Партизанская тайна

О прошедшем накануне столь щепетильном разговоре Андрей забыл крайне быстро. Но Йозеф помнил всё. Мало того, что тогда Этингер находился на грани немого ошеломления, так ещё и Логанов наплёл ему с три короба про влечение, противоречия в самом себе, даже любовь затронул… Какая это любовь? Кто же расплёл ему язык, что он раскрепостился со своим врагом? А если бы военные планы были — как давно он бы всё разболтал, представляя на месте любого фрица того же Йозефа? Ну и дурак! Ночью Этингер позаботился о его скорейшем отходе от похмелья: Логанова несколько часов била лёгкая лихорадка, а поутру рядом стояло ведро с речной водою, на дне которого кисла тканевая зелёная тряпка, явно некогда служившая верной одеждой солдату. Не найдя слов от смятения, Андрей приподнялся на локтях в поисках немца, однако внутри блиндажа его не нашёл: везде было пусто. Тогда он немедленно вскочил на ноги, всё ещё чувствуя бившую в виски боль, заставлявшую летать по орбите, и распахнул дверь. На пороге Йозефа тоже не оказалось — куда же он делся? Повсюду сновали партизаны, словно трудовые пчелы. Андрей, только что ступивший на яркое солнце, казался неестественно бледным в сравнении с ними. Оглянувшись по сторонам и также не найдя Этингера, он, держась за каждый выступ, зашагал к офицерскому блиндажу, где мог находиться Артём вместе с Йозефом. Помещение также встретило его холодной и чёрной пустотой без каких-либо признаков жизни. — Тьфу ты… Будто сквозь землю провалились, в то время как он бродил в трёх соснах и не мог отыскать ни первого, ни второго. А главное, что все партизаны, как обычно, были на своих местах, кроме этих двух. Если увидит, то задаст крепких тумаков! Последним местом, откуда мог поступить приказ об отбытии, был штаб. Логанов всё ещё чувствовал, как у него кружилась голова, поэтому присел отдохнуть, чтобы подышать свежим воздухом. Вырвал длинную травинку, зажевал. Горькая. Он уверенно смотрел вперёд, не надеясь на свое ухудшившееся зрение. Только и делал, что ждал новостей. Может, к нему подойдут офицеры и командиры, а, может, он и сам вскоре найдёт двух сбежавших паршивцев. Однако и этому было не суждено случиться в ближайшее время. Прошло около двадцати минут, пока Андрей отдыхал в тени, но никого рядом не объявилось: ни души кругом, тишина. И далеко не благодать. Логанов отряхнулся от веточек и земли, с тревожными мыслями отправился к штабу. Несколько командиров и политруков сновали вокруг стола с расположенными на нём чертежами и что-то громко пыхтели. О чём — Андрею было знать неинтересно. Он лишь осведомился: — Где Винокуров? — Опять всё проспал? Андрей, прекращай пить, — посоветовал кто-то из плотной толпы. Некоторые рассмеялись. Другой офицер ответил: — С рейда скоро вернётся. — На нём сейчас не должно быть никаких рейдов, — перебил Логанов. — Приказ есть приказ. Поступил вчера вечером. Если ищешь Винокурова, то он давно в пути. Логанов хотел недовольно выдохнуть. — А чей приказ-то был? — Без малейшего понятия. Этим не я занимался, — ответил офицер. — А он там один? — предположение само пришло ему в голову. — Кого-то брал из партизан. Прибудет, может, часа через два, и сам всё расскажет — ответил другой командир. Снова начался привычный кипиш и гомон. И только Андрей не мог смириться с тем, что всё успели решить за него. А главное, что он даже не успел попрощаться с немцем. — Блять, — фыркнул он и вышел.

* * *

Дельные мысли не лезли в голову. Ни одна. Логанов чувствовал, будто находился внутри собственного круга из чёрного отчаяния. Йозеф был тем самым порывом ветра, способным сбить эту насевшую муть. Однако даже эта яркая вспышка и то, неумолимо рассеялась. Андрей драматизировал? Придумывал сказки? Не слишком ли он взрослый для этого? Наверное, сказалось похмелье. Точно оно! Логанов молча сидел перед лесными деревьями и просто смотрел в одну точку, казавшуюся издалека неясным пятном. Облокачивался спиной на скрипучий деревянный столб. И всё время молчал. Аксинья принесла ему завтрак, как только заметила, что партизан немного не в себе, но он даже к нему не притронулся. — Прочь, проваливайте все! — говорил Андрей, и этого хватало, чтобы немедленно ретироваться. Не только Аксинье. А он всё ждал. И когда наконец позади услышал тихий голос Артёма, понял, что просидел до самого вечера, когда солнце уже начало клониться за горизонт. Наступал сочный, розово-оранжевый закат. Его походку Логанов узнал бы из тысячи: сейчас он неуверенно стоял, переминался с ноги на ногу, затем присядет так, что аж трава издаст хруст, а потом, спустя минуту, скажет несколько важных слов. — Я отвёл его на задание, — прискорбно сообщил Артём, словно бы уже похоронил его. — Тебя никто не просил отправлять фрица в рейд так рано. Неделя ещё не прошла! Винокуров кажется, был довольно уверен в том, о чём говорил. — Ты бы все равно рано или поздно отказался от этой затеи. К тому же, этот немец выглядел таким расстроенным, когда сидел без дела… Поэтому я решил несколько ускорить процесс. Логанов опустил голову. Взгляд его упал на остывшую кашу, превратившуюся в липкое невкусное варево. — Ты человека без моего ведома отправил к чёрту на кулички. В словах Андрея чувствовался явный укор. — Мы много кого отправили на смерть. К тому же он фашист, — только и смог промолвить Винокуров. Настала долгая тишина, иногда прерываемая свистом ветра. Он надеялся, что Артём понял свою ошибку, потому что сделать что-то без одобрения Андрея — значило испытать на себе весь его гнев. — Я собираюсь за ним. Плевать мне на этот ваш план. Не успел он встать, как был настойчиво усажен подошедшим к нему Винокуровым. Логанов сбросил его руку со своего плеча, торопливо осматриваясь вокруг. — Ты никуда не идёшь, — смиренно ответил Артём. Андрей проигнорировал его предупреждения и снова поднялся. Наконец, оказался перед его лицом: бесстрастным и чёрствым. Может, его мучила вина, а может, он вообще ничего не чувствовал. Действительно, ведь кто для него этот классовый враг? Мишень для своих же. И чем больше Андрей это понимал, тем сильнее ему хотелось помчаться в путь, бросив здесь всё. Он не хотел брать с собой ни запаса продуктов, ни вещмешков: ничего из этого не было сейчас нужно. — Время упущено, — сказал Артём. — Он мог уже встретиться с немцами. Либо пасть в бою. Андрей перестал двигаться, зрачки его расширились. — Не бывать этому. Андрей попытался отойти в сторону от Винокурова, но партизан будто был абсолютно везде: такая туша просто не могла остаться без внимания! — Ты хочешь, чтобы я снова тебя ударил? — воскликнул он громко, надеясь, что кто-то услышит. Но красноармейцев-партизан рядом не оказалось. Их штаб словно вымер в этот момент. Логанов засучил рукава и первым надвинулся на Винокурова, чтобы начистить ему зубы, но неожиданно был кем-то схвачен за шею. Мгновенно в памяти вспомнилась проверка Мельникова и Щербатых. Андрей пару раз с яростью двинул локтем назад, но этого удара противника ожидал, поэтому партизан попал исключительно в воздух. Артём подошел вплотную и ударил в челюсть. Тогда же Логанов потерял сознание.

* * *

В лесу холодно и темно. Точно ли это верный план? Или Андрей ошибся с подсчётом времени? Когда Винокуров поманил его движением указательного пальца, то по-немецки попытался произнести, что «пришло время». Этингер так и не догадался, к чему на самом деле «пришло время», но посыл Артёма он понял неукоснительно — выходить нужно сейчас. Только как же Андрей? Почему этот партизан не разбудил его? Немец указал пальцем на спящего Логанова, но Артём лишь помотал головой и открестился руками, дескать, не буди его, помощь в виде него нам не нужна. Сомнения терзали душу Йозефа. Он прекрасно понимал, что от него хотят избавиться. Но вдруг есть шанс, что Андрей предусмотрел нужную дату и действительно решил, что уйти этим числом будет лучше? Они так много говорили об этом, что каждую последовательность действий немец успел выучить наизусть. Ведро с лежавшей в нём тряпкой стояло совсем рядом с Логановым, чтобы он мог в случае чего помочь себе вытереть лицо и тело, ведь целую ночь он лихорадочно дрожал. Артём вышел. Когда он отошёл достаточно далеко, чтобы Йозеф больше не чувствовал его незримого присутствия, неслышно подошёл к Андрею и, опустившись на колени, мягко поцеловал его в губы. Руки немца держали спящее умиротворенное лицо Логанова. Какой же он спокойный, когда спит. Немец прижался к нему, как в последний раз, сильно, чтобы почувствовать практически синхронное сердцебиение, затем отодвинулся. Пора прощаться.

* * *

Спустя несколько часов после начала их операции Йозеф приметил первые цели. Фашисты неспешно прогуливались по полю, вероятно, минируя определённые участки. Этингер держал караул вдали, прицеливаясь из дула не самого крепкого автомата усталыми глазами. Пару раз он отставлял его в сторону, чтобы немного передохнуть, затем снова брал в руки и следил за мишенями, у которых словно бы нарисовался коллиматорный прицел. Андрей с самого начала приказал никого не убивать, потому что в случае обнаружения его незамедлительно убьют, а если не убьют, то точно будут пытать. Наилучшим выходом для Йозефа оставалась тихая слежка за врагом: он тебя не видит, но зато за ним наблюдаешь ты, в любой момент готовый спустить курок. Немцы его не заметили, и через поле, спустя более, чем час, всё же прошли. Иногда до него долетали гортанные крики, сбивавшие спесь. Клонило в дрёму: Йозеф спал всего несколько часов и совсем не выспался. Сонная муха села на его автомат: немец внимательно её рассмотрел, начиная от полупрозрачных крылышек, заканчивая мелкими глазками-точками. Она медленно взлетела и отправилась в свой конечный путь. Йозеф же поспешил дальше. Днём было невыносимо: постоянно давящая на голову жара, учащённое сердцебиение и пот, струями лившийся по телу, застилавший даже глаза. Вдали степь разливалась пеленою, вокруг которой пространство постоянно искажалось. Хотелось пить, но Йозеф иссушил практически весь свой запас. Впереди ждал исцеляющий вечер, а затем и прохладная ночь. Партизан говорил — не больше недели. Но что, если пресная вода уже к первому дню закончилась, словно её и не было? Как же Андрей определял речку… Был некий способ… Этингер так и не нашёл ответа на свой вопрос, поспешив куда-то вдаль. Он мог спокойно забрести в соседние области и потеряться там. Где же ему переждать недельку-две? И с какими немцами вступить в контакт, чтобы те приняли за своего? К вечеру Этингер почувствовал, как где-то за несколько сот метров от него неизвестные очень громко разговаривают. К тому же, яркой вспышкою горит костер. Они не боялись быть обнаруженными? Догадка пришла к нему в голову неожиданно: это немцы. Кому еще так горланить и разоблачать свое присутствие в месте, кишащем врагами? Йозеф выдохнул и медленно, но верно направился к источнику света. Ноги то тонули в болотной жиже, то просто вбирали в себя всю лесную грязь. Пару раз он брезгливо махнул ступней, чтобы ненужный ему сор отпал, чем создал много шуму. Йозеф раздвигал ветки деревьев руками, а они же, в свою очередь, колюче трепали его по телу. Вскоре кучный ряд подроста сменился подлеском из деревьев, и немец вышел на более открытое пространство, где стал прямой целью для атаки врага. Он нервно вскинул автомат-пулемёт и сглотнул слюну. Прицелился и продвинулся ещё дальше в редеющий лес. Костер стал отчётливо виден. Только вокруг него никто не сидел. Видимо, Этингер и не заметил, как быстро опустел инородный ночлег. Йозеф бросился сразу же бежать в сторону. Послышался чей-то выстрел, а затем возникло отчётливое ощущение, что попали куда-то в тело. Сердце Йозефа билось с молниеносной скоростью, руки лихорадочно трясло. Пуля ощущалась где-то в предплечье. Стиснув зубы от боли, он всё равно продолжил стремительно бежать, чтобы противник не нагнал. Не придумал плана, не предусмотрел очевидного. Всё из-за невнимательности, которая стала камнем преткновения. Нагонявшие шаги и голоса послышались издали: это и правда были немцы. Не нужно убегать, иначе добьют. Этингер остановился, вытянув вверх руки в капитулирующем жесте, и повернулся лицом к нагонявшим. Группа из десяти человек застыла в нескольких метрах от него. Лица их были окровавлены и грязны в ночи, по коже стелились вереницы шрамов. — Кто ты? — спросил один немец в воздух. — Солдат вермахта. — А убегал зачем? — Подумал, что опасно идти в тыл «врага». Думал, это русские были. Обстановка стала менее накаленной. Некоторые опустили ружья, и один, видимо, пулеметчик, подошёл к нему. — На ночь оставим, а утром отправляйся восвояси. Кто таков — всё равно не знаем, — ядовито плюнул он. Этингер кивнул и молча отправился вслед за ними. По дороге солдаты обсуждали, как выбрались из стен лагеря для военнопленных. В подробности не вдавались из-за Йозефа. Видать, своего не узнали. Только к слову упомянули, кого и как убивали. Йозеф воспринял их диалог бесстрастно. Столько раз он уже об этом слышал и, более того, видел собственными глазами. Кровожадность отдельных особей не представала чем-то особо уникальным. Они все здесь такие: патриотические машины, рождённые и выращенные для убийств. Он глядел вниз, на полевую траву и кустарники, не обращая внимания на толки немцев. Считал ли он их такими же фрицами, как русские, или они обычные, точно как и он? Может, он тоже «такой же»? Когда добрались до костра, ночь разошлась густым покрывалом по бездушной природе. Немец присел у ярко горящих дров и осмотрелся по сторонам немецкого убежища: лёгкие плащи-палатки, караульные, обращавшие на него свои обывательские взгляды, солдаты, готовившие еду… Действительно тихо: в начале он ведь даже и не подумал о том, как здесь мирно и спокойно. Совсем привычно, будто он снова оказался в NAPOLASе. Он закашлялся от дыма и пересел в противоположную сторону, надеясь, что до него не дойдёт. В это время к нему подошёл пулеметчик и представил командира стрелкового отделения. — Йозеф Этингер, перед вами сейчас находится господин Свен Миллер.

* * *

Работа партизанского штаба продолжалась, ведь ничего сверхнеобычного не произошло. Одним больше, одним меньше — здесь всё равно, если Йозеф являлся немцем. И для них это вполне оправданно. Андрей за время постоянной работы здесь снова ложился не ранее четырёх утра, выходя с партизанами на рейды. В первые несколько дней он учил новобранцев инструкции, как взрывать немецкие эшелоны. — Устанавливается путём внедрения под рельсы. Жаль, что нет чего-то поновее, потому приходится использовать такие радикальные методы. Нужно быть готовым выбегать перед составом и незадолго до прямого столкновения закладывать взрывчатку. Не забывать и о вражеских пулях. Для защиты от нападений требуется ещё один человек. Слушавшие внимательно кивали головой. Тротилом пользоваться умели все, кроме тех партизан, что вступили в ряды новобранцев несколько недель назад и не связывались с сапёрами. По утрам в котелках разогревали боевые снаряды. Обычно их клали головкой вверх, иначе они могли сдетонировать и разрушить всё в радиусе нескольких десятков метров. Занимались этой работой исключительно подрывники, которые имели опыт в добывании тротила путем извлечения его из бомб. Любовно называли это «чёртовой кухней». Андрей тоже как-то этим занимался, когда только вступил в ряды горьковских партизан, однако в итоге не решился взять на себя ответственность за жизни других людей. Пускай химики-физики с таким работают, а не дилетант, не имевший ни желания, ни особых умений в этом поприще. Он старался забыть о Йозефе на какое-то время, потому что не видел смысла страдать по неопределенности. Непонятно как он, неизвестно что он: наверняка жив, потому что если немцы дураки, то примут за своего. Но если там кто-то из лагеря для военнопленных, освобождённый вермахтом, то дело действительно нехорошее. Тем временем штаб назначил вылазку к оккупированному Ростову. Но не раньше августа, так как сейчас там властвовали немцы. Дата, когда будет организована повсеместная облава советских войск, так и не определилась. Город находился в подвешенном состоянии. Ночью Андрей проснулся от плохого предчувствия: громко билось сердце, что аж выпрыгивало из груди, не хватало воздуха в лёгких и дрожали щиколотки. Логанов списал всё на паническую атаку.

* * *

— И зачем ты сюда пожаловал? — его голос, прокуренный, хриплый и басовитый, гудел в ушах. Кровь кипела в жилах, ноги слегка подкашивались, но он действительно старался максимально это скрыть. Свен смотрел на него украдкой, но с диким интересом. Чему-то смеялся, теребя в руках очередную сигару. — Слышал о табаке «Мак»? — Господин Миллер, не разбираюсь в курительных трубках, — укор на себя за столь вежливое общение с этим немчурой. — Dein Russe hat dich für Zigaretten verkauft, — наслаждаясь полученным эффектом, как считал, ответил он и вытащил спички. Кое-как самостоятельно зажёг сигару и моментально запихнул в рот. Мерзкий и неприятный аромат выдулся из его сухих потресканных губ. — Ничего страшного, — пожал плечами немец. Оцепенение не отпускало даже тогда, когда Миллер отходил: казалось, что он был повсюду. Живые неприятные образы возникли в его голове, и от них стало ещё паршивее. — Повторю свой вопрос: за-чем пожа-ловал? — по слогам спросил командир. — Сбежал я. Задание было. — Сбежал для внедрения к нам в доверие или о чём ты? — тон его голоса значительно подобрел, словно он разговаривал с маленьким ребёнком. Однако смотрел совсем не как на глупого юнца. — Сбежал, потому что был приказ от Шульца. Господин Миллер даже охнул. Настолько не ожидал подобного вранья от Йозефа? Поверит ли он в эту наспех придуманную ерунду? — Интересно, интересно… — он потёр подбородок рукою, осознавая только что сказанное. Неожиданно, правда. Йозеф ожидал вопроса «Долго думал?», но так и не услышал его. Молча потоптался на месте и отошёл чуть дальше, чтобы в лишний раз не вдохнуть чужой пренеприятный табак. — И куда ты теперь? — В Ростов. Сейчас он оккупирован. Самое время для того, чтобы уйти туда на патруль. Немец рассмеялся. Сигара выпала из его рук на рыхлую землю. Он притоптал её каблуком кирзового сапога. — Бедолага, рассмешил. Мы тоже туда. Присоединяйся. Он многозначительно коснулся его плеча, но Йозеф сбросил крепкую руку. — Рядом больше нет твоего защитника. Интересно, каково ему знать, что ты обманывал его? — Только посмей рассказать! — выдавил он из себя максимально натуралистично. Господин Миллер хлопнул в ладоши и ответил с разогревающимся интересом: — Вот и славно, мой друг! Как только я его замечу, обязательно расспрошу. Пошли обратно в лагерь, нас заждались. Только вот оружие тебе придется отдать.

* * *

Спал под дулами автоматов. Караул сменялся каждые несколько часов, но за это время немец даже не шелохнулся. Бывало, конечно, поднимет голову, но потом снова опрется на руку и задремлет. В целом он так и не смог окончательно уйти в забытье: обстановка не очень располагала. Вместо этого концентрировался на ощущениях. Если судьба есть, то она всё-таки стерва. Почему именно Миллер и почему именно здесь? Очевидно, что кто-то после ошеломительного разгрома лагеря для военнопленных скитался в лесах, но шанс того, что такие немцы встретятся недалеко от штаба партизан, был невелик. Впрочем, всё самое худшее уже случилось, и на судьбу сетовать не было никакого смысла. Неожиданно в голове созрел план побега. Лёгкая улыбка прошлась по его усталому лицу. Все эти несколько часов он создавал словно бы отдельные ветви у единого дерева-схемы. Одна вышла более приземистая, но цельная, другая, повыше, получилась длинная и крючковатая, смазанная, точно художник неровно провел по ней акварельными красками. Рассвет встретил Йозефа небыстро: многое обдумывалось в эти минуты. Возможно, угроза от Свена чувствовалась так явно, что этот небеспричинный ужас парализовал его сон. Этингер распахнул глаза, когда сменился очередной караул: немецкий солдат сидел на одиноком мшистом бревне, глядя в одну точку. Разоружив Йозефа, им теперь нечего было бояться. Внезапно резкий укол головной боли прошёл через лоб к вискам. Он застонал и опустил голову к коленям, пытаясь перевести внимание на дыхание. Похоже на мигрень. Кажется, что придётся потратить здесь куда больше времени. Йозеф наконец заснул.

* * *

1940

Иногда он ненавидел ночи, потому что снились кошмары. И зачастую с одним и тем же сюжетом. Вот он снова просыпается в многоквартирном доме, видит прекрасный пейзаж за окном, потягивается и встаёт, чтобы зайти в ванную комнату… И в очередной раз слышит этот холодный до ужаса голос, зовущий его глубоко вниз. Вновь ему встречается та же хлипкая лестница, те же отсыревшие перила и ступеньки, заросшие илом и мхом. Место, откуда всё началось, место, которое принесло ему много страданий. Если бы тогда он только остался в своей комнате и не выходил, то все бы обошлось: Йозеф не ведал, до каких последствий мог привести обычный алкоголь. Он сглотнул слюну, не силясь сдвинуться с места. Между тем голос заговорил: — Ты знаешь, что я единственный, кто может тебе помочь. Я единственный, кому ты нужен. Этингер молчал. Только от этого человека он мог сразу же заплакать, потому что знал, как много боли он ему причинил. — Я обещал, что сломаю тебя, Йозеф Этингер. Три года хранил это обещание. Зрачки расширяются, вены начинают вскипать, сознание дурманится. Наркотик начинает действовать, и Йозеф плавно опускается в жестокие руки игравшего им человека. — Ты не хочешь меня вспоминать, не обращаешь внимание на мысли обо мне и случившемся. Но ты не забыл, Йозеф, я знаю. Скрывайся, ведь если ты кому-то расскажешь нашу историю, то останешься совершенно один.

* * *

Этингера хватил сонный паралич. Он не мог ни говорить, ни кричать, хотя очень хотел. Грудную клетку давило невидимым грузом, а ноги и руки отказывались двигаться. Йозеф чувствовал, как снова вскрывается пулевое ранение, но и тогда не мог ничего поделать. Дрожь и конвульсии прошлись от его ног до шеи. И только спустя минут пять отпустило. Этингер сразу же дотронулся рукою до своей шеи, думая, что ранен, но позже уверился, что ему показалось и никто не собирался перерезать ему горло. Очнулся Йозеф в палатке. Сколько же он тут пролежал? Неуверенно встал, вышел наружу, и тогда несколько пар любопытных глаз обратились к нему. Во многих вполне очевидно читалась только враждебность. Но Этингер лишь отправился искать полевую кухню. Наспех позавтракал тем, что ему дали исключительно по приказу господина Миллера (а немцы с неудовольствием делились своей пищей даже друг с другом) и отправился разыскивать командира, чтобы узнать от него о положении дел. Однако нигде его не нашёл. — На рейде он, вали на запад, — процедил сквозь зубы некий солдат, и Йозеф направился в рощу, чтобы хоть там найти Свена. Сбегать смысла не было: без своих пожитков он и дня не протянет в дикой природе. Хотелось бы иметь самое базовое, чтобы попросту не умереть от ранения, которое он получил. Иногда в голову приходили довольно сумбурные мысли, и зачастую он замечал в себе, что ощущал только стыд: зачем доверчиво вошёл в стан врагов, зачем умолял Андрея отпустить его сделать хоть что-то благодетельное? Он же просто бесполезное полено, которое мёртвым грузом давит на окружающих. Как бы он ни пытался себе доказать обратное, своим он никогда не станет. Теперь уже точно. Искать Миллера не было необходимости: сам объявился, таща за шеи двух нерадивых подростков в советской красноармейской форме. В синяках и царапинах, они кричали и буянили, но мужчина лишь крепче держал их, и так сильно пыхтел сигарой, что дым от неё закрывал его лицо на добрую половину. Он бросил на землю двух парней со связанными руками, и подбежавшие солдаты моментально схватили их под руки, заставляя заткнуть рты. Йозеф беспомощно и устало наблюдал за двумя детьми, чья жизнь оборвётся совсем скоро. Свен подошёл прямо к нему. — Удачно я их поймал? Давно нам не попадались русские. — Удачно, господин Миллер, — проговорил Йозеф равнодушно. Командир не стал ничего отвечать на его безразличный выпад и просто отошёл в сторону двух пойманных подростков. Рой солдат, вившихся вокруг них, незамедлительно последовал вслед за господином Миллером. Йозеф брёл последним, все еще подгоняемый караульными. — Ничего не скажем! — кричали те на русском, но их никто не понимал. Тогда же Свен и попросил о помощи переводчика, единственного в их отвратительном змеином стане. Взрослый, но уже лысевший немец в круглых пенсне, поспешил на помощь и вскоре уже стоял у двух связанных ребят в большой палатке. Одному затолкали в рот кляп и он свесил вниз голову, будто бы находился в самом крепком сне, второй же яростно мотал головой из стороны в сторону, пытаясь среди этих обезличенных лиц найти хотя бы одно живое. Взгляд мальчика упал на Йозефа, но немец тут же отвернулся. Со стороны могло показаться, будто бы его случайно толкнули сзади, и он лишь оглядывался на виновника. На деле Этингеру стало стыдно за самого себя, за принадлежность к этим извергам, фашистам. — Он говорит, что ничего не скажет, — сетовал военный переводчик, кладя руку на стол. — Всем уйти, а Йозефу и Альберту Херману — остаться, — он протянул последнее слово. Этингер невольно вздрогнул. Всего их осталось шестеро, не считая мальчишек. Двое салаг: он и ещё один юный приспешник вермахта, стрелки с оружием и двое опытных обученных убийц. Они словно намеренно хотели показать юнцам, как надо пытать и мучить унтерменшев. Господин Миллер подошёл к подростку и резко вскинул его голову вверх. Тот не хотел смотреть прямо в глаза мучившего его немчуры. Тем не менее он прекрасно понимал, кто стоял перед ним и зачем. — Как ты его разговоришь? — заинтересованно спросил военный переводчик. — У меня свои методы, — ответил Свен и толчком справа попытался разбудить спящего пленного. Тот был явно не в силах проснуться самостоятельно, поэтому один из стрелков, стоявших позади, подобрал ведро с холодной водой и вылил на его голову. Громкий вскрик прошёлся по палатке. Когда разбуженный краем глаза заметил своего товарища, то принялся кричать и брыкаться, пытаясь вырваться из цепких лап верёвки, но тщетно. Эсэсовец только спросил: — Давайте поиграем?

* * *

Наверняка Миллер испробовал на жертвах не всё, что знал, но от этой жестокости уже кружилась голова. Маленьким перочинным ножиком расписывал свое имя, а также просто «для забавы» оставлял порезы. Парень кричал, глаза его налились кровью, но почему-то он всё ещё находился в сознании. Юный партизан, наблюдавший за ним, реагировал так, будто бы доставалось и ему. С ненавистью они смотрели в лица Йозефа и новобранца. И каждый раз Этингер отводил взгляд, напрягая желваки: ему и самому тошно от себя. Сзади в него целилось дуло винтовки, чтобы Йозеф внезапно не набросился на командира. Мерзко, пахнет кровью. — Смотрите, солдаты, учитесь, — медленно повторял господин Миллер. Пытки его стали изощреннее и отвратительнее. Он словно специально заставлял Йозефа смотреть и страдать от чувства, что здесь он абсолютно беспомощен. Андрей не придёт на помощь, он не сможет убить Свена. Не убьёт Миллера и Йозеф. Он такой слабый и ничтожный! Мелкая сошка перед всем происходящим. Когда паренёк умолк, Свен понял, что либо он убил его, либо его действия привели к обмороку от шока. На память отрезал себе прядь волос. Со вторым, сказал, разберётся позже, ночью. И снова Этингер не мог ничего с этим сделать. Молча смириться и ждать того, что будет дальше.

* * *

Ночь настала крайне быстро: так много времени они провели, наблюдая за пытками. Есть не хотелось совершенно, более того, аппетит даже не появлялся. От всего воротило и кружилась голова. Йозеф облокотился о кору дерева и медленно сполз, спиной прикасаясь к стволу. Плакать не хотелось совершенно, он, как парализованный, лишь смотрел куда-то в сторону, в то время как в его голове пробегали живые воспоминания всего увиденного. Болело предплечье там, где его ранили. Несмотря на перебинтованную рану, ныло так сильно, что он хотел содрать с себя кожу. Когда время приблизилось к полуночи, Этингер твёрдо решил, что свой план он выполнит. Он многое успел обдумать, пока сидел тут. Нашлось еще несколько более разумных выходов из сложившейся ситуации. Палатка, в которой был связан оставшийся в живых юноша, не пустовала: в ней кто-то находился. Караульные патрулировали недалеко от лагеря, и сейчас Йозефа вряд ли кто мог слышать, только если не наблюдал за ним с самого начала. Медленно подойдя к палатке, он заглянул внутрь: вот он, удачный момент для нападения! Господин Миллер стоял к нему спиной, что-то перечитывая в документах. Возможно, слишком увлечен ими, либо просто делал напускной вид. Подросток, сидевший правее от немца, заметил его, и тогда сердце замерло: Этингер приложил указательный палец к своим губам, искренне надеясь, что взгляда юноши, направленного на него, эсэсовец не заметит. Йозеф принялся лихорадочно обдумывать, чем прикончить Миллера, ведь намеченный им план рушился практически на глазах: оставалось надеяться на неосмотрительность командира, но немец считал на сто процентов, что внимателен он до ужаса. Оставались две руки, ими и стоило напасть. Йозеф планировал сразить противника за счёт эффекта неожиданности, потому что силой он точно не отличался. Времени было мало, и Этингер, плавно прошурша через палатку, сцепил руки по локоть на шее Миллера. Тот словно был готов к его атаке и парировал, впиваясь локтевой костью прямо в незащищенные органы. На глаза снизошла пелена, но Этингер хватки не ослабил. Это было необдуманно и глупо, но он и правда старался справиться с противником сильнее его. Он хотел было взять перочинный ножик Свена, но командир повернулся к Йозефу, разоружил и повалил на пол. Предплечье вновь разразилось острой болью. Миллер навис прямо над ним, и от этого противного вида забежала дрожь по телу. — Я никогда тебе не верил, Йозеф Этингер. Ты все-таки ввязался в эти сопливые советские отряды. Предатель, будешь отвечать передо мной лично! Тем не менее шума он не разводил. Говорил шёпотом, сдавленно, словно бы сдерживаясь. — Зачем пустил в отряд?! — Проверить твои намерения, гад. Вот и убедился в них лично. Йозеф постарался потянуть время. — Зачем своих отозвал? Знал, что я наведаюсь? Господин Миллер рассмеялся. — Несложно было догадаться. Когда развязаны руки, свобода действий гораздо шире. Йозеф почувствовал прикосновение холодных губ к своим. Стало настолько брезгливо, что от внезапно проснувшейся злости он закусил нижнюю губу Свэна так сильно, что сначала из неё пошла кровь, а затем, когда тот понял в чем дело и попытался отстраниться, была выдрана. Свен попытался выговорить хоть что-то, но, кажется, был так шокирован происходящим, что руки его интуитивно свелись на шее Йозефа и начали душить. Кровь с ошмёток губы капала прямо на его лицо, дергались мышцы, от недостатка кислорода ему даже привиделся советский партизанский отряд. Этингер не сопротивлялся: было бессмысленно, учитывая габариты противника. Хотя он знал, что всё именно к этому и приведет. Ощущая удушающее прикосновение пальцев, он лишь через силу выговорил: «Урод…», но не смог закончить цельную фразу. В это время подросток освободился, подобрав отлетевший перочинный ножик, и воткнул его в темечко Свена. Глаза его закатились, он попытался что-то сделать, крикнуть или хотя бы позвать на помощь, но не успел. Он упал своим грузным телом прямо на лежавшего без сознания Йозефа.

* * *

Очнулся он через несколько минут. Его обливал водой из стакана подросток. Поняв, что на нём по-прежнему лежит мертвец, Йозеф с отвращением отпихнул его в сторону. Тело перевернулось на спину, и Йозеф взглянул в эти стеклянные тусклые глаза. Плюнул бы, да не стал. Мараться об него не хочется. Этингер думал, что подросток уже сбежал, но он начал говорить что-то на русском языке. — Ты такой же, и планов я твоих не знаю. Хоть что-то мне скажи, иначе закончишь, как этот! Немец понял, что мальчик угрожал. Тогда Этингер попытался объяснить, откуда он и куда держит путь. — Андрей Логанов, отряд. Идём, — без запинки Йозеф произнёс только имя возлюбленного. Мальчик, видимо, догадался, что рядом есть советская партизанская группировка. Он пожал плечами, попрощался с погибшим товарищем и вышел из палатки. Немец оглянулся: тело первого подростка, уже начавшее покрываться трупными пятнами, лежало в углу. Под Свеном же стала образовываться лужа крови, которая в большинстве своем оказалась на одежде Йозефа. Свой вещмешок он нашёл еще днем, поэтому, незамедлительно схватив его, отправился вслед за русским, пока к месту происшествия не стянулись другие немцы. — Он совершил такую гадость, когда ты упал... Я в жизни такого не видел. Мне противно. Я бы, наверное, убил его сразу после этой мерзости. Йозеф промолчал. Снаружи было пусто, но где-то вдалеке уже начали шевелиться тени в обжитых палатках. Немец сразу же указал туда, куда было необходимо идти, и паренёк быстро побежал. Йозеф, чувствуя, как болит плечо и ощущая на спине вещмешок, болтавшийся из стороны в сторону, тоже пустился туда, где впервые встретил злополучный отряд. Его путешествие теперь закончено?

* * *

Он вернулся на пятый день. Андрей сразу приметил фигуру Йозефа, крепко державшегося за плечо, Артёма в виде патрульного, и человека, следовавшего прямо за ними. Логанов сразу же подбежал к немцу и только затем увидел, что рядом вёл он совсем ещё юнца. — Откуда ты его взял? — озабоченно спросил он. — Он был у немца в плену с другим русским. Того он… Убил. Узнав, что за всем этим стоял Свен, Андрей так разозлился, что был готов отправиться туда лично и всех расстрелять. Когда юного партизана отвели в медицинский пункт, начальник штаба забрал Йозефа к себе внутрь, где самолично обработал его раны. Чудом заражение обошлось, но судить окончательно пока было рано. — Кость не повредил, и то хорошо, — сказал он. Этингер сидел, закрыв глаза. Андрей кротко поцеловал Йозефа. — Вовремя ты, конечно. Тебе повезло, что утром я искупался, иначе бы близко не подпустил. Этингер чувствовал, как мягко Логанов целует его шею, медленно подбираясь к ключицам. Тихий стон вырвался из его уст. Он запрокинул вверх голову. Логанов провел языком по горячей коже немца, чувствуя, как встаёт член. Йозеф расстегнул две верхние пуговицы, прерывисто дыша, и попытался снять гимнастерку здоровой рукой, но не смог. Андрей помог, медленно приподнимая хлопковую ткань так, чтобы стало видно худое туловище. Откинув одежду подальше, партизан спустился языком от солнечного сплетения до пупка. Он пару раз спросил стоит ли продолжать, на что получил ответ, что Этингеру совсем не неприятно. — Давай… лучше я, — тихо пробормотал он, трогая рукою волосы Андрея. Тот молча согласился, но с учётом того, что неудобно и больно Этингеру с его рукой точно не будет. Немец уверил, что всё совершенно в порядке и удобнее будет на полу, чем на лавке. Андрей, оказавшись в положении снизу, в предвкушении прикрыл веки. Тогда Йозеф отстегнул ширинку его галифе и двумя руками провел вдоль бёдер. Андрей отреагировал на это слабым вздохом. Йозеф приложился едва теплыми пальцами к члену за тканью нижнего белья. — Да ты бы побыстрее что ли, — недовольно буркнул Андрей, по-прежнему не открывая глаз. Йозеф медленно опустился, смотря прямо на поднятый, прелестно очерченный подбородок Андрея. И настолько возбуждающим казался его вид, что немец сразу же решил приступать к действиям: миновал головку члена и взял в рот до его основания. — Вот же… — застонал Логанов, выгибаясь в спине. Попытался приподняться, но Йозеф одним движением вниз заставил его лечь обратно и только почувствовать, как удовольствие разрастается по всему телу. Его язык летал, будто в темпе венского вальса: захватил уздечку, прошёлся до головки, по крайней плоти, оголявшей её. Здоровой рукою стал мастурбировать себе. Движения стали быстрее, отчего Логанову показалось, что он покраснел и, более того, что сама обстановка завертелась в непонятной ему спирали. Он почти что стонал, но вовремя закусывал губы словно бы в знак протеста. Андрей никогда бы не подумал, что минет может быть таким головокружительным. — Ко мне, — мягко приказал Логанов, и Йозеф на время оторвался от сексуальных ласк и придвинулся к лицу Логанова. Он мог кожей чувствовать, насколько быстрое и разгоряченное у него дыхание, какое оно неглубокое. Немец взял пальцами полюбившиеся ему углы челюсти Логанова и с желанием поцеловал. Воздуха не хватало, с каждым вдохом он задыхался, тело ломило, а внизу живота возбуждающе жгло. — Andrej, — повторял Йозеф его имя, задерживая дыхание. Логанов поддавался его ласкам, в голове возникал ураган из чувств и эмоций. Таким сильным было физическое влечение, что он чувствовал, что совсем скоро кончит. Но каждый раз Йозеф будто бы специально делал всё, чтобы задержать это мгновение: когда приближался оргазм, заканчивал сосать; когда Логанову казалось, что земля уходит из-под ног, он возвращал его в реальность. В последний момент он закусил губы, чтобы случайно громко не вскрикнуть, но тут послышался стук в дверь. Логанов сразу же вскочил, поправляя нижнее белье, Йозефу жестом приказал спрятаться, а сам, взлохмаченный и разгоряченный, открыл дверь. На пороге ожидала взволнованная Аксинья. — Андрей… Что с тобой? Заметила. Как такое вообще не заметить? — Со мной всё, сука, нормально. — Понимаешь, я должна тебе кое в чём признаться… — Это не может подождать? — рявкнул он так, что девушка на мгновение опешила и даже сделала шаг назад. Только выпалила заученно: — Сегодня вечером подойди ко мне в любое время! Она не планировала продолжать диалог, поэтому Андрей не стал выяснять причину её безрассудной паники. Лишь снова закрыл дверь и запер на засов. Тёплые руки обвились вокруг его крепкой талии. — Что ей было нужно? — тихо дыша в ухо, спросил Йозеф. — Не знаю, явно что-то задумала. Я не хочу на неё отвлекаться, немец. Логанов повернулся к нему и, держа за волосы, поднял его голову за затылок, открывая доступ к подбородку. Укусил сначала за кость, затем прошёлся языком до уха. Посасывая мочку, он наблюдал за реакцией Йозефа. Тот дрожал в его руках, плавно опускаясь. Логанов явно не желал заканчивать эти прелюдии, поэтому медленно лёг вместе с ним на пол блиндажа и приспустил галифе. Медленно обхватывая свой и его член рукою, принялся проводить движения снизу вверх. — Что ты задумал? — сбивчиво спросил он. Это действие было ему явно в новинку, как и самому Андрею. Если бы он мог раньше подумать, что его так сильно будут возбуждать действия, откровенные признания и мысли человека другого пола, то он лишь бы посмеялся над собой и сказал, что такое ему в голову точно бы не пришло. Если бы он раньше мог допустить мысль, что явно стал ненормальным, то принятие далось бы ему куда легче. Он противоречив в словах и действиях. Словами ранит, губит, презирает и злит. Действиями же доказывает обратное: что любит, что ему нравится, что он возбуждён. Йозеф воспринимает его сквозь неправильную призму, ведь он даже не догадывается о том, насколько искреннее отношение Андрея к нему. Первый ли его опыт? Почему он раньше понял, кем является? И кто именно показал ему сексуальную жизнь, ведь в сравнении с Андреем немец кажется более наученным. Смотря в его лицо, полное желания, на прикрытые веки, на алые губы и яркий румянец на скулах, он не мог представить, что кто-то пользовался им, учил его. Невероятное чувство ревности проснулось в нём в тогда, хотя тот и не признавал это за неё: лишь показалось, что злость кипит в венах. Если Андрей чувствует, что что-то не так, то что-то действительно не так. Йозеф, что ты скрываешь? Что ты прячешь под своим невозмутимым внешним видом? Под своими стонами удовольствия, влюблённым взглядом? Логанов стал напористее, грознее. Йозеф почувствовал, что кончил, как и Андрей. Тряпкой стёр сперму, откинул в сторону и оделся. Взялся руками за голову, чувствуя, как сильно она болит. Этингер неуверенно поднялся и подошёл к Андрею, но тот выставил перед собой руку. — Что произошло? — мягко спросил он и хотел было дотронуться, но Андрей отошел на шаг. Что-то в его лице казалось немцу оскорбительным. Партизан сожалел?.. — Не нужно! — проговорил он, пытаясь скрыть все оставленные Йозефом следы. — Мне надо идти. — Постой… — попросил немец, но Логанов уже скрылся за дверью.

* * *

«Кто я?» Он не мог найти ответа на свой вопрос. Кто он, что он, для чего предназначен и кем является — всё это словно было окутано плотной дымкой, через которую даже не подсмотреть за линией своей судьбы. Он ходил с места на место, пока не вспомнил, что его ждала у себя Аксинья. Только вот её не хватало для полноты вечера! По пути он не мог забыть обо всех тех ненормальных пошлостях, что только что вытворял. Иногда злостное чувство его отпускало, но бывали такие моменты, как сейчас: он не мог думать ни о чём, кроме как о действиях, которые совершал. И даже Йозеф, к которому он привык, всё равно не делал эти ощущения менее неправильными. А сейчас появилось ещё более жгучее: неизвестно-откуда взявшаяся ревность. И ревность не к тем людям, которыми немец окружён сейчас. Нет. А к тем, что были раньше. Он правда не знал, насколько хорошими и положительными персонажами они фигурировали в жизни Йозефа, но, тем не менее, все же считал, что что-то с ними было не так. Мысль о том, что Йозеф был с кем-то, стала всплывать всё чаще две недели назад, как раз в то время, когда он всё ещё странствовал с ним. Иногда это проскакивало незаметно, иногда влияло на состояние Логанова: после таких дум кружилась и болела голова, словно бы от непонятно-откуда взявшейся духоты. Когда Артём отправил немца на рейд, то и там, в лагере, практически постоянно он думал о том, как жил Этингер. Он был очень немногословен насчёт жизни в NAPOLASе, а однажды сильно разобиделся, когда Андрей попытался выяснить это подробнее. Так что не имело смысла расспрашивать конкретнее, чем то, что он знал сейчас. Если он будет готов, то обязательно расскажет, с этим его торопить явно не стоит. Однако этот червь раздора по-прежнему мучил его, ища, в чём укорить немца. Тогда же Логанов и задался вопросом: «Может, Йозеф скрывает что-то пострашнее?». Знахарок и бабок-колдуний вроде не было, да и не верил он в такие бредни. Когда-то товарищи-сослуживцы рассказывали ему о ведьмах, но он и ухом не повёл на это: настолько деревенскими сказками от этого веяло. Тогда же он и решился пройти к Аксинье, чувствуя, как под ложечкой упорно сосёт. Не к добру это.

* * *

Полевая санитарка встретила его радушно, так, словно бы ожидала доброго мужа на ужин. Вкусно пахнущая пища разложена по глиняным тарелочкам, в бокалах травяной морс, а пространство освещено толстыми копченными свечками с мелкими горящими фитильками. Андрей не понимает, к чему устраивать пиршество, и усаживается напротив места Аксиньи, на которое та вскоре садится. Партизан мимолётно спрашивает о том, есть ли у них в отряде те, кто занимается знахарством. — Что? — рассмеялась она. — Тебе правда интересно? Он так сощурил глаза и сжал губы, что санитарка поняла, что говорит Андрей абсолютно серьёзно. — У нас — не слышала. Но в другом отряде есть тётка по имени Наташа. Вот она-то и знает к кому обратиться. Ксюша лукаво подмигнула. Андрей уточнил, в каком именно отряде находится эта «Наташка», и спросил напрямую, зачем он тут нужен, так ещё и при явно праздничных обстоятельствах. — Андрей… — замешкалась она, отводя взгляд. Лицо её мгновенно погрустнело, словно бы произошло нечто ужасное, — я… Аксинья не договорила: начала плакать и всхлипывать. Лицо её, к удивлению Андрея, не было несчастным: оно будто озарялось. — Я беременна! Ты — отец нашего малыша. Сердце ухнуло камнем вниз. Он не понимал сколько времени находился в ступоре, пока санитарка не подошла к нему и не начала трясти за плечи. — Ты же шутишь? — с надеждой спросил он, поглядывая в одну точку. Она ответила вполне серьезно: — Конечно же нет! Андрей, я бы не стала таким способом тебя удерживать. Я давно чувствую этого ребёнка, медики подтвердили, что я в положении. — И сколько? Он закрыл лицо руками, кожа горела. — Несколько месяцев, когда ты первый и единственный раз был со мною в постели. — Охуеть, да хоть с парнями сексом занимайся, от них хотя-бы детей не бывает, — отчаянно произнёс он. Аксинья приложила руку ко рту, словно бы услышала самую гадкую мерзость. — Не говори такие слова! Этим занимаются лишь мужеложцы, а ты любишь женщин. Я ведь знаю это. Если бы не любил, то никогда бы со мною не был. «Неправда это, Ксюш. Если бы любил, то и задних мыслей бы не возникло о том, почему мне нравится Йозеф. Дура ты глупая, как и я — круглый болван», — перепалка происходила у него прямо в мыслях, в то время как снаружи эта борьба на нём практически не отражалась. Лишь слышался монотонный голос Аксиньи, которая снова и снова повторяла про религию, хотя никогда в православие не верила. Да и не поощрялось это государством, хотя всем и так было плевать, особенно в нынешнее время. — И когда я узнала о том, что существуют мужеложцы, я была в отчаянии. Как мужчина может пасть так низко? Как ему могут не нравиться женщины? Мы ведь созданы друг для друга… Женщины и… — Может ты уже заткнешься?! — закричал он. Девушка сразу же вздрогнула и интуитивно встала. Снова заплакала, но уже от его резких слов. — Я не собираюсь слушать библейские сказки, когда мы все придерживаемся атеизма. Хочешь в церковь? Иди, давай! Хочешь, чтобы все спаслись? Молись ему, молись Богу! Вот только никому он не поможет. Идиотка ты, если веришь в эту чушь, — говорил он уже скорее не ей, а сам себе. — Сдам я тебя за это. Она подлетела к нему. — Сжалься, Андрей! Я ведь не со зла. Не докладывай, не говори, у нас с тобою ребёнок, это ради его будущего… — она сидела прямо у стола, впиваясь ногтями прямо в руку партизана. Он уничижительно смерял её взглядом. Вздохнул, извинился за грубые слова. Сказал, что старательно обдумает этот вопрос. — Я не брошу этого ребёнка… — сказал он, — но не смей думать, будто бы после этого у нас всё наладится. Трофимова вздохнула. — Неужели даже он не может спасти эти отношения? — Если ребёнок является единственной причиной, по которой отношения не разрушаются — никакие это не отношения. Она надолго замолчала, вперив тупой взгляд в пол. — Я ведь люблю тебя, Андрей. С первого взгляда… «Что-то это мне напоминает…» —… Но я достойно приму твой отказ. Мне лишь горестно, что наш ребёнок будет расти без достойного отца. — Не говори глупостей, я всегда буду рядом и не оставлю его без помощи. Она удрученно произнесла: — Я лишь хотела, чтобы мы были вместе. — А меня ты не забыла спросить? Я… мне нравится другой человек, — моментально ощетинился он. — Кто она? — задала она очевидный вопрос. Он уклончиво ответил, потирая пальцы друг о друга. — Как-нибудь узнаешь. Прощай, спи спокойно сегодня.