очередь рассосалась быстро: Андрей вскоре предстал перед Щербатым, пристально поглядывавшим на него снизу-вверх. — Паспорт, повестку, — только и рявкнул он. Уже немолодой, он выглядел куда старше, чем Мельников. Крайне неразговорчивый, раздражительный от любой мелочи, не жалевший призывников, он протянул руку с ногтями, впитавшими в себя всю многолетнюю грязь, с которой он работал. Логанов достал из папки необходимое, передал политруку: тот внимательно осмотрел документы, даже приподнимая их за корешок словно из-за брезгливости. — Свободен. Андрей не стал отвечать: принял приказ, как должное, и последовал через оставшуюся толпу к центру вагона. Слева и справа располагались нары-кровати, на которых уже сидели проверенные. Они негромко о чем-то переговаривались, в основном обсуждая начало войны и действия Красной Армии на юге. Андрей не без интереса слушал, молча рассматривая пролетавший пейзаж за окном. Зелёные деревья, кустарники, невероятная природа… Смогут ли добраться сюда фашисты? Вскоре Логанов был разбужен неизвестным, который неистово тряс его за плечи. — А ну вставай, ты чего разлегся! — корил его голос за внезапную дрему. Логанов открыл глаза и осмотрел расплывчатую фигуру собеседника, потирая глаза: перед ним стоял такой же призывник с постоянной улыбкой на веснушчатом лице. Несмотря на то, что волосы у него были темно-русые, похож он был на типичного северянина. Незнакомец был одет в гражданское. Андрей осмотрелся по сторонам: вечерело, многие мужчины уже спали, скрипели жёсткие кровати. — А ты кто такой? Зачем будишь? Солдат ответил незамедлительно: — Проходу мешаешь, а тут место единственное свободное осталось. Андрей протянул долгое «а», убрал с дороги обутые ноги, поставил их на холодный металл и улегся на гречишную подушку. Хотелось дремать, но сна не было ни в одном глазу. Между тем, призывник расположился между кроватями и изучающе уставился на Логанова. — Что надо? — раздражённо бросил он, заметив, что на него обращено внимание собеседника. — Интересно, чего ты тут забыл. Не похож на военного, поди того и не служил даже. Логанов вяло вопросил: — А здесь что, только с опытом разъезжают? Пошёл добровольцем, как раз мобилизация наметилась. Вот и еду сейчас в этом эшелоне, а тут ты со своими наглыми вопросами. — Меня Дмитрием Ивановичем зовут. Лучше по имени, по отчеству слишком формально, — тихо отозвался призывник, глядя по сторонам. — А спрашивал я, потому что без военного опыта никуда. Надо ведь иметь понятие, куда едешь. Андрей повернулся на бок: стук о железо пронёсся по всему вагону. — На учебку еду. Там и научат. Не мешай мне отдыхать. На этом Логанов и закончил диалог. Меньше всего ему хотелось сейчас участвовать в полемике с неизвестным солдатом, так рьяно пытавшимся завоевать его внимание. Лучше пусть посидит в одиночестве, подумает о чем-то своём, а там, гляди, и заснёт, наконец закрыв свой разговорчивый рот. Посмотрит он ещё на него в военном деле, утрёт ему нос… Логанов заснул под слабые гудки поезда, шедшего на границу страны: дома не так, там хорошо, тепло и уютно. В нём есть одеяло, мягкий матрац и простыня, сшитая матерью. Там всегда есть еда, с любовью приготовленная сестрою, родные запахи семьи и аромат зелёных растений, цветущих в гостиной комнате. Здесь же темно, сыро и, кажется, орудовали мелкие насекомые. Не было ни перьевых подушек, ни пуховых одеял: условия спартанские. Рядом лежали десятки таких же солдат, обеспокоенных тем, куда их увозят и в какую именно часть они попадут. У большинства вряд ли имелся богатый военный опыт: они как Андрей, зеленые юнцы, не умевшие ни стрелять, ни убивать. Густые еловые леса сменились широколиственными, вдаль уже простирались поля колосьев бледно-желтого цвета. Небо, ранее пасмурное, теперь разбилось на отдельные облака. Розовело. Сладко дышалось в чистом поле. Солнце поднялось из-за горизонта, окрасив окружающее его пространство. Лучи пробивались сквозь толстые пуленепробиваемые стекла. Один из таких утренних вестников и разбудил Андрея. Тихо: слышны только сопение и храп отдельных призывников. Многие лежали на полу, в том числе и этот странного вида солдат. Глаза его были закрыты, руки сложены на груди, а ноги выпрямлены стрункой. Не успел Логанов окончательно проснуться, опершись на правую руку, как громкий клич политрука разбудил строй солдат. — Подъём! На завтрак роте. Кто не проснулся с первого раза, того будили призывники. Вскоре длинная очередь выстроилась перед котлом с кашей. Андрей, всегда видя ароматную домашнюю еду, попросту не мог смириться с тем, что теперь он будет постоянно питаться безвкусной кашей на воде без кусочка домашнего сливочного масла. — Правильно говорят, теперь будем хуй последний без соли доедать, — недовольно протянул мужчина с редеющими висками. Согласился с ним и второй. Логанов, вскоре после проверки небольшого денежного пособия от семьи, вернулся к своему месту и спросил у ближайшего солдата, как скоро они прибудут к пункту назначения. — Часов десять осталось, дальше пересадка, а там посмотрим, — брюзжал он, разглядывая что-то в окне. Логанов вздохнул. Ещё целых десять долгих часов… Время шло, а терпение Андрея заканчивалась. Становилось жарко, поезд останавливался лишь пару раз для того, чтобы мужчины смогли выйти покурить и сходить в туалет. Когда завечерело, у Логанова появилась надежда на то, что он наконец совсем скоро прибудет. Ближе к двенадцати ночи после последней пересадки перед ними предстал ночной Кривой Рог. Военный учебный пункт располагался совсем недалеко от города, поэтому роту солдат со всех вагонов направили вместе со своими командирами в медицинский пункт, где Андрею измерили рост и вес. Его родители всё ещё имели привычку выражать меру длины в старых единицах, и, даже несмотря на свой возраст, он не понимал различий между вершком и аршином. Далее их запустили в приёмники: так призывники назвали приёмно-распределительные пункты. Оказался он в двадцать девятом запасном полку: как ему проговорились, держали здесь около двух недель и проверяли боеспособность солдат. Затем каждого распределяли либо по своим полкам, либо отправляли обратно в качестве негодных. Если ждать, так ждать, и ничего не изменить! Жили они в военных казармах, холодных и сильно продуваемых ветром. Вся проблема состояла исключительно в плохой организации и устаревшей системе отопления. Июнь в этом году выдавался довольно прохладным. Андрей часто на ночь доставал шинель, надевал на дрожавшее тело, в особенности чувствуя мурашки по рукам, и только затем ложился, укрываясь тоненьким одеялом. Вместе с ним жило не более пятнадцати человек: по всему помещению стояли двухэтажные нары, на которые необходимо было постоянно взбираться по ночам и будить соседей. Вскоре Логанов приметил и плесень, распространившую свои споры по некогда белому потолку. Теперь он покрылся трещинами, и с него кусками отпадала краска. Спал Логанов на первом ярусе прямо у входа: о кровать часто бились ногами призывники. И ежедневно кого-то забирали. Возвращался такой человек довольно испуганным, молчал, как рыба. Спустя пару дней настала и очередь Андрея идти за политруком Щербатых навстречу неминуемой опасности. Он не знал, ночь сейчас или день. В их тесноте, где они жили, окон не было, но призывники постоянно выходили на улицу либо затянуться. либо в туалет. В свободное время общались друг с другом: Логанов в диалоги не влезал, предпочитая выжидать. И поиграть ничего с собой он тоже не взял: вот ведь досада! Щербатых был немногим выше, но он закрывал Андрея своей могучей спиной, шагая прямо как настоящий командир перед нерадивой кучкой солдат. Логанов забавы ради попытался повторить его походку, но как только на горизонте ему привиделся Мельников, он перестал выделываться и вытянул голову вперёд, как гордый павлин. — Товарищ Логанов, — поприветствовал Мельников и отошёл в сторону, давая им дорогу. Призывник стоял прямо перед высоким дверным проемом, внутри которого находилось несколько человек. Помещение было выкрашено в оранжевый неприятный цвет. Прошлась ассоциация с кровью. Андрей непроизвольно вздрогнул. Щербатых сильно приложился рукой к его спине, и только тогда Андрей зашагал к комнате допроса, двигая плечом так, чтобы кисть политрука слезла. — Мы ждём вас, — повторил за кем-то явно важный человек в форме и круглых пенсне. На его коленях покоилась планшетка, на которой лежали лист белой бумаги и чернильная ручка. Логанов опустился на стул в середине комнаты и нервно сглотнул: сейчас на него глядело, по крайней мере, пять пар неизвестных глаз. — Первый и, несомненно, самый важный вопрос: какие Ваши умения могут помочь в победе над фашистами? Логанов начал думать: будто бы винтики и шестерёнки закрутились в его голове. Он опустил взгляд и затем, внимательно оглядевшись, ответил человеку слева. — Я знаю немецкий и могу допрашивать военнопленных. Молчание. А что, если за фашиста примут? Стоило ли так разбрасываться словами в стане РККА? Логанов был готов убить себя за этот прокол. — Принято. Что-то ещё? — Активно занимался спортом, физическая подготовка имеется, — уже менее бодро произнёс он. Когда все на него смотрели, чего-то ожидая, становилось крайне не по себе. Он будто бы казался объектом для повсеместной критики. Человек с листом зашевелился: начал что-то царапать на листе. Андрей заметил это краем глаза. — На этом всё, товарищ Логанов? — улыбнулся одним уголком губ Щербатых. Андрей смерил его уничижительным взглядом, ведь было непонятно, за что он так с ним. Пальцы начали нервно дёргать одежду, стало до ужаса жарко. После всей бюрократической волокиты и многочасового допроса трое человек наконец покинули помещение: в нем остались лишь двое. И сейчас один из них направлялся именно к нему, присаживаясь напротив. — Учись у меня, салага, как допрашивать надо. Тон не понравился Логанову: он моментально обернулся назад, но было уже поздно: на него надели плотный мешок. Андрей руками пытался снять его, но холщовая ткань лишь сильнее затянулась на его шее: тогда он просунул внутрь руки для циркуляции кислорода и, пока человек за ним удерживал мешок, с другой линии фронта приблизился и Щербатых, схватив бунтующего за ноги. Логанов не мог дышать от страха, обуявшего его, но всё же стал брыкаться ногами, пытаясь выбраться из западни. Кажется, он даже задел политрука одним из многочисленных пинков. Последним средством его самообороны стал перочинный ножик, который он долгое время бережно хранил в кармане. Лишь только он его вытащил, громкий голос за его спиной произнёс. — Испытание прошёл, солдат. Фраза обухом ударила по голове. Логанов даже перестал сопротивляться и выронил оружие. Сознание покинуло его. И только спустя время он почувствовал, что оклемался: сидел уже в другом помещении, скорее всего, в офицерской. За столом важничал Мельников, который, завидя его, тут же помахал рукою в приветственном жесте. — То-то же, проснулся, значит? — Вы ебанутые? — сразу же спросил он. Немедленно Мельников приложил палец ко рту. — Нельзя материться, запрещено. Ещё одна бранная ругань распространилась по кабинету. — Товарищ Логанов, немедленно замолчать! И только тогда он понял, чего от него хотят. Андрей немного присмирел и спросил, что это было за испытание. Ему оно представлялось самым чистым безумием. Ответил Мельников с энтузиазмом. — О, это наше нововведение в систему отбора призывников. Сейчас только началась мобилизация и многие попросту не являются в райвоенкомат. Хотя это долг каждого! — между делом вставил он. — Так вот, о чём это я… Да! В целом, такая система помогает определить нам физические особенности каждого человека за счёт эффекта неожиданности. Никакой фриц вас ждать с гранатой не будет, пока вы до него добежите: он просто бросит её в вас, либо пальнет очередью. Стоит быть хитрее: так проверяются ваши действия в особо опасные моменты. — Ну и чепуха! — пробубнил Логанов, закрывая глаза. Провёл рукою по ежику из волос, снова расстроился, что их остригли. Затем поднялся и собрался было уйти, как был остановлен Мельниковым. — Как военный переводчик вы будете нам крайне полезны, товарищ Логанов. Он бросил короткое: — Не сомневаюсь. И вышел.

* * *

Было холодно, а ещё сквозило постоянное ощущение, что его обманули и привезли совсем не туда, куда нужно. Конечно, военный учебный лагерь на то и военный, что учить там будут не самым обычным вещам, но такой свиньи он не ожидал! Когда он лишился доступа к воздуху, то стало вдвойне страшнее. И как это можно объяснить здравым смыслом? Проверяли физподготовку они? Ну конечно! Только поиздеваться и помучить людей привели. Вот почему оттуда приходили с гипсовыми масками на лице. — Ну и местечко, — произнёс он сам себе. Сдал ли всё же окончательно тест или нет, он не знал. Да и ни к чему было: и так нервы знатно потрепали. Ну вот зачем он сюда приехал… К счастью, по пути Логанов никого не встретил. Лишь вернулся в каморку и лёг на нары. Снова было холодно. Андрей достал шинель.

* * *

Не прошло и двух недель, как количество солдат в блоке стало неукоснительно уменьшаться: было пятнадцать, а осталось шестеро. Логанов уже мечтал стать тем самым десятым призывником, покинувшим ПРП. И тогда, кажется, Господь услышал его молитвы. Мельников открыл дверь и вызволил оттуда Андрея. Тот был несметно благодарен командиру за спасение. Юго-запад всегда славился особенной жарой, но чтобы таким собачьим холодом в июле-месяце — это, конечно, впервые за много лет, как ему сказали те, кто жил поближе. Наконец пригодилась шинель, которую он держал в руке. Андрей накинул ее на озябшие плечи и поволок чемодан по зелёной траве. — Куда мы направляемся? — В ваш полк. Будете учиться воевать. Словосочетание «учиться воевать» нравилось ему, конечно, менее всего, но он лишь продолжил шаркать и застревать ногами в сырой земле. — Товарищ Логанов, я слышал, что вы обучались на авиаконструктора: идти на фронт было вовсе необязательно. Вы могли остаться создавать самолёты вместе с ведущими инженерами Советского Союза. Логанов не в первый раз размышлял на эту тему и ответил вполне искренно: — Отец меня туда отправил, сам я никогда желанием не горел. Математика и физика — это, конечно, моя стезя, однако не сказал бы, что связывать с ними жизнь — моё единственно правильное решение. Я бы хотел научиться чему-то ещё. Мельникова удовлетворил подобный ответ, и оставшийся путь они проделали молча.

* * *

Теперь он спал в казарме на двадцать человек комната. Было этих помещений около четырёх или пяти, но умещалась целая рота. К тому же здесь стояли отдельные душевые комнаты и туалеты, поэтому Андрей в первую очередь пошёл приводить себя в порядок. Щетину он крайне не любил, а бороду ещё больше, поэтому, пытаясь уловчиться в бритье, все же поцарапался и выругался про себя. Почему-то предчувствие подсказывало, что кто-то должен был зайти, и оно его не обмануло: показался тот самый странный паренёк, который донимал его расспросами в поезде. Логанов недовольно хмыкнул и снова отвлёкся на свои дела. Оказалось, что Дмитрий тоже пришёл с бритвой. И тогда Логанов немедленно прошёл к выходу, увлеченный мыслью, что стоит меньше встречаться с этим призывником. Однако тот окрикнул его на пороге, и Андрей обернулся. — Давай о чем-нибудь поговорим! Я уже всех знаю, потому слушать байки стало скучновато. А о тебе ничего неизвестно. — Не твоё собачье дело, оставь меня в покое. Привязался, аки банный лист. Собеседник рассмеялся. — Ну а что вот делать, коли мне кажется я друга тут нашёл. — Когда кажется — крестятся. — Покрестился, не помогло. А значит за стопочкой мы точно должны узнать друг друга получше. До встречи, Андрей. Логанов закатил глаза. Знакомиться здесь с кем-то — гиблое дело. И не только по причине того, что красноармейцы разбросаны по всему СССР, но также и потому, что это война: если найти себе близкого приятеля или товарища, то в любой момент можно его лишиться. И как тогда быть? На кого сетовать? Командир их полка — Кузнецов Олег Иванович, также старший офицер, пребывавший в запасе. Человеком он был таким же, как Щербатых: немногословным, однако вполне предсказуемым, точно открытая книга. По его команде призывники начинали тренироваться ранним утром и так же его инструкциями заканчивали вечернюю военную подготовку. Конечно, изначальные десять километров не являлись чем-то самым страшным в этой учебной части, однако чем ярче раскрывался характер Кузнецова, тем больше его начинали недолюбливать. И за брюзгливость, и за забывчивость, и за придирки, в принципе, за всё, за что можно не любить вышестоящего тебя по должности и званию. Пока они учились быть солдатами, сам командир не принимал в этом никакого участия, не поднимал боевой дух. Хотя этого иногда и правда очень хотелось! Через препятствия лёжа они пробирались самостоятельно, марафоны в десятки и даже одну сотню километров бежали также без участия Кузнецова. И так изнуряюще было, таким уставшим Логанов возвращался на своё койко-место, что засыпал, едва касаясь твёрдой подушки. Изначально казалось, что кормили хорошо: когда оставались запасы плюшек, леденцов и сухпайков — это действительно было в радость, а вот потом, когда всё подошло к своему логическому финалу, пищи стало не хватать. Столовый полевой пункт заработал пуще прежнего, ведь поток призывников туда увеличился раза в три за несколько недель, и Андрей особым исключением тоже не стал. Первое письмо ему пришло спустя месяц после начала военной подготовки. О ситуации на фронте он не знал, потому что командиры не распространялись об этом едва начавшим обучение солдатам, хотя сами, скорее всего, обо всём знали. Жаль, только Андрей не догадывался о ходе военных действий, живя так близко к границе. Он раскрыл письмо даже не отходя от пункта распределения. «Андрей, любимый мой сын, я неимоверно рада писать тебе весточку. Наверняка ты задавался вопросом, как мы сейчас живём. И я, не тая ничего, расскажу, как на самом деле обстоят дела. После того, как всех молодых забрали, нас, уже старых, повели помогать городу и от немцев гадких защищать. Брестская крепость пала, как и весь народный дух. Конечно, многие верят в благополучный исход, и мы тоже, но иногда действительно боязно думать о будущем. Антон передавал новости: говорил, что рад был бы встретиться с тобою, как вернётся. Воюет он на самом фронте, лишь бы живым вернулся домой! Ждём вас обратно и очень скучаем. С любовью, мама». Андрей на время перестал дышать: так неуютно ему стало. Конечно, страх пробрал его с пят до головы. «Блицкриг» шёл в установленном темпе, как и планировалось немцами изначально. А что, если они всё же доберутся? Анисья пока оставалась в Горьком, отец дневал на заводе, да и мать постоянно работала… Вот суки! Логанов сидел в столовой и мирно попивал горячий стакан чая, когда к нему снова подошёл Дмитрий, которого он тут же косо смерил взглядом. — Чего надо? — Поболтать пришёл. Андрей не стал сопротивляться, сразу же сдался. — Ну говори уж, раз пришёл. Стопочки нет, но на вопросы отвечу. Собеседник мигом опустился на стул и начал долгий рассказ о себе. — В общем-то, я Дмитрий, как ты помнишь. И жил тоже в Горьком, на окраине. Ещё недалеко деревенька находилась, мы там каждые выходные с маманей отдыхали. Рассказывать особо нечего, если честно… — пару секунд он безразлично смотрел в стену, затем задорно обратился к Андрею. — У тебя есть семья, дети? Логанов нарочито поперхнулся. — Нет. Пока он прочищал горло, Дмитрий ответил: — А у меня есть. Прекрасная и самая любимая жена. Ждём первенца. Величайшая радость для отца — это знать, что у него будет ребёнок, — мечтательно вздохнул он. — А почему ты никого не нашёл? — Дорогой товарищ, твои вопросы звучат очень бестактно. Не задавай мне их больше. Дмитрий, казалось, удивился такому эмоциональному ответу. — Да что тебе, трудно? Общие темы для разговора тоже ведь нужно найти. — Вот же банный лист! — вознегодовал Андрей. — Не нашёл никого близкого по духу, вот и один. Теперь отлипни и катись отсюда! Андрей допил чай, наблюдая за тем, как в остатках напитка от каждого движения покачивались травяные листья. Готовили у них чаи из всего, что находили в окрестностях: от можжевельника до земляники. Как раз время для её созревания. — Просто ты мне напоминаешь одного человека из моего прошлого, — неожиданно произнёс Дима. — Пытаюсь найти его в тебе, и каждый раз, когда вижу, это ощущение только многократно возрастает. Логанов молчал. Неудобно ему было, что его с кем-то спутали и пытаются на нем же компенсировать нехватку общения с тем забытым товарищем. — Понятно, — пробормотал он от незнания, что именно стоит отвечать на такие откровения. Дима рассмеялся. — Не принимай близко к сердцу, ведь его давно уже нет в живых, а ты им быть точно не можешь… Андрей опустил взгляд. Неловкость нарастала в геометрической прогрессии. Солдат нарушил тишину. — Ну… Это… Расскажи лучше ты о себе. Логанов привёл сухие факты из своей биографии: где родился, с кем рос, куда поступил. Рассказал о связи с немецким родом, чем неприятно удивил Дмитрия. — И вот не совестно ведь тебе? Как ты так спокойно можешь носить в себе их кровь? — Мне переродиться или пускание провести? — хмурился Логанов. — С чем была моя семья, с тем и родился. Презрительно прищурив глаза, Андрей отставил стакан в сторону и поднялся. Этот новый знакомый всё равно ему очень не нравился ввиду его заносчивости и излишнего любопытства в его сторону. Что-ж, сейчас это можно хотя бы объяснить тем, что он знал похожего на Логанова человека. — Прощай, Андрей! Ещё встретимся. «Ну и гад!» — яростно буравил его взглядом Логанов. — «Найдёт ещё наверняка какую подлянку мне сделать. Лучше держаться с ним осторожно, мутный он какой-то».

* * *

— Торопись, немец тебя ждать не будет! — подгонял Мельников, крича так громко, что уже закладывало ухо. Андрей полз по сухой земле прямо под палящим солнцем. Его мучили жажда и боль в затылке. Даже головной убор не спасал: макушка будто плавилась под этим упорным натиском горячих лучей. Форму он истёр, особенно в районе коленей и локтей, а где-то даже продрал насквозь. Ноги дрожали от усталости, но если все остальные ползли, то он тоже будет продолжать. Колени вскоре были разодраны в кровь, но Андрей не обращал на это внимания, считая, что все преграды должны блекнуть перед его главной целью. Следующим препятствием стала одиноко висящая балка, прикрепленная к двум толстым доскам, крепко вбитым в землю. Солдаты цеплялись за неё руками и, перебирая ими, медленно направлялись дальше. Затем наступало второе испытание, где к балке необходимо было прижаться и ползти уже с помощью рук и ног. Логанов чувствовал как с каждым движением десятки заноз вонзались ему в ладони. Он стискивал зубы, молча стонал, но здесь так же никто не издавал выкриков боли или усталости: вот и Андрей не мог. Плавание оставалось последним испытанием. И, наверное, самым тяжёлым для солдата, потому что плавать Логанов практически не умел. Наблюдая за тем как призывники прямо в одежде погружаются в искусственный водоём, Логанов испытывал жутчайшую панику, ведь они не тонули; а что будет, если ко дну опустится именно он? Нет! Этого не должно произойти. Осторожно опускаясь, Логанов старался часто дышать, чтобы не впасть в дикое помешательство. Но каждый взгляд на эту мутноватую, сплошь засыпанную листьями воду, навевал на него необузданный ужас. Неожиданно кто-то хлопнул его по плечу. Андрей бросил взгляд на незнакомца и с неудовольствием узнал в нём Диму. — Ты выглядел таким испуганным, что я сразу понял, что плавать ты не умеешь. Айда со мной. Закусив губы, призывник осмотрелся по сторонам: кроме них здесь никого не осталось. Приказы Мельникова шуровать быстрее были слышны уже вдалеке. Рота солдат продвинулась на несколько сот метров. — Неужели я отстал? — сам себе промямлил Логанов и отвёл взгляд в сторону. — Как видишь. Я просто за тобой был. Когда заметил, что медлишь, попросил командира следовать дальше, потому что тебе помощь нужна, — принялся объяснять солдат. Андрей сухо ответил, прервав его дальнейшие объяснения: — Я понял, спасибо. Когда Дима принялся уверенно плыть, Андрей стал держать его в поле зрения, попутно испытывая стыд за то, что совсем ничего не умел. Вон, даже пришлось отпрашивать его у самого командира. Неумеха! Впрочем, благодаря помощи Димы он всё же стал плыть, хотя сначала неуверенно барахтался ногами, совсем не чувствуя дна. Это заставило его безудержно паниковать, но в один момент он заглушил в себе все неясные чувства, доверившись интуиции. В конце он лишь расслышал мягкий голос Димы. — Открывай глаза, ты успешно сдал этот экзамен. Его лёгкие наполнились кислородом. Теперь он мог оставить позади это стометровое испытание и даже не утонуть. Несмотря на то, что и штанины болтались, хлопая его по икрам, и форма так промокла, что с неё стекала вода, пригвождая к земле, Логанов почувствовал себя по-настоящему счастливым.

* * *

Citius, altius, fortius! Девиз для любого вида спорта! Андрей с каждым днём чувствовал как неимоверную усталость, так и окрыляющую силу, способную склонить к чему угодно: хоть пройти через степи, хоть через горы. Благодаря той дмитриевской подаче он научился сначала просто грести по-собачьи, едва передвигая руками, затем в ход пошли ноги, и вот, уже в самом финале он начал плыть брассом. Невероятное достижение! То, чего он не умел и так боялся, теперь находилось перед ним в позиции униженного и оскорбленного. Это давало мотивацию. Это давало надежду. Всё чаще он стал пересекаться с этим красноармейцем. Логанов больше не относился к нему холодно и равнодушно: наоборот, стал чаще приветствовать, рассказывать о буднях и делиться подробностями личной жизни. Когда пожаловался на безынтересную специальность, то Дима предложил ему подумать над тем, чего он действительно хочет. — Может, ты вообще у нас творческая личность? Как Горький или Гайдар. Ты же знаешь о них? Не интересовался?! Давай расскажу. И он действительно рассказывал так много о писательстве, что Андрей ненароком засыпал за его историями. Впрочем, единственное Логанов понял точно: творческих способностей у него нет. — Ладно, давай так. Поделись тем, что тебе нравится, а я на основе твоих интересов попробую составить примерную картину твоей будущей профессии. Андрей впал в раздумья. Напряг желваки, приложил руку к подбородку, дабы его почесать. — Физику люблю, математику: в общем, то, что можно объяснить. А чувства не люблю, потому что не понимаю их. — Чем же они тебя обидели? Как пример, есть любовь. Когда ты рядом с кем-то дорогим тебе, то можешь быть совершенно любым. Иногда тебя окрыляет невероятное счастье, иногда — горе, но вы всегда проходите через трудности вместе. Дмитрий никак не мог его понять, и Андрей это видел. — Да ну это всё. Как бы я не отрицал наличие любви в этом мире, мне её тяжело принять. Как вообще можно понять то, чего ты никогда не испытывал? Он ненадолго замолчал. И Дмитрий тоже задумался. — Тогда, возможно, ты будущий дипломат? Милицейский? — Бред! — Учитель! — И близко не то… Даже сейчас, сидя рядом с ним, видя, как он закрывает от усталости глаза, Андрей радовался. Не чему-то особому, а тому, что здесь был просто друг. Обычный человек, который стал ему немного близок. Хоть в начале немного раздражавший. Внезапно громкий оклик заставил обоих незамедлительно проснуться от дрёмы и взглянуть на только что вбежавшего призывника в помещение. — Немцы тут! Они наступают!