Партизанская тайна

Артём не успел договорить: Андрей оттолкнул немца в сторону и, подойдя к Винокурову, зарядил ему кулаком прямо в челюсть. Тот отшатнулся, но немедленно парировал снизу, пытаясь ухватиться за ногу Логанова. Этот манёвр стоил удара коленом по лицу. Этингер отбежал к углу и держался там, не закрывая рта. В его голове лихорадочно бились мысли о том, как разнять борьбу. Отчего они вдруг сцепились?! Тем временем Логанов повалил Винокурова на пол, заряжая магазин пистолета ТТ патронами. Затем кинул его немцу, а тот интуитивно поймал. — Значит, я ушёл и ты успел возомнить себя главным? — бушевал Андрей, прижимая коленом брыкавшегося Артёма прямо к доскам. Боль в раненой ноге возникла нестерпимая, но виду он старался не подать, чтобы ненароком не выдать собственную слабость. — Приказ был! Кто мы, чтобы ослушиваться вышестоящих? — сдавленно, с расстановкой произнес он. — Да и велено тебе было одному возвращаться, ты всё прекрасно знал! Логанов бросил мимолетный взгляд на немца, и это стало его ошибкой: Артём внезапно поднялся на локтях и ударился лбом о челюсть партизана. Тот ощутил неожиданную боль, из губы ручьём побежала кровь. Теперь в неудобном положении оказался именно Андрей. Винокуров держал его за грудки и кричал что-то на русском. Йозеф начал беспокоиться, не станут ли убивать Андрея и не сбежится ли на звуки кто-то ещё. — Остановись, иначе я выстрелю! — на немецком проговорил Этингер и прицелился. И Андрей знал: если вдруг что случится, Этингер действительно совершит задуманное. — Йозеф, оставь его, — нарочно по-русски ответил Андрей. — Он не выстрелит в меня, зная, что я тебе не враг. — Уверен? Пока что наша потасовка дружеской не кажется, — не сдержался в улыбке Андрей, нахально сверкая взглядом. Эти слова отрезвляющим клином подействовали на Артёма. Он поднялся, держась за колено, и отошёл, исподлобья глянув на немца, направлявшего на него оружие, затем на Андрея, лежавшего на полу. Подал ему руку. Логанов принял помощь и встал подальше от Винокурова. Тот будто только сейчас заметил кровь на его губе. — Я принесу, что есть, — с напускным безразличием оповестил Артём и, без явного согласия со стороны обоих прибывших, вышел. Когда за ним хлопнула дверь, то немец тут же подбежал к нему и принялся осматривать. — Сильно болит? — Да нет, — хотя во рту жгло металлом. — Что между вами произошло? Андрей на секунду замешкался. — Он тебя убить собирался, — скованно проговорил он, отводя глаза. Йозеф помрачнел: рукою нашёл лавчонку, присел. Начал обдумывать происходящее. К тому времени вернулся Артём и подал марлю, смоченную в спирте. Андрей приложил её к губам и мгновенно почувствовал острое жжение. Немец пристально наблюдал за действиями Артёма, в том числе за каждым его прикосновением к Логанову. Вдруг снова что учудит? — Значит, слушать меня не стал и навлёк беду. Что нам делать-то теперь? — спросил Винокуров в пустоту. Андрей молчал, стоя к нему спиной. Его сильное тело покрылось испариной от противной боли, которую он сейчас испытывал. — Будем прятать, ничего другого не остаётся. — Не остаётся? А как тебе вариант прибить его к ебени матери?! Тебе эту кашу разгребать до конца жизни! Более того, ты ставишь этого парня в очень неприятное для него положение. Один лагерь для военнопленных заменяешь вторым, — возмущался Артём. — В одном он бы умер, а здесь худо-бедно да проживёт, — ответил Логанов. Кровь идти перестала, только во рту очень сильно жгло. Йозеф всё наблюдал за Андреем, ожидая, когда может понадобиться его помощь. На данный момент он чувствовал себя безвольной марионеткой в руках Артёма: от его решения частично зависело будущее самого немца. — Я знаю, что натворил. Если кто проведает – вздёрнут на ближайшем суку. Не понимаю сейчас, зачем на такое решился… Винокуров достал самокрутку из дубового листа. Невкусная и горькая, но курили это многие. — Дурно, — пожаловался он самому себе, держась зубами за сигарету. — Здоровье не пропыхтишь? — решился пошутить Логанов. — Нашёлся мне тут здоровый до мозга костей. Иди себя осмотри, а то в пыль скоро сотрёшься. Атмосфера несколько смягчилась. Артём, конечно же, не был простым помощником. Он служил напарником Андрея и содержал личную роту. Под его началом были воспитаны отчаянные бойцы, разгромившие более пятидесяти эшелонов немецкого врага. Сейчас они переместились поближе к незахваченной территории. Андрей всё к фронту хотел. Давно грезил, только без Винокурова бы не отправился никуда. А сейчас вот он, стоит рядом, предлагай сколько угодно, и вряд ли откажется. — Без понятия, что тебе советовать. Меня от его убийства только ты сейчас сдерживаешь, а тебя я убить не могу, понимаешь? — наконец выдохнул Артём кольцо дыма, направив прямо на Йозефа. — Не верю, что ты на такое оказался способен: привести врага прямо в партизанский лагерь. Он же опасен, ёб твою мать. Сейчас сбежит и приведёт свою орду… — Артём снова ненадолго замолчал. — Делай, что хочешь, в общем. Плевать, как ты собрался это проворачивать, но, опять же, не могу я тебя убить, чтобы к нему подобраться. Помогать точно не буду и защищать тебя в случае разоблачения тоже не собираюсь. Приноси ему еду лично в блиндаж: там хоть и сыро, да салом вечно пахнуть будет из-за того, что освещаешь лампой, зато безопасно. Партизаны увидят — сразу в клочья раздерут. Оно ему надо? Логанов решил, что не надо. Ещё раз оглянулся на Йозефа, безмолвно сидевшего в углу на лавке, и принял решение оставить его хотя бы у себя. — Благодарю. Мне лишь время нужно, а там я приму нужное решение, — он выдержал паузу. — Книжек нет кстати? На русском. Винокуров рассмеялся просьбе Логанова. — Ни разу тебя за ними не видел, грамоты набрался оттудова? Ха-ха, да понял я, к чему ты, товарищ, — спустя пару секунд успокоился он, — найдём, что осталось. Хоть букварь ему неси, и так днями делать нечего будет. Логанов фыркнул, затем произнёс: — Блиндаж этот мой, сам знаешь. Завтра же освобождаешь. — Какая жалость! — Артём нарочито расстроился, потушил самокрутку и бросил куда-то в сторону. Поднялся и отряхнулся, ещё раз небрежно окинул взглядом немца и отошёл к соседней лавке. Принялся нагло его рассматривать, отчего Йозеф попытался убрать сложенные на коленях руки, чтобы не выглядеть так смиренно. Щека немца подверглась нападению пальцев Винокурова. Он потрепал её, словно проверяя на эластичность, затем отпустил, взлохмачивая волосы на его голове. — Эй! — Ишь какой недовольный. С характером что ли? Да ему благодарным надо быть, что не выпустил ему кишки сразу же, как увидел, — Винокуров был действительно навеселе. В это время Андрей осматривал все ящики, находившиеся в помещении. — Ты с ним, как с тигром в клетке, ей-богу, — ответил он из-за дверцы. — Поговори с ним хоть жестами, если немецкий не знаешь. Тогда Винокуров попытался показать немцу ходящие ноги: для этого создал «полянку» из руки и приставил к ней два пальца, вышагивая ритм. Затем неожиданно хлопнул рукою и указал на немца. Артём был очень доволен эффектом: недопонимание, которое сменилось удивлением, а затем лёгким испугом. — Er macht Witze, — ответил за него Андрей. Йозеф, конечно, анекдота в этом никакого не увидел, но партизан явно догадался, о чем будет вести речь Артём. — Это самое… Скажи, что зла прям сильного я ему не желаю, а то надумает чего и будет своим фашистам рассказывать, что русские тут над ним издевались. Теперь пришла пора и Логанову смеяться. — Пока что не фашист он, не убивал ещё наших, — выдал Андрей и повернулся корпусом к товарищу. — Опять ты за своё. Совсем он тебя одурманил, погляжу. Да ещё и ересь всякую рассказываешь, — недоверчиво покосился Винокуров. — Я лишь убедился в правдивости его слов. Могу сто раз поклясться, что ничего не случится и я за него ручаюсь. Винокуров подбоченился. — Ты знаешь его всего ничего, а уже готов верить каждому слову. Бегаешь за ним, как курица-наседка. — Ещё одно слово из твоего рта о том, что я его нянька — намылю шею, — полушутя пробубнил Андрей, внимательно изучая документы. Он сидел на корточках, и Йозеф постоянно озирался в его сторону. Хоть немец и не понимал сути разговора партизан, но считал, что они уже всё уладили. Его пугал исключительно Артём — выше Андрея, более сложенный и опасный. Такой мог как уложить Йозефа, так и надавать тумаков Андрею. А может и не мог, ведь на этот раз Логанов ловко выкрутился из ситуации. — Можешь не верить, но ты убедишься в том, что я говорю правду. — А может через неделю я, придя в твою землянку, обнаружу только твой труп, а вокруг нас начнется облава немчур. Кто его знает… Андрей глубоко вздохнул. — Понимаю твои опасения. Беру на себя всю ответственность за его присутствие и ваши жизни. Для общественной казни всегда открыт. В таких делах я не трепло. Винокуров призадумался, трогая подбородок. — Спроси его, готов ли он дать клятву, что не будет дебоширить? — А к чему она тебе? Думаешь, у остальных совесть есть? Он лишь исключение из правила, пропаганда его не успела промыть. Тем не менее он всё же обратился к Этингеру, смирно и так же тихо сидевшему прямо перед грозным Винокуровым. — Йозеф, готов ли ты взять ответственность за пребывание здесь, за наши жизни, за мою? В случае если нагрянут немцы, ты должен будешь нас защитить. «Чего Артём добивается? — думал Андрей. — Я лишь несу идиотские просьбы в массы! Только курам на смех». — Я клянусь, — ответил тот без колебаний. — Получается, ты готов предать Германию? — Я не такую Германию хочу видеть, — признался тот, теребя воротник. — И никого не предаю. Скорее, наоборот, спасаю свою страну. — Вот и славно, — ответил Логанов, наконец вытаскивая нужный документ с единогласным «О, нашёл». Встал, подошёл к столу и сел за него, будто всегда был здесь хозяином. Винокуров не смог промолчать. — Что сказал-то? — Фрицев близко не подпустит, будет защищать нас всеми силами, клянётся от всего сердца. Успокоился? — Андрей стал совершенно серьёзным. Вот таким его Йозеф и ожидал увидеть: постоянно занятого партизана, явно знающего толк в том, что он делает. В специальной разведке касательно лагеря военнопленных Андрей не чувствовал превосходство, так как оказался в совершенно иных условиях, отличавшихся от привычных, оттого и не сумел проявить свои способности. А здесь — родная стезя, место, где он раскрывается во всех отношениях. И даже Винокуров становится несколько серьёзнее под его внимательным взглядом снизу-вверх. — Когда мы шли втроём до Вешенского, то увидели поселение, сожжённое дотла. В котловине лежали тела. Не пожалели ни женщин, ни детей. — Сволочи, что ещё сказать? — выдохнул Артём. Ему не представлялось, как этот Йозеф мог отличаться от остальных: одна и та же установка, поведение, явно та же идеология в уши. — Как Аксинья отреагировала на него? Спрашивал из любопытства, были интересны действия партизанки. — Чуть не убила в первую же ночь, — ответил Логанов, погрузившийся в документы. — Вполне в её духе, — почесал затылок Винокуров и улыбнулся. — Теперь мне нужны новости. Всё-всё, что видел и узнал. Жду сводку. И тогда Артём начал рассказывать. Йозеф засыпал: бессонные ночи сказались на его самочувствии; теперь его постоянно клонило в сон даже днём, когда светило яркое солнце, и, в особенности, когда лес погружался во мрак. Веки слипались, и вскоре он прислонился к холодному вкусно пахнувшему дереву и мерно задышал. Перьевой ручкой Андрей указал на немца и сказал, что его необходимо спрятать. А Артём пущай останется здесь и посмотрит, что нужно подкорректировать из документов, которые писал Андрей вышестоящему начальству. Логанов под руки ухватил спящего Йозефа и слегка потрепал его по щекам. Тот очнулся, еле осознавая, что происходит. Затем почувствовал приятные родные прикосновения и снова попытался забыться во сне. Партизаны уже спали, редкие патрульные граничили в лесах, поэтому вряд ли их мог кто-то заметить, не вглядываясь. Винокуров сообщил путь к блиндажу, театральными жестами показывая направление. Оказался он пустым: был офицерским, оттого и мест имелось всего два. Логанов спустился вниз, открыл дверцу, уложил немца на лежанку, прикрыл шинелью и отправился обратно. — Я люблю тебя, — прошептал Йозеф, отчего Андрей остановился, как вкопанный, у двери. Он вышел. Такие признания от Йозефа уже не так сильно пугали.

* * *

Аксинья постучалась, когда Андрей уже вернулся в благоприятно обустроенный рабочий блиндаж. В отличие от каморки, выделенной ему, здесь бы жилось гораздо лучше, но если так требовали правила, то он не станет их нарушать. К тому же то небольшое пространство вполне удовлетворяло его бытовым потребностям. Винокуров в обсуждении подробнее сообщил о ходе дел в Сталинграде. — Около пятидесяти наших партизан отправилось подрывать железнодорожные пути за несколько километров отсюда. Остальных пока не выпускали, — добавил он невзначай. — Это верное решение, Артём. Необходимо выждать удобный момент для контратаки. Андрей поставил печать и отложил документы в сторону. Тогда же и зашла Аксинья, поинтересовавшись у партизан, свободны ли они. — А что надо, дорогуша? — улыбнулся Винокуров. — А я не к тебе пришла. — Разве тебе не хватило недели с этим набитым дураком? Я-то думал, чего он такой счастливый вернулся. Наверняка, это из-за тебя. Артём заставил смущаться обоих, потому что всё это оказалось неправдой. Как же стыдно было признаваться партизану, что Андрей такой только благодаря неожиданной компании Йозефа. — Проходи, чего как не родная. Она прикрыла дверь и зашла внутрь, проходя к лавке. — Лавка уже немцем была занята. Если брезгуешь, не садись. — Не нужна мне твоя забота, выпивоха, — шутливо отбилась она и как назло села на то же место, откуда Логанов недавно поднял Этингера. Винокуров цокнул языком. — Сменила образ? Тебе идёт. Вопрос несколько расстроил Ксюшу; потеря длинной шевелюры всё ещё болезненно отзывалась в сердце. Но она не обратила на это внимания и добродушно поблагодарила за комплимент. — Что думаешь по поводу немца? Даже Андрей с интересом глянул в её сторону, ожидая, что она скажет. По периметру блиндаж освещался одинокими свечами, но так ярко, что было светло так же, как и в кабинете при дневном или электрическом свете. Тот, кто обустраивал его, явно постарался на славу. Аксинья заговорила: — Честно говоря, я хотела убить его не одну ночь, — нехотя призналась она, зная, какой осуждающий взгляд получит от Андрея, — но с ним было терпимо, так что скажу, что да, находиться рядом возможно. Только вот не поговорить особо. Это Логанов с ним, как сорока, трещал… Винокуров обернулся к партизану и улыбнулся, прищурив глаза. — Не было такого! — попытался горячо оправдаться Андрей, но был пойман с поличным: красноречивая реакция всё за себя сказала. — Не стесняйся, брат, здесь все свои. Чего он тебе в душу запал? — Заткнись, — угрожал пальцем Логанов. — Иначе вылетишь отсюда пулей. Винокуров никогда не воспринимал злость Андрея как что-то серьёзное. Потому показал кривоватые зубы и продолжил разговаривать с Аксиньей. Та охотно с ним переговаривалась, так как за время их странствия помимо Логанова она ни с кем больше не общалась. Для неё было настоящим успокоением встретить хоть одну живую душу. Андрей почувствовал, как спокойно ему стало с этими двумя партизанами. Он и мысли не хотел допускать, что они могут быть беспощадно убиты и похоронены в безликой толще земли. Логанов отпустил печальные думы и продолжил изнурять себя работой ровно до того момента, пока не настало три часа ночи, и Ксюша с Артёмом не отправились спать. Только после проверки всей кипы бумаг он отправился в блиндаж, придвигая лежанку непосредственно к Йозефу, смотря на его спящее лицо, удивляясь, чем он так его зацепил. Мысли о внутренней нетерпимости к себе преследовали часто, но теперь они просто заглушались каждый раз, когда он оказывался рядом с немцем. Поможет ли он избавиться ему от этой зависимости и вернуть любовь к женщинам, или Андрей продолжит испытывать эти необъяснимые чувства? Всё же изредка он надеялся на второй вариант.

* * *

Он не хотел, чтобы так случилось, сопротивлялся, старался облегчить последствия случившегося для самого же себя, чтобы спастись от разрушающей его самоненависти. Руки его теперь по локоть в крови, и как он сможет справиться с этой огромной ношей, что так давила на плечи и заставляла опускаться на самое дно? Заночевал у школьных приятелей, однако знал, что со дня на день придётся уходить. Начало июня 1941, лето у них прекрасное, только чувствовал он, что кровавое больно. И виноват в этом только он.

* * *

Йозеф ощутил, как проснулся в объятиях Андрея. За ночь он успел прижать его к себе и завладеть его ногами одной своей. Этингер улыбнулся: до того было приятно ему чувствовать нежность и тепло тела Логанова. Йозеф повернулся так, чтобы не разбудить Андрея и поцеловал в кончик носа, что-то приговаривая шёпотом. Логанов тут же проснулся от чьих-то прикосновений, мгновенно поняв, кому они принадлежали. Моментально вскочил, отдёрнул руки и принялся говорить что-то на русском. Этингер тоже приподнялся на локтях, не смея приблизиться к Логанову. Сейчас, скорее всего, вновь настала его борьба с самим собой, и он позволил партизану продолжить её. Он, ничего не сказав, вышел из блиндажа: Йозеф только слышал, как его ноги в наспех надетой обуви шаркали по ступенькам. Когда шаги стихли, Йозеф пригладил волосы и прикусил уголок губы. Скоро ли он привыкнет к нему? И как скоро перестанет сопротивляться?

* * *

Одежда его была скомкана, волосы спутаны, а лицо не умыто. Пришлось сначала провести утренние процедуры, затем с пустым желудком заняться физической активностью, испытывая при этом невероятное чувство голода, и лишь только потом отправиться в столовый пункт. Всё та же повариха Тоня, добрая и улыбчивая. Она мгновенно узнала в заспанном человеке командира отряда и приветливо помахала. — Боевой дух без вас умирал, товарищ командир, — с ноткой печали в голосе заметила она. — Сейчас же все на ушах стоят: наш начальник приехал, родненький. Чувствуйте себя, как дома. Она подала ему жаренный на углях картофель с кониной. Без специй, правда, зато вполне питательно. — Тоня, накладывай мне по две порции, вторая предназначается другому человеку. С припасами я вопрос решу у Козлова. Та спорить не стала: вторую тарелку отдала без каких-либо вопросов или напутствий. Ел он обычно на свежем воздухе: так аппетит просыпался быстрее. Жаль, горьковских блюд он все равно уже не попробует, зато тут кормили с душой, отдавая последнее, что имелось. Андрей улыбнулся своим мыслям, мечтательно глядя в пустоту. Вскоре к нему пришла Аксинья; она, вполне выспавшаяся после нескольких часов сна, бежала к Логанову со всех ног, иногда спотыкаясь, так как обувь была ей велика. — Андрей! — громко горланила она, однако тот очнулся от размышлений только тогда, когда она присела напротив. Тот уставился на неё, не понимая, что ей нужно. — Письмо тебе, товарищ командир. Дыхание остановилось; он взял в руки завтрак, отнёс его в свой блиндаж к Йозефу, который только и ждал возвращения партизана. Сказав лишь только то, что ему необходимо бежать, Андрей хлопнул дверью и покинул их пока ещё необжитую обитель. Этингер снова заскучал, укладывая руку под голову. Горела восковая свеча. Она часто потухала из-за дуновения легкого ветерка; через зазоры в проходе и стенах дул воздух. Комната становилась всё больше похожей на тюрьму. Неужели ему придётся провести здесь большую часть своего времени? И чем тогда себя развлечь? Кто-то постучался, и на затылке зашевелились волосы. Этингер попытался было спрятаться, но оказалось слишком поздно: пригибаясь, вошёл пришедший. И, конечно, это оказался Артём. Непонятно, чего он хотел, но Йозеф поздоровался на немецком. И, к его удивлению, партизан ответил ему. — Не ожидал небось? А я вчера узнал, как у вас там на немецком «Доброе утро» — гутен-шмуден какой-то. Вот же испытанием было выговорить это, не сломав язык! — размышлял Артём уже на русском. Йозеф хотел было спросить, что ему вдруг здесь понадобилось, но Винокуров уже сам ответил, наконец открывая взору то, что прятал за спиною. — Букварь – раритет сейчас среди солдат. Он не новёхонький, как у вас книги в Рейхе вашем, но тоже вполне ничего. А то чего Андрею с тобой базарить на вашем чужестранном, устал чей… Йозеф ничего не понял из сказанного, лишь взял в руки книгу, которую ему предложил Артём, внимательно рассмотрел корешок, а затем и первую страницу. Догадался, о чём она, и поблагодарил партизана за подарок. — Да всегда пожалуйста, не скучай, фриц. Он вышел, и Йозеф поблагодарил небеса за то, что не умрёт со скуки без рейдов и заданий от Логанова. Принялся за изучение до того момента, когда пришёл Андрей. И, честно говоря, с ним было что-то не так.

* * *

«Вестей от отца нет. Верим и надеемся. Сильно устаем физически и душевно, пишу тебе письмо, чтобы ты сильно не переживал за нас и сосредоточился на своих делах. Мамочка передаёт привет, как и я. Мы любим тебя, Андрей,

Анисья».

Немного обстановки, слёз и разговоров о том, как их везли на полуторках рыть окопы. Датируется 25 июнем 1942 года. Сейчас почти август. Прошёл долгий месяц, а нового письма так и не поступило. Скорее всего, снова в пути вместе с солдатами Красной Армии. Переживал о сестре, но мигом прогнал навязчивые мысли, потому что они бесполезны для командира. Ему нужно быть куда более непоколебимым, чтобы эта слабость не была кем-то замечена. В последнее время её видел только Йозеф, и особый доступ к таким вещам ему также было необходимо закрыть. Легче всегда справляться в одиночку, другой человек никогда не поймёт твоих чувств и мыслей. Логанов осознал, что уже несколько минут пристально, будто с пеленою перед глазами, смотрел в одну точку. Встряхнулся, потянул руки вверх, чтобы размяться, и вышел к главному штабу.

* * *

— Только не говори, что ты предлагаешь именно этот вариант, — партизан был недоволен, по одному лишь раздражённому голосу можно понять, что шутить он не собирался. — Я спрятал его здесь вовсе не для того, чтобы он снова шёл на эту войну. Затеряться среди партизан ему сейчас безопаснее всего. Артём недовольно фыркнул. — Ты с ним, как с маленьким: пусть сам решает. Или по жребию, как принято. В конце концов, ему здесь всё равно не место, и ты это знаешь. Андрей так и продолжал наотрез отказываться от предложения Артёма до самого прихода в блиндаж. Винокуров остался снаружи и вскоре отправился по своим делам. Немец ждал партизана, поэтому первым делом начал с речей о том, как же всё-таки здесь невесело. — Тебе задание дают, — не обращая внимания на его жалобы, перебил Логанов. — Предлагают стать шпионом в немецком отряде. Йозеф не отреагировал отрицательно. Казалось, он был готов к такому повороту событий. — На самом деле я ожидал нечто подобное. И когда твой друг приходил, я тоже размышлял об этом. Он пытался мне что-то рисовать, а когда я не понимал, то усиленно тёр подбородок. Я уж думал, он его до крови сотрёт. Андрей сел, опираясь на руки. — Ты хотел сбежать от немцев как можно дальше. Как же можно в эти ряды так спокойно возвращаться? Йозеф пристыженно опустил взгляд, избегая зрительного контакта с Андреем. — Иногда я хочу чувствовать себя полезным, а здесь я только и делаю, что сижу в кромешной тьме, ем, да выхожу по нужде. Только ты ночью, бывает, на реку водишь. Разве это хорошо? — с каждым словом он становился всё увереннее в том, что произносит. Андрей никогда бы не подумал, что с той самой первой встречи Этингер окажется не нахальным и самоуверенным юнцом, а рассудительным, хотя и крайне, по его мнению, эмоциональным взрослым человеком. Его доверчивость, их первый опыт близости — казалось, что он уже раскрылся, показал свое истинное «Я». Только было ли оно настоящим или Йозеф намеренно пытался что-то спрятать за своей невинной овечьей шкурой? — Я тебя услышал. По данным штаба, они будут проходить через одну из станиц и затаятся в лесах. Отправлю с Артёмом, он тебя там оставит. Ты же тем временем вклинишься в их ряды и разведаешь о планах. На всё про всё даётся неделя. Этингер спросил, о чём ему с ними толковать. — Скажи, что сбежал из лагеря для военнопленных и всё это время жил в лесу. Если знают твоего брата, то сообщи, что когда-то он учил охотиться, поэтому ты выжил. В любом случае, риск быть пойманным всегда присутствует. Не понимаю я вашего с Артёмом энтузиазма отправляться туда без продуманного плана… Андрей говорил серьёзно, но, между тем, чувствовалось в нём нечто неестественное. Он не говорил о таком с явной радостью или насмешкой, как мог бы раньше. — Последнее, что я хотел бы сделать, — так это остаться с ними. В лагере для военнопленных уже прекрасно насмотрелся на то, кто такие немцы. Вместе с тем узнал, кто такой и я. Йозеф надолго замолчал. Приложился затылком к деревянной балке и прикрыл веки. — Ты хочешь попасть туда по своему желанию или просто совесть мучает? — Как я уже говорил, подгоняет чувство, что могу быть хоть как-то полезен. Всю жизнь я чувствовал, будто делаю что-то неправильно. Может, именно сейчас я пойму, как это, — делать что-то ради общего блага? Эти слова несколько расстроили. Андрей встал, делая вид, будто ничего не случилось, и собирался было уйти, как был остановлен Йозефом. — Ты мне нужен. Пожалуйста, останься. Уже поздно. Логанов послушался и присел на корточки перед немцем. Йозеф крепко обнял его, ощущая коленями холодные доски. Но руки продолжали крепче обвиваться вокруг шеи, не намереваясь отпускать. — Хорошо. Я здесь, — только и сказал партизан. Это «я здесь» действительно значило очень многое. «Я рядом», «я не брошу», «положись на меня» — в данном случае синонимы. Йозеф понимал, что Андрей за это время стал ему дорог. А стал ли он дорог Андрею? Или для него это всё игра?

* * *

Йозеф уяснил для себя, что рыть траншеи — далеко не простое занятие. Благо, что оставалось совсем немного до завершения всех работ. Андрею в это время тоже было нечем заняться, поэтому он помогал Этингеру, и получалась у него эта работа куда эффективнее, чем у едва успевавшего немца. Спустя пятнадцать минут он закончил свою ячейку для стрельбы стоя. Йозефу же пришлось знатно попотеть для того, чтобы вырыть собственную. — Мучения. Почему же я не помню, как делал это раньше? Я ведь наверняка в таком участвовал! Вопрос застыл в воздухе. Андрей промолчал: вряд ли он знал, как в этом случае поддержать Йозефа. С потерей памяти он ещё не сталкивался. Зато видел контузии, при которых память не страдала. Зачастую довольно неприятное зрелище для обывателя. — Повторение — мать учения, — ответил он, подгоняя Йозефа хлопком по спине. Тот кашлянул и согнулся, ругаясь на немецком. Подошёл и Артём. Будучи и так высоким крупным человеком, для них он сейчас выглядел просто гигантом. Винокуров присел на корточки и ухмыльнулся, подняв уголок губ. — Утешенье дураков, — закончил он пословицу. — Солдаты Вермахта, слышал, хорошо работают. Я даже видел их в одном прекрасном местечке. — Уйди отсюда со своим скверным юмором, только мешаешь, — буркнул Логанов, утирая рукой пот со лба. — Радует, что хоть он тебя не понимает. — А что, переживаешь? — последовал встречный вопрос Винокурова, и на него партизан ответил настолько недовольным взглядом, что Артём сразу застопорился и отодвинулся, в примиряющем жесте складывая руки. Ещё полчаса на палящем южном солнце — и Йозеф превратится в сухарик. Попросил Андрея принести хоть какой-то головной убор. Тот же передал просьбу Винокурову, и тот, ясно всё расслышав, побежал исполнять приказ. Других партизан рядом не наблюдалось лишь по той причине, что Андрей сказал, что сам всё закончит, и им можно продышаться, потому что осталось доделать сущие пустяки. Сначала кто-то не уходил, предлагал свою помощь, но Логанов чётко дал понять, что обойдется собственными силами. «Отдыхай», «Не нужно» — сколько раз он произнёс эти фразы за сегодняшний день? Когда Йозеф в очередной раз заявил, что ему нужна работа, Андрей не придумал ничего лучше, как отвести его сюда, подальше от обывательских глаз. Этингеру было необходимо побыть хоть где-то на свежем воздухе. Иногда мысль о том, что он зря привёл его в лагерь, не давала покоя, но затем наставала отрезвляющая фаза: где же тогда ему быть? Скрываться в лесах, ждать очередного рейда партизан и быть застреленным? Не одну сотню врагов Андрей убил лично из пистолета Шпагина. Для начальника другого отряда такое действие вряд ли будет в новинку, поэтому он не мог ждать закономерного убийства Этингера. Здесь и правда безопаснее для него. Только вот колкость Винокурова не давала покоя. Более того, почему Йозеф так легко согласился на это задание? Ему не страшно быть убитым в случае обнаружения? — Ты готов к такой ответственности, Йозеф? — Андрей повернулся прямо к нему: нос его был в земляной пыли. Немец рассмеялся и пальцем стер грязь. Андрей же смутился, отходя подальше и вставая внутрь ячейки, чтобы разглядеть приближавшегося издалека Артёма. — Не знаю. Но хочу быть. — В таком случае, как говорят по-русски, «Ни пуха, ни пера». Обычно отвечают: «К черту». — К черту. — Молодец. К этому времени подошёл Артём и, помимо пилотки, принёс воду в жестяной банке. Было ее не больше полулитра, зато чистая речная, дезинфицированная. Андрей отпил часть, затем передал Йозефу и продолжил работать. Артём до самого вечера сидел рядом и переговаривался с Андреем о всякой чепухе. Тот отвечал охотно, с интересом, потому что давно не виделся с товарищем, да и много тем появилось для обсуждений. Немец их не понимал, но угрозы от этих разговоров для себя не видел. Напротив, он заинтересованно следил за ходом диалога. — И тут он ко мне оборачивается, говорит: «Немцы рядом». Я сначала не поверил своим ушам, думал, мож, показалось ему. Ан нет. Они сидели у костра и так громко смеялись, что аж закладывало в ушах. А мож это я просто перепугался. И патрульных, главное, не было рядом. Ну счастье для партизана! Я тогда прицелился и расстрелял их. Первое, наверно, убийство было. Поделом фрицам. Логанов вздохнул, молча соглашаясь с ним. Солнце клонилось к горизонту. Значит, партизаны скоро вернутся. Нужно было побыстрее спрятать Йозефа. — Артём, веди его обратно в блиндаж. Я тут доделаю его работу и тоже подоспею. Винокурова дважды упрашивать не пришлось: он помог Этингеру выбраться и, держа за спину, повёл его подальше от своих же к спасительному блиндажу. Андрей потратил всего полчаса, чтобы закончить недоделанную работу. Постарался Йозеф при своей скудной физической подготовке просто прекрасно: сделано аккуратно и опрятно. Прав был Артём, что немцы работают на славу. Подул прохладный ветер, заставивший его съежиться. Андрей забрал инструменты и вылез из окопа, в сумерках нашёл направление к полевой кухне и отправился туда, забирая ужин. До того он был рассеянный, что не заметил, как его попросили зайти в штаб. — Новость срочная, боюсь, что крайне неприятная, товарищ руководитель. Неясные подозрения закрались в душу, и Андрей немедленно последовал за разведчиком, с каждым шагом идя быстрее и вскоре уже его перегоняя. Когда они настигли штаба, то оба зашли, и встретил Андрея весь военный состав. Его ослепило ярким светом, поэтому изначально он не понял, кто перед ним. — Семён Александрович… Найден мёртвым.

* * *

Обстоятельства смерти не разглашались и содержали гриф «Секретно». Ходили слухи, что он сам себя застрелил, но особо мнительные уверяли, что его убили за сотрудничество с фашистами. После того, как об этом проведали секретарь обкома и сам Сталин, его, возможно, и повели на казнь. Как было точно, к сожалению, никто не знал, помимо Всевышнего. Люди шептались, распускали слухи, переговаривались о будущей замене инструктора райкома, и вскоре на это политическое место назначили Романа Георгиевича Дзержинского, подполковника, давно ушедшего на пенсию, но, видимо, очень нужного в эти непростые времена. Принять такой выбор людям оказалось непросто: многие ехидничали в адрес нового инструктора, считая, что жить на этом веку ему всё равно осталось недолго: лучше бы освободили место для более деятельного политика. Однако Дзержинский не стал паясничать, а действительно начал помогать партизанам. Спустя небольшое время после вступления в должность отряды получили несколько сотен единиц оружия и белья. До того советская нашивка понравилась партизанам, что многие захотели взять себе не одну вещь. Ценз на это стоял жуткий, поэтому каждый получил исключительно положенную ему долю. Йозеф считал дни до отъезда. Ему не хотелось брать на себя такую тяжелую ношу, знать, что он может попросту не вернуться, но желание сделать хоть что-то для Андрея и его товарищей пересилило обоснованный страх смерти. Винокуров в последнее время зачастил к немцу. Он даже старался общаться жестами, чтобы Йозеф его понимал. Конечно, большую часть Этингер и вовсе не воспринимал, потому что культурные и языковые различия были диаметрально противоположными, но он старался пересилить культурный шок. Если бы об этом узнали учителя NAPOLA, они бы впали в отчаянное бессилие, или, того хуже, в яростную злобу оттого, что немец вёл дружбу с национальными врагами — «унтерменшами». Когда Отто был жив, то лишь однажды обмолвился о концентрационном лагере: «Йозеф, если тебя когда-нибудь туда отправят, то, пожалуйста, не воспринимай происходящее там близко к сердцу… — Мне рассказывали, что их просто расстреливают. Разве это не так? Отто почесал бритый затылок. — Дурень ты ещё, Этингер. Кто тебе правду будет говорить в таком государстве? Они не только их не кормят, одевая в рваные полосатые робы. Когда военнопленные становятся похожи на высохших мумий, тогда их, может быть, убивают. А до сего момента они работают под прицелом немецких автоматов и мечтают о смерти. Волосы на руках встали дыбом. Сведения, донесенные Отто, совсем не вязались с картинкой, которую он себе представлял и о какой ему всегда говорили в школе. — Врёшь. Зачем их так мучить? — Заслужили они… — произнёс немец и отвернулся. — Ты действительно так считаешь или тебе это свыше сказали? — Не знаю. Но я един с системой, мы неразлучны. Как и все немцы. В том числе и ты. Все мы не любим унтерменшев. — Может, это неправильно? — заявил Йозеф и взглянул на сетчатый металл рядом пустовавшей кровати. Отто опустил руку вниз. Йозеф всё смотрел на неё и думал о NAPOLA, пока не заснул». За несладкими думами его и застал Андрей. Он вернулся с кульком в руке. Заметив, что немец как-то странно себя вёл, подошёл ближе и притронулся ко лбу. — Солнечный удар хватил? Йозеф даже не посмотрел на него, пытаясь отдышаться. — Неважно себя чувствую. Наверное, приболел. Андрей не стал отвечать, а осторожно приподнял Йозефа, снял верхнюю одежду и уложил на лежанку. Подал старое ватное одеяло и накрыл. Галифе снимать не стал, побоялся. Поручил это сделать самому немцу. — Вечно со мной что-то случается. Хочу, чтобы проблемы наконец закончились. — Скоро они закончатся. Отдыхай, — прошептал Андрей, наблюдая за тем, как Этингер проваливался в дрёму.

* * *

В час ночи Андрей проснулся. — Отпусти меня, не трогай… — услышал он Йозефа. Тот не двигался: просто разговаривал во сне, но до того осознанно и чётко, что партизан испытал ощущение, будто обращались именно к нему. Йозеф действительно как-то уже разговаривал во сне, и тогда Логанов его тоже слышал. Но длилось это всего несколько секунд. Йозеф, судя по всему, не мог выбраться из кошмара. — Прошу… Убей меня… Логанов негромко произнёс его имя. Этингер не откликнулся. Тогда он начал трясти его за плечо и приподнимать голову. Это сработало, однако не так, как ожидал Андрей: как только Йозеф взглянул на тёмное отражение напротив, то так сильно вздрогнул, что показалось, будто по его несчастному телу прошла судорога. Но и тогда Йозеф не смог ничего из себя выдавить. Только слёзы потекли по щекам. — Не смотри на меня в таком состоянии, и так от самого себя тошно, — говорил он, утирая влагу рукою. — Вот знаешь, ненавижу я твою слабохарактерность. Но ругаться сейчас не хочется. Тихо, как будто отключили всё на этом свете. Только Логанов на него смотрел с неясной заботой, которая, как всегда, ему только казалась. Он приподнялся, прижавшись к груди Андрея. Тот слегка погладил его вспотевшую спину. Когда страх улегся, Йозеф снова почувствовал, что заклевал носом. Тогда же Андрей позволил ему лечь обратно, а сам ушёл продышаться свежим воздухом. Партизан не понимал, во что ввязывался. И свои чувства он не осознавал. Единственное, что он испытывал постоянно, это стыд и отвращение к самому же себе. Ему представлялось это нездоровым, уничижительным занятием. Раньше за мужеложство пытали и убивали. Советские гомосексуалы тоже были врагами народа. И думать об их отношениях, как о возможном варианте нормы, совсем никуда не годилось. Логанов хотел пресечь это всё, разорвать на корню, бросить, растоптать: лишь бы больше не видеть этого влюблённого взгляда. Но он не мог. Останавливало любопытство, препятствовал физический интерес. Когда за всю жизнь впервые что-то чувствуешь к мужчине, конечно, ужасаешься. Но вряд ли можно что-то сделать: шаг влево — расстрел, шаг вправо — тоже расстрел. Йозеф стал первым и, быть может, последним человеком, который мог бы его понять, но Андрей не хотел доверять свою жизнь этому загадочному немцу. Хватало и иных забот. Кроме того, работы в отряде — непочатый край; ввязываться в уже обречённые отношения — провальная затея. Ноги ступали по мягкой траве. Она просаживалась под давлением его ботинок; месяц горел белым огнём над чёрным безоблачным небом. Стояла тишина, изредка прерываемая чьим-то кашлем или разговором. Андрей не уходил далеко от лагеря, потому что за его пределами было слишком опасно. Зачастую Логанов сидел в траншее в состоянии транса и слушал различные звуки. Их лагерь располагался в густом лесу, поэтому днём с воздуха враг заметить никого не мог. Вечером и на ночь зажигались редкие костры, иногда вынужденные, поэтому это могло выдать местонахождение немецким лётчикам. Логанов вернулся к мыслям об Этингере. Под летний холодок он стоял на окраине лагеря и глядел в тёмную даль, совершенно ничего не видя. Приступы ненависти по-прежнему мучили по ночам, однако резкий леденящий ужас ушёл. Стих на неопределенное время. «Хандра» — так можно было описать его состояние. Оно появилось давно, но приходило и уходило внезапно с частыми затишьями по годам. Однако та смерть снова всё спровоцировала… Мысли снова не там… Йозеф. Что с ним не так? В чём его особенность, которую заприметило его бессознательное? Это желание быть любимым? Или, скорее, самому познать иную сторону любви? Всё чаще он старался отрываться от мыслей и не растягивать их, однако чем больше Логанов этому противился, тем сильнее становились неутолённая жажда, стыд и вина. Стыд за то, что чувствовал необъяснимую любовную привязанность к мужчине, вина за то, что огорчил мать с отцом, а жажда — за неумение разобраться в самом себе. Каждый раз клялся себе, что прекратит, закончит эти отношения, но каждый раз льнул к нему, с тоской смотрел на него, с желанием хотел. Меньшее, что он мог чувствовать по отношению к себе, это слепая ярость. Признаваясь внутри, что он точно такой же, как и Йозеф, он мысленно обрекал себя на ещё большие страдания. Гибельная, разрушающая самоненависть брала верх в минуты, когда Андрею казалось, что всё совсем плохо. Он молчал. Скрывал всё настолько хорошо, что ни один живой человек бы не узнал, что на самом деле творилось у него в душе и почему она так смятена. Словно бежала из угла в очередной угол, не находя долгожданного покоя. Логанов чувствовал, как будто оказался в клетке без выхода. В клетке, где он без воздуха задыхался. А где-то там снаружи кто-то ходил и пытался её открыть, но всегда безуспешно. От холода пробежала дрожь по рукам. Логанов поднял голову, отчаянно вздохнул и медленно зашагал обратно. Что с ним будет? Перестанет ли он когда-то сдерживаться и каждый раз стыдиться за самого себя? Или это гадкое ядовитое чувство продолжит преследовать его до конца жизни, когда он будет рядом с женщиной, но не окажется способным любить её? Когда она родит ему четверых детей, и каждого он будет знать наизусть, но не любить их мать? Здесь моральное табу на разводы, и вряд ли кто поймёт, почему отец вдруг сбежал от такой заботливой хозяйки-жены, у которой на руках многодетная орава. Какие же отвратительные мысли лезли ему в голову! Как-никак, но это его безнадёжное и беспросветное будущее. Второй исход — это он, убитый своим же за измену Родине, за то, что был небезызвестным полицаем и держал у себя под крышей немца, снабжал продуктами, раскрывал ему государственные тайны… Или их обнаружили в любовном соитии. Итог всегда печален. Но от судьбы не убежишь, как ни старайся. Как и смерть, она его догонит и выведет на дорогу, предназначающуюся только ему. И поведёт, влекомая всего одним желанием — показать, какой будет его жизнь в будущем, что бы за вариант он ни выбрал. Андрей споткнулся, когда шёл обратно, и чуть не упал в траншею. Видимо, брала своё крайняя невнимательность. Глядишь, судьба сберегла. Может, она всё же подскажет верный выход из всей сложившейся ситуации. А может, и погубит.

* * *

Наутро в блиндаж забежал Артём, будя Андрея. Йозеф понял, что партизан, скорее всего, очень многое проспал. Немец в это время сидел за деревянным рубленым столом и изучал русские книги. Нарочно сделав вид, будто он не видел присутствия Винокурова, Этингер даже отвернулся так, чтобы боковым зрением не замечать движения помощника руководителя. Тот же пытался добудиться Андрея, и когда послышался его недовольный возглас с любимым: «Свали», Артём понял, что на верном пути. — Ты проспал, в курсе, соня? Дел полно, а ты тут десятый сон видишь. Нам бы так спать, горя не хлебали б! Андрей спросонья пробормотал невесть какую чушь, затем, поняв, что действительно придётся вставать, всё же приподнялся, закрывая рот рукой и устало зевая. Казалось, прошлая ночь его знатно потрепала, хотя ничего важного не произошло. — Как я выгляжу? Более-менее? — Ты всегда выглядишь отлично. Собирайся, ждём тебя снаружи, — прощально поторопил его Винокуров и вышел. Логанов же тем временем перевернулся на живот, невидящим взглядом рассматривая циферблат часов. Постучал по ним пальцем, затем, наверняка поняв, что они заработали, встал и поёжился. Наконец он и заметил Йозефа. — Доброе утро, — скорее для приличия сказал он и вышел, однако Йозеф был рад и этому. Его пожелание грело сердце.

* * *

С бритьём, спортом и личной гигиеной на сегодня было покончено. Остались только незавершённые дела, которые Артём едва начал и, скорее всего, попросту не сумел понять, чтобы закончить. Помощник… Да какой уж из него помощник, если он только и делает, что постоянно просит помощи Андрея во всех повседневных начинаниях? Да и чёрт с ним, чем бы дитя не тешилось, лишь бы не плакало. Вместе с партизанами он рыл окопы, прикрывал землянки, дзоты и блиндажи сухими ветками и мхом с деревьев. Получалось совсем неприметно, и с чьей-то точки зрения даже симпатично. К вечеру работа была проделана, и основная компания собралась за едва горящим костерчиком. Все знали, что немец ходит рядом, особого шуму не наводили, но водку для приличия всё же взяли и открыли. Андрей выпросил у Артёма трофейный алкоголь, и с довольным видом понёс его в свою каморку. Конечно, пить он при немце боялся смертельно боялся, но вдруг палка всё же не выстрелит. Сегодня они навеселе, поэтому можно делать всё, что душе угодно. Логанов открыл дверь и снова встретился с Йозефом. Тот недавно ходил на реку, чтобы отмыться от грязи: иногда он всё же выходил помогать рыть траншею. Теперь же он сидел перед ним, опираясь щекой на кулак. Вторую руку он смирно сложил на столе. — Чем ты сегодня занимался? — Ничем. Книжки читал. Я мало что в них смыслю, некому тут со мной постоянно возиться. Логанов вздохнул. Набрался смелости, предложил: — Я принёс французский алкоголь. Наконец вскроем. Узнаёшь, что это? Йозеф принял в руки небольшую бутылку и прочитал название: — Обычное вино, в нём мало что интересного. Если хочешь просто опьянеть, то подойдёт как-никак лучше. Андрей сел напротив, достал своеобразные партизанские стопки за неимением чего-то другого. Йозеф согласился, понимая, какой намекающий взгляд был у Логанова. Тот опрокинул бутылку вниз и начал нещадно лить алкоголь в эти причудливые стаканчики. — За что хочешь выпить? — спросил немец, поднимая на него взгляд. Щёки его горели. — За успех твоего рейда. Мы надеемся на тебя. Этингер сдавленно улыбнулся и повернул голову, чтобы ничего не отвечать партизану. Щёлкнули стопки, Андрей мгновенно выпил, Йозеф — глотками, так как напиток был терпким. Он бы не сказал, что иностранцы были от него без ума, но обычно вино являлось достойной альтернативой другому алкоголю и даже, в определённых случаях, русской водке. Байки от немцев про этот чудо-напиток Этингер слушал ещё довольно долгое время после взятия в плен. В ход пошло ещё пару стопок. Кровь незаметно ударила в голову. И как Андрей продолжал чувствовать себя так безмятежно? Этингер улыбнулся ему и сказал, что больше нельзя, иначе совсем уснёт. Логанов же вернулся к своему излюбленному занятию. — Кажется, ты совсем не умеешь пить, — улыбнулся Йозеф. — Хочешь научить? — посмеиваясь, поинтересовался он. Конечно, контраст между таким Андреем и привычным ему был разительным: сейчас он навеселе, возможно, будь он трезвее, молчал бы, как рыба. Однако была у него одна вредная черта… Называлась — невинный флирт. — Nein, nein, — несколько замялся Йозеф. Логанов как-то пристально всмотрелся в него. После четвёртой стопки отставил алкоголь в сторону. Сердце у Этингера почему-то забилось быстрее. — Странно ты на меня смотришь, фриц. И даже немецкий слегка поплыл. Что, если Андрей вообще его не поймёт и не узнает что-то важное из его уст? Может, это шанс на чистосердечное признание? — А как я должен? — продолжил тот диалог. Ему и правда было интересно, какие ответы придумает Логанов. — Как я на тебя. С чувствами. И иногда страстью. И ещё с презрением. Странный набор, тем не менее, всё же сочетался с личностью самого Андрея. Противоречивый человек, который, как ни странно, ещё тогда понравился Йозефу. Первая встреча стала единственной и решающей. Тот решил слегка вздёрнуть партизана. К тому же, с каждой минутой он всё сильнее становился неразборчивым в выражениях. — А расскажи, как это, «смотреть со страстью». Уловка, безусловно, сработала. — Когда каждый раз, видя его, твоё сердце замирает от противоречий. И ты думаешь, куда метаться: сюда… туда. И чувствуешь всё… Но в особенности, знаешь, страсть. Хочется взять силою. Хоть и нельзя так. Обычно если жена против, её нельзя, и я понимаю это. — А если всё же хочет? — выдал немец. — Тогда, наверное, можно будет… Но я смотрю почему-то на тебя одного. Раздражаешь ты меня, ненавижу порой. Но чувствую я к тебе что-то. Не любовь это, да, не она. Но иногда так приятно на душе, что именно тебя любят… И правда, среди всего неясного бреда, сказанного Андреем, смотревшим куда-то вдаль, Йозеф всё же вырвал из контекста некоторые, наиболее значимые фразы для него. Признанием это не являлось, однако было отрадно. Стало тепло на душе. — Почему ты такой противоречивый? — Не знаю… Хочу иногда любить, как нормальный. И как больной тоже. Как совместить всё? — Андрей неожиданно осознанно взглянул на него. Схватил его руку, приложил к губам, затем к щеке. Прикрыл веки. Комната остановилась в одном моменте: наверняка, даже пылинки прекратили свои бесконечные движения по периметру. — Что тебе нужно, чтобы полюбить меня? Совет, опыт, действие? Может, помощь? — Помощь? По делу помощь да, нужна… А нужна ли она мне в целом? Не хочу лечиться. Если надо остаться таким, чтобы меня любили, я тогда лучше буду ненормальным… Йозеф почувствовал, как мочки его ушей стали до безумия горячими. Глупая улыбка постоянно лезла на его лицо. — Иногда мне хочется быть с ним физически. Как муж и жена, наверное. Но я не ненормальный… Я ведь обычный, да? — Ты совершенно обычный. Логанов некоторое время молчал, словно возвращаясь к насущной реальности. Перевёл туманный, но до безумия внимательный взгляд на него. — Хочу тебя, — только и произнёс он, медленно впадая в дрему. Даже щелчки перед глазами не помогли ему вовремя проснуться, чтобы объяснить только что сказанное.