Партизанская тайна

Иногда приходится держать себя в ежовых рукавицах, но позже ты добиваешься сверхъестественных результатов благодаря сдержанности в нужный момент. По крайней мере, именно об этом сейчас думал Андрей. Прошло уже несколько недель. Изначальная злоба к Йозефу сменилась тихим негодованием, которое с каждым днем только сильнее меркло. В первые дни он жутко нервничал и даже понимал, что его частенько кроет паникой, однако позже гнев сменился безразличием и тоской, и все последнее время Андрей только и делал, что лежал, подложив руку под голову, и много спал. Несомненно, вся бумажная волокита по-прежнему плотной кипой держалась на нем, однако в рейды напрямую он так ни разу за это время и не вышел. По крайней мере, штаб это пока сильно не злило, поэтому ещё чуть-чуть можно было побыть пролежнем. Логанов старался не думать о немце, но часто возвращался к нему во снах. Он никогда не думал, что станет так зависим от незнакомца, но сейчас с неудовольствием признавал, что это действительно произошло. Паренёк, которого он когда-то встретил в конюшне, теперь занимал весь его ум во время сна и бодрствования. Почему же нельзя так просто забыть человека? Он ни на кого не собирался отвлекаться, не хотел портить новым людям жизнь, поэтому вряд ли сейчас стоило искать какую-то замену. Логанов не знал, что ему делать. Он срывался на подопечных, грубо насмехался, усердно тренировался, чтобы хоть как-то успокоить злость, но ничего не приносило душевного спокойствия. Как потерять память? Как повернуть время вспять и навсегда забыть о том, что в его жизни существовал человек по имени Йозеф Этингер? Как снова полюбить женщин? Порой ему казалось, что его прокляли. А спустя месяц стало лучше. Лагерь снова менял расположение: фрицы выведали о живучих советских партизанах в условиях оккупации; те, в свою очередь, узнали об этом через перехват телеграммы и её дешифровки. Тёма предполагал, что это Йозеф разболтал о них фашистским гадам, в то время как Андрей считал, что это просто неудачное стечение обстоятельств. Разведчики доложили о местонахождении немцев руководителям, и было незамедлительно принято решение покинуть территорию нынешнего подпольного лагеря. Андрею дали все инструкции, и он водрузил на себя оставшиеся обязанности по отступлению в более безопасные места. Таких в области оставалось немного. Скоро им предстояло столкнуться лицом к лицу с настоящим врагом, точно как бойцам в Сталинграде. Участились случаи облавы, поэтому кто-то оставался, чтобы прикрывать тыл. Партизаны товарищей не бросали, зная, что идут на верную смерть. Тогда многие полегли. Артём был отнюдь не рад самопожертвованию партизан, потому что народ рассеивался. Из его роты человек пятнадцать уже считались пропавшими без вести. Для него эта цифра была ужасающей. — Если мы дальше продолжим терять людей, то скоро никого не останется. Я за каждого переживаю. Это моя личная трагедия, моя вина, как командира! — рвал и метал Винокуров. Кто-то сбегал от ответственности, кого-то брали в плен солдаты вермахта. Происходил массовый геноцид: истребляли советских граждан. Сталинградская битва продолжалась, план "Блау" действовал. Все выглядело так, будто выхода не осталось. Их уже сжали в тисках; а что будет дальше? Андрей стал часто пить по вечерам. Сначала по стопке, затем по двум и более. В реалистичных донельзя снах видел Йозефа и иногда даже хотел поговорить, но не решался, так как не мог смириться с его поступком. Постоянно кричал на безмолвное отражение, ругал за все земные грехи, за свои чувства к нему. Знал ли он, что же все-таки испытывает? Андрей думал, что отчасти. Но о любви речи совсем не шло, как считал партизан. Тем не менее он бы встал перед пулями, чтобы отгородить Этингера. Впрочем, этого уже и не требовалось: они вряд ли когда-то встретятся. Где-то посреди других бумаг он краем глаза заметил стопки писем от некой Марины Голубевой. Она в подробностях писала о своей жизни, как пришла в военный бордель и что происходило «за кулисами» размеренной повседневности в лагере военнопленных. На моменте, где упоминался Йозеф, Андрей остановился более подробно и начал пристально вчитываться: «Единственным, кто относился ко мне по-хорошему, был военнопленный немец по имени Йозеф Этингер. Мы познакомились с ним совершенно случайно, когда он впервые попал в избранный круг Платонова. Мне сразу показалось, что он не понимал, где очутился. Я отошла от офицеров и прильнула к нему, пытаясь взять за плечо. Он так от меня шарахнулся, что я вздрогнула от неожиданности. Потом он все же исподлобья взглянул на меня, и тогда я представилась. Ответив, что его зовут Йозеф на своём непонятном немецком (даже помню некое "хайзе"), он медленно выдавил подобие улыбки. Как-то так мы и начали узнавать друг друга. Его пристроили сюда в качестве рабочего носить и убирать тарелки и стаканы. Но мои сёстры частенько заглядывались на него. Немец редко когда заговаривал со мной. Видимо, потому что знал, кем я являюсь по своей натуре. Может, боялся создать неудобства, а может, ему было и вовсе неинтересно общаться с заложницей. Работал он исключительно вечером за табак, который потом менял невесть на что. Иногда мне казалось, что он не в своём уме. Мог рассмеяться в неудобные моменты, повести себя, как настоящий пьяница, хоть и не выпить вовсе. Потом всё прекратилось. Этот странный период длился несколько недель. Может быть, тогда он что-то осознал. Вскоре после того, как я начала предпринимать попытки к общению, мы немного сблизились. Он стал чаще наведываться к нам в комнату и что-то рисовать на листке крошечной бумаги. Его языка я не понимала, а переводчика среди немецкого сброда не было. В отличие от других мужчин, я не видела в нём интереса ко мне. Конечно, поначалу это сильно удивляло, но позже я приняла его особенность и даже начала радоваться ей. Йозеф не приставал, как любили это делать другие красноармейцы. Он часто делился со мной чем-то съестным, что успевал стащить с кухни; мы уединялись на балконе и просто молчали, глядя на ночное небо. Когда впервые появился тот шатен, Йозеф переключил всё внимание на него. Он пытался рассказать мне о том, что чувствует по этому поводу, но я совершенно ничего не понимала. До сих пор стыдно. Может быть, там было что-то важное для Этингера, а я не замечала? Вдруг он его обижал? Несмотря на то, что встречаться мы стали намного реже, Йозеф по-прежнему оставался единственным, кто мог меня понять. Он по жестам замечал, когда я в настроении, когда устала или хочу высказаться. Он научился понимать меня без слов. Вряд ли бы я когда-то в своей ситуации встретила такого светлого и порядочного человека. Помню, что однажды он принёс мне что-то. Это оказалась немецкая "чудо-таблетка". Узнала сразу, их часто тут глотали. Я немедленно растоптала её и на русском громко спросила, откуда у него это. Йозеф ничего путного не сказал, хотя я видела, что ему нужно было объясниться. Немецкий я не знала, как и он русский. На ноте скандала, что я развела, мы разошлись. Когда я узнала, что на самом деле переводчик с русского на немецкий был, я слёзно упросила его помочь поговорить мне с немцем. Это был какой-то простой парнишка-красноармеец, который и сути просьбы-то не понял, но быстро согласился за всученный ему табак. Йозеф все равно был бы рад его предоставить за возможность единственного нашего разговора. Тогда я и спросила его обо всем, что хотела, в том числе и значение той злополучной таблетки. И переводчик рассказал мне. Из разговора я узнала о том, что Йозеф совсем юноша: ему всего девятнадцать лет. Учился в одной из школ NAPOLA. Так и не поняла, что это на самом деле такое. Мне кратко объяснили, что в основном оттуда выпускали офицеров СС, поэтому эта новость меня слегка передернула. Я с особым удивлением взглянула тогда на Этингера, и думаю, что он это заметил. Поведал мне и о том, что у него небольшая семья, из которой в живых остался только брат. В подробности не вдавался, поэтому ни имён, ни городов я не знаю. Впрочем, мне и не нужно было. Про таблетку услышала следующее: Йозеф понятия не имел, что это такое и сообщил о том, что нашёл её под матрацем у приятеля. Я приказала ему немедленно забыть о том, что он видел и никогда больше эти вещи не трогать. Трудовой лагерь — это не школа. Это каторга, где и правила каторжные. Всем плевать друг на друга, им важна одна выгода. Донеся это до Йозефа, переводчик быстро взял обещанное и ушёл. Вряд ли он хотел дальше переводить наш подозрительный разговор. Во мне закрались подозрения относительно его незнания о таблетке. Как-то свелись воедино паззлы, и я поняла, что скорее всего Йозеф потерял память. В первое время после отхода он не узнавал меня, хотя видел каждый день. Мне кажется, этот период стал его "разрушением". Конечно, может, он принимал их не так уж и часто, но тот факт, что это действительно случалось, оставался истинным. Я долго задавалась вопросами зачем ему это, когда он успел подсесть на эту дурь и что стало причиной отказа от неё. В любом случае, дела эти были не мои, и я только радовалась, что он прекратил страдать этим. Однажды ко мне наведался его дружок, шатен по имени Андрей. Все расспрашивал меня о том, возможно ли отсюда сбежать и как. Я дала ему ответы, потому что действительно посчитала, что наконец-то Йозеф обретёт покой. Конечно, мне до сих пор подозрителен этот молодой человек, но я решила, что если немца он полностью устраивает, то меня — тоже. В конце концов, не знаю, что их связывает, но пусть живут, как хотят. Когда расформируют лагерь, не знаю, что со мной станет. Я не хочу умирать. Но кажется, смерть неизбежна. Наверное, это своего рода спасение для меня. Устала. Я больше не могу». Логанов долго не мог отойти от немого изумления, когда читал письма от едва знакомой ему женщины. Он практически не помнил её, даже учитывая тот факт, что они разговаривали о Йозефе. Для него они все были одинаковыми. Поэтому и Марину-то он совсем не запомнил. Устало вздохнул и отложил бумагу. Взъерошил волосы и утер сухие от недосыпа глаза. Мимолетным взглядом отыскал немецкий трофейный шнапс и налил в стопку. Сглотнул, нервно закашлялся. Расслабляющее тепло прошлось по телу. Почему же так плохо? «Андрей, ты ведь сам виноват в том, что случилось. Не стоило даже думать о том, чтобы всё это начинать. Тебя просто использовали». Теперь он понимал чувства Аксиньи. Она всегда была рядом, старалась оберегать, заботиться. Но ничего в ответ не получала. Как сильно ей неприятно? Насколько обидно по ночам от того, что партизан не отвечает на её чувства? «За что боролся, на то и напоролся», — корил он сам себя, снова и снова глотая алкоголь. Когда он в очередной раз откинулся на спинку стула, то понял, что внутренняя боль постепенно прошла. Это мгновение было мимолётным, но все же оно пришло. Глухой удар в дверь заставил его открыть глаза и с раздражением, привычным ему, гулко спросить: — Тём, ты что ли? Стучавшийся вошёл. Им оказался Димка. Андрей медленно обернулся к нему и ещё раз позвал по имени, чтобы убедиться, что ему точно не чудится. Молодой человек стоял неподвижно у самой двери. На улице гремел гром и дождь бил крупными каплями по крыше. А солдат все не двигался. — Дима? Не думал, что ты выкарабкаешься. Надавал этим чертям по заднице, да? — попытался отшутиться он, чувствуя дрожь в пальцах, но призрак все так же продолжал стоять на одном месте. Логанов нащупал руками стол и попытался встать. Но не смог. Его будто бы пригвоздило к стулу магнитом. Андрей не шевелился, не разговаривал. Отчего-то его обуял такой жуткий страх, что от него невозможно было увернуться: где ни обернётся, везде будет стоять перекошенное в конвульсиях Димино лицо. Красноармеец сделал шаг. И тогда Логанов понял, что его парализовало: вытянулись руки, защемило подушечки пальцев. Второй шаг так же отозвался дикой болью в его теле. — Ты убил меня, — бормотал он, оставляя мокрыми ногами следы и подходя все ближе. — Не убивал! Я… не смог тебя спасти, — в ответ парировал Логанов, пытаясь оправдаться. Дима опустился на колени и взглядом, совсем ещё юным и не потрепанным войной, ответил: — Вспомни того фрица, вспомни его друга. Ты не сможешь убежать от себя же, партизан. Ведь на тебе моя смерть. Андрей резко открыл глаза и задержал дыхание. Перед ним стоял обыкновенный блиндаж: на столе привычным рядом уложены стопки и бутылка алкоголя, повсюду разбросаны письма и одежда, коптятся несколько свечей. — Не хватало мне еще в размазню превратиться. Нет, я не тряпка.

* * *

Вскоре после побега Йозеф присоединился к группе немецких солдат. Приняли не так уж и плохо, без учёта того, что его сторожили двадцать четыре часа в сутки и не давали есть. Впрочем то, что он являлся немцем в трудовом лагере, несколько развязало язык воякам, и те вскоре перестали так тщательно за ним смотреть. Мыслями Этингер всегда был далеко даже тогда, когда лежал под звёздным небом и слушал мерный храп солдат. Он глядел наверх и вспоминал лениво-протяжные дни с Андреем. Немец вздохнул и повернулся на бок, положив руки под голову. Мурашки пробежали по его телу. Он согнул ноги к груди и так уснул, часто возвращаясь в чувство глубокого сожаления.

* * *

Путь к Ростову был неблизким, однако половину расстояния они уже прошли. Часто перестреливались с советскими партизанами, мешавшими продвижению немцев. Русские либо устраивали облавы, либо прятались в тени и пристально наблюдали. Этингер всем телом чувствовал, что сзади на него смотрят десятки пар глаз. Однако он не понимал, почему партизаны не нападали. Немцев всего чуть больше двенадцати человек — прикончить их советским отрядом на раз-два. Он часто слышал от Логанова о том, как на юге красиво. И своими глазами видел всё то, о чем животрепещуще рассказывал партизан. Тут и правда замечательно. Вот только без него любование всеми этими пейзажами бессмысленно. Если бы русские пристрелили его, то и дело с концом. Потому что без Андрея тяжко. В то время, как партизан уже восстанавливался, Йозеф все больше погружался в пучину безысходности. Она присутствовала везде: начиная от местности и отряда, который он сопровождал, заканчивая странным чувством в груди и мыслях. Оно опутывало, точно липкая паутина. Немцы особо с ним не разговаривали, но Этингер часто слушал их беспечные тошнотные разговоры обо всём на свете. Печаль в те моменты завладевала всем его существом. В диалогах он участвовал, но не активно; когда задавали вопросы, отвечал кратко и сухо, словно бы докладывал рапорт начальнику. Немец понимал, что никому здесь не нужен, поэтому в других он также не был заинтересован. Скорее, от скуки и мнимого азарта пытался поддерживать вяло шедший разговор. Он всегда был одинок, но никогда не мог подумать, насколько брошенным он может почувствовать себя здесь, в группе среди таких же, как и он сам. «Как и я сам? Надо же было такое ляпнуть…» Он медленно вдохнул и выдохнул. Мелкий костёр догорал, и плевать было на тот момент всем немцам, что их могут обнаружить. Йозефу тоже. Однако ночь прошла довольно спокойно и гладко: никто не посягнулся на их территорию. Утром они продолжили свой путь. Несколько солдат имели привычку постоянно спрашивать, сколько им осталось до города, а Йозеф прекрасно умел подслушивать. По имевшимся данным он предположил, что Ростов находится уже рядом, где-то в семидесяти километрах. Следовательно, ещё несколько часов длительного пути. Ноги болели, спину ломило, но он продолжал идти, особо не задерживаясь на перерывы. Йозеф хотел измотать себя до нитки, чтобы снова без сил рухнуть на плащ-палатку и, чувствуя холод на своих конечностях, забыться. Ему казалось, что он где-то не здесь. Все это время Этингер ощущал себя героем из кинопроектора, который вроде бы находился в одном месте, но на самом деле пребывал в совершенно другом. Улыбчивые юноши и девушки из той деревушки, которых так яро юнгманны называли унтерменшами, — они еще живы? — Чего расселся? До русских рукой подать! — разбудил его со смехом солдат, и Йозеф снова молча поднялся с травы, отряхнулся и продолжил идти. Этингеру не хотелось смотреть на себя. Его руки в шрамах от кровоподтеков, плечо поражено пулей, ребра поломаны, а ладони до сих пор полноценно не зажили после полученных ожогов. Он весь побитый, словно уличная шавка, которую выкинули с кормившего её двора. И от этого на душе становилось гадко. Он больше не юнец, способный переносить долгие расстояния. Немец больше не станет бегать за школой, играть с ровесниками в черт-пойми что и жить припеваючи, словно ничего не происходит. Теперь он солдат, бывший военнопленный, хладнокровно убивавший людей. Есть ли иной смысл его жалкой жизни, кроме как существовать в этой бесконечно идущей войне? Такое ли будущее ему пророчила мать? Она бы вряд ли им гордилась, потому как стать паскудой за несколько лет — это ведь постараться надо. «Хотя Бернхард не старался, а уже родился тварью». Эта мысль согрела ему сердце, и он, уже более бодрый, отправился вслед за дюжиной немецких военных.

* * *

Дорога к городу была свободна: ни советских красноармейцев, ни подпольных партизан. Оставшийся путь они прошли не оборачиваясь, зная, что каждые несколько метров стоят немцы и о чем-то толкуют. Ростов был полностью оккупирован. Йозеф сглотнул и осмотрелся по сторонам: трупы, покрытые тканями, следы боевых действий, сгоревшие танки и артиллерия, котлованы и ямы — все указывало на то, что город долгое время поддавался осаде. И только совсем недавно всё же пал. Неудивительно, но наверняка все трупы принадлежали красноармейцам. Кто их будет хоронить, кому они нужны? Йозеф отвернулся и взглянул на расстилавшийся впереди город. Дым шёл вверх чёрным столпом. Вот оно, пламя войны. Что он здесь забыл? И что ему надо? Этингер выдохнул и продолжил мерно ступать по гальке, рыхлой земле и осколкам снарядов. Чем ближе казался пятисоттысячный город, тем хуже на душе становилось Йозефу. Вредитель, термит. Где-то гнали военнопленных девушек немецкие солдаты, улюлюкая, где-то слышалась стрельба, где-то пытали русского и кричали «Убить!». Вид представал не тот, который он ожидал видеть. Конечно, в мыслях рисовалось, что здесь царствует мракобесие: каркают вороны, обгладывают человеческую плоть; недалеко немцы стоят, разговаривают. Но картинка не совпала с реальностью, ведь тут главенствовало отвратительное оживление – словно бы рой мошкары кружился и вертелся над протухшими припасами. Никто на него не смотрел: все были заняты тем, что происходило в нескольких шагах от них. Немцы занимательно разговаривали о том, как сейчас займут пивную, напьются алкоголя и проведут ночь со взятыми в плен девушками. Другие представляли, как пройдутся по городу и станут в нем новыми «хозяевами». Третьи считали, что Ростов неинтересен, лучше глянуть на оккупированный Таганрог, ведь рядом залив, следовательно, можно хорошо искупнуться. Однако группа всё равно продолжила двигаться в одном направлении и скоро подошла к городу. Дыма стало больше: он уже не давал продышаться. Йозеф отвернулся и закашлялся. Повсюду разруха и хаос: каменная кладка, некогда построенная бережными руками строителей, обрушилась, обломки зданий лежали прямо на дороге, обглоданной воронками и ямами. Где-то горел огонь. И фрицы бродили повсюду. Местных жителей, гулявших по оккупированной местности, Йозеф не видал. Лишь изредка заглядывал в покрытые чёрной сажей окна и замечал движение детских тел, цветных тряпок и постельного белья. — Есть ли определённое место, куда мы направляемся? Один из солдат ответил: — Да нет, хоть сейчас сворачивай и делай, что хочешь. Но общий пункт ночёвки у нас где-то там, в центре самом. Где дома жителей и постояльцев. Йозеф ни слова не понял из того, о чем говорил сейчас прислужник вермахта, поэтому просто дёрнул плечами и продолжил осматриваться по сторонам. Впереди шла группа немцев, уже подвыпивших и громко галдевших. Завидев товарищей, они громко свистнули и подозвали к себе. Не успели они подойти, как через дорогу начала бежать женщина, пытаясь перебраться на другую сторону улицы. — Куда-а-а?! — протянул один невыносимо громко, и грянул выстрел. Бездыханное тело упало на землю. Йозеф дернулся от громкого звука. Убийца прошёлся надменным взглядом по трупу, а затем перевёл взгляд на немцев и торжественно произнес: — Давайте веселиться! И многие его поддержали. Большой компанией направились к пивной, чтобы испить «даров алкогольных». Этингер то и дело наступал ботинками на доски и трухлявые кирпичи, едва ли не каждый раз подворачивая ноги. Всё его внимание занимала одна большая узкая улочка, где дома стояли плотными рядами и точно смотрели друг на друга. Наверняка там прятались жители. И они за всем этим наблюдали. И Йозеф теперь тоже с фашистами в одной лодке просто потому, что находится рядом, не остановил кровопролитие, остался безучастным. А мог ли помочь? Небо постепенно заволокло тучами: собирался дождь. Может быть, хоть он остановит это мракобесие, и дым над городом наконец осядет на сырую землю. Прогремели раскаты грома. Немцы, казалось, ещё сильнее воодушевились предстоящим дождём и стали галдеть куда громче. Ни одной живой русской души вокруг. Пусто. Среди осколков и груды фасадов разве что трупы лежат. Но горожан нет. Прячутся. Пивная встретила их яркой вывеской, и компания ввалилась туда огромной толпой. Йозеф захотел остаться снаружи, но люди затолкали его внутрь, и вот он уже устроился среди солдат вермахта в скромном помещении, где бархатное пиво дрожащими руками наливал плотного вида мужичок. Рядом с ним стоял сын и тоже механически чистил стаканы перед тем, как влить туда алкоголь. Они молчали, ведь что-то говорить было не нужно: когда рядом с тобой больше тридцати человек немцев, боишься и слово вякнуть. Вдруг убьют. — Нам, папаша, пива на всех. Конечно же, за ваш счёт. Он засмеялся так громко, что это подхватила остальная часть посетителей пивной. Русский его казался ломаным, но затем он повторил на немецком, и мальчишка, обратившись к отцу, сказал. — Им всем надо. Мужчина кивнул и принялся разливать по стаканам алкоголь из бочонка. Как бы он ни пытался скрыть страх, но дрожавших рук и потного красного лица он утаить не мог. Сын его казался таким же дерганным и запуганным. Когда первые десять стаканов были поданы, получившие их тут же пуще прежнего развеселились и принялись праздновать. Немец, важно стоявший у стойки, потребовал ускориться, и вот уже вторая порция на столько же литров алкоголя была отдана веселящимся. — Пиво закончилось, — хрипло, со страхом в голосе, произнес мужчина. Потрепал хилую бородку и сказал сыну. — Принеси со склада. Малец отошёл в другую комнатушку, но и там ничего не обнаружил. Вернулся, пожав плечами. — Проблемы? — тут же гаркнул солдат и облокотился на выступ. — Сэр... Господин... Нет никаких проблем... — принялся яро оправдываться мужчина, поднимая руки. Йозеф внимательно наблюдал за раскалявшейся обстановкой. — ...Просто пиво закончилось... — завершил он предложение уже тише. — Что значит закончилось?! У вас, русских, вообще ничего нет что ли? Некоторые замолчали и удивлённо обернулись в сторону конфликтующих. Кто-то поддержал спор, громко отвечая, что пусть они поплатятся за это. Кто-то предложил на глазах у отца убить ребёнка. Третьи советовали не обращать внимание и найти другую пивную. Однако зачинщику было этого мало. Он свесил с плеча пистолет-пулемёт и направил на подростка. — Вас, проклятых, только могила исправит. Йозеф не мешкал ни секунды: перепрыгнул через препятствия в виде стульев и встал прямо перед оружием. — Чего надо? — рявкнул он и дулом постучал по скуле немца. Тот продолжил неподвижно стоять. Атмосфера неожиданно сгустилась и окрасилась в не самые приятные цвета. — Русские для нас лишь расходный материал, зачем марать о них руки? — никакие другие аргументы бы не подействовали, ведь гражданские никто. Унтерменши. Пушечное мясо. Солдат напротив залился противным скрипучим смехом. — Ты и правда думаешь, что это оправдание вот для них? — он ещё раз глянул за плечо Этингера, чтобы убедиться, что они не сбежали. Подросток стоял, прижавшись к отцу, и не двигался. Мужчина же с замершим сердцем смотрел на человека с оружием. — Не забывай об учениях Гиммлера. Они животные, на них даже смотреть не нужно. Ефрейтор опустил оружие и оглядел зевак: они все молчали, с интересом ожидая продолжения пира. Фыркнул, повесил пистолет-пулемёт обратно на плечо и, чего не предусмотрел Йозеф, зарядил ему справа кулаком по челюсти. Гулкая боль моментально проникла в его тело. В пивной тут же начался переполох. Русские опустились за стойку и проследовали в складское помещение; Йозеф, крепко прижимая холодеющие пальцы к ушибу, набросился на немца, сбивая с ног. Где-то с улицы началась пальба, а тут — драка. Правой рукою он наносил удары куда только мог: попал по носу, щеке, скуле. Но ефрейтор не сопротивлялся. Это заставило Йозефа отступить, убирая кровавый кулак. Солдаты с тревогой перегляделись между собой. — Чего стоите?! Человеку плохо! — ненавистно вырвалось у него, и он вышел, в то время как люди начали неуверенно вставать с насиженных мест. Удушающая преддождевая жара заставляла его держаться в позиции стоя. Если бы он сел, то точно бы не смог подняться. Этингер оглянулся, чтобы убедиться в отсутствии свидетелей, медленно обошёл трехэтажный дом и рядом с закрытой входной дверью заметил того самого мужчину с подростком. Он, завидя немца, лишь крепче прижал к себе ребёнка и поднял руку в предупреждающем жесте. Не хотел, чтобы Йозеф подходил. Тот остановился, как вкопанный, не зная, что сказать. — Уходи, — только и произнес горожанин, но немец прекрасно его понял. Йозеф когда-то тщательно репетировал эту русскую фразу, поэтому сейчас с уверенностью, но так, чтобы было тихо и никто не услышал, отчеканил: — Мои друзья партизаны. Я тоже. И вышло настолько хорошо, что у него быстрее забилось сердце. Человек поднял на него затравленный взгляд, затем сказал что-то подростку, и тот привстал. — Спасибо, — прошептал он и, взяв под руку мальца, быстро побежал. Ещё несколько долгих минут Йозеф провожал его сгорбленную спину, пока она вовсе не исчезла из поля зрения.

* * *

Когда он вернулся в пивную, многие разошлись. Лишь немецкий солдат, покалеченный им, поднял на него остервенелый взгляд с косой улыбкой и провел кистью по кровавому носу. Этингер не стал задерживать на нем свой взгляд, поэтому, не найдя никого из тех, с кем он изначально приходил, спросил о месте, где будет проходить ночлежка, и вышел, услышав вслед за собой: «урод». Щека болела, но сильный синяк не наливался. Все же чувство пренеприятной боли по-прежнему присутствовало, поэтому хотелось сделать с этим хоть что-то. Йозеф решил отправиться в оккупированный немцами госпиталь, чтобы получить там лечение. Он не имел ни малейшего понятия, как и куда идти. Теперь, когда никого не было рядом, а за ним тащилась лишь винтовка, путешествовать становилось опасно. Жителям так же все равно на немцев, как и им на них. Если кто-то странствует один — значит закидают камнями, схватят сзади и придушат, либо оглушат и будут пытать. Здесь тоже наверняка есть подпольное партизанство. За этими мыслями он набрёл на медицинский пункт. Это было двухэтажное здание с побитыми окнами. Ступая через осколки и грязь, он медленно прошёл ко входу и там же его встретил горластый немец, выйдя неизвестно-откуда. — Кто таков и из какой роты? Йозеф представился. Тогда охранник недовольно вскинул брови и расступился, давая возможность пройти. В небе одиноко сверкнула молния. В больнице было темно, сыро и даже несколько пусто. Однако, пройдя через поворот, он нутром почувствовал, что за ним кто-то следит. Обернулся — никого. Неуверенно, сомневаясь в каждом своём шаге, последовал дальше. И снова это гадкое чувство, будто кто-то рядом! — Выходи! Я знаю, что ты здесь. На свет вышла молодая девушка, скорее всего немка. И когда она заговорила, то он понял, что она действительно немка, но явно росла не в Германии. Скорее всего, фольксдойче. — Я занимаюсь здесь лечением немецких солдат. Этингер осмотрел госпиталь со всех сторон: некогда регистрационная комната теперь была пыльной и разваленной. На полу толстым слоем лежала грязь, застывали капли крови, и бинты, совсем уже немощные, провожали Йозефа в последний путь. Через щели в окнах, наспех заделанными досками, по-прежнему дул сильный ветер. Силуэт девушки расплывался на фоне тёмных и мрачных комнат медицинского пункта. — Почему здесь никого нет? — Потому что вы зашли с другого крыла, — объяснила она. — Я направлялась, чтобы взять оставшиеся запасы бинтов и спирта, но натолкнулась на вас. Что-то в этой истории не сходилось. Но Йозеф послушно последовал за ней, и вскоре они выбрались к оживленной части госпиталя через множество дверей и длинных коридоров. Раненые немецкие солдаты лежали на матрацах, жёстких кроватях, закрытые дурно пахнущими пеленками. Кто-то кашлял и сопел, кто-то смеялся. Этингеру стало не по себе. — Я вижу, что у вас синяк на лице. Его нужно обработать? — Да, — рассеянно ответил он и продолжил озираться вокруг, словно бы надеясь запомнить это место и людей, которые в нем обитали. Санитарка усадила его за первую попавшуюся грязную кушетку и ушла за лекарствами. Вернулась обратно с мазями и принялась осторожно дотрагиваться до его щеки. Отчего-то очень сильно жгло. — Вы очень красивый, — невзначай сделала она комплимент, и немец смутился. Почему она так добродушна к нему? Он кротко ответил: — Спасибо. Девушка улыбнулась. Закончив с обработкой кровоподтека, она отошла от него и предложила выпить чаю. От напитка Йозеф отказался, но поговорить с кем-то, не помешанным на убийствах, насилии и крови, всё же хотелось. Вдвоём они прошли в отдельное пустовавшее помещение. Она присела на разодранный стул, а Этингер уселся на кушетку рядом. — Что с тобой не так? Я незнакомо выгляжу? — вырвалось у неё сразу же, как только немец понял, что вот оно, долгожданное спокойствие. Кабы нет. — Что? О чем вы? — непонимающе спросил он. Ее резкий переход на «ты» только сильнее смутил его. — Неважно, мне просто показалось, что мы знакомы… Ты пришел сюда один, это забавно. И на других солдат совсем не похож. Он замолчал, пытаясь осознать, в чём же его прокол. — Почему вы вдруг так решили? Она захохотала, прикладывая руку к лицу. — Я вас всех вижу каждый день и запомнила, что среди солдат нечасто встречаются такие, как ты. — Вам показалось, что я добрый? — вдруг спросил он. Санитарка пожала плечами и только потом согласно кивнула. — С ума сходишь от такого наплыва раненых. Хочешь уже сбежать, лишь бы не видеть ни крови, ни смертей. Но не можешь, потому что тебя тут держат тисками. И всё постепенно сливается, смешивается. Людские лица, как белые пятна. Но твоё новое, уникальное. Этингер перекинул ногу на ногу и отвёл взгляд к маленькому окошку. — Может быть, вам просто кажется. Что вы хотите от меня? — Я? Если только рассказа о твоей жизни. Больше ничего. Здесь мне одной слишком скучно. Может, услышу пару интересных историй. Она взяла пакетик и высыпала в кружку засохший и явно уже не пригодный к употреблению чай. И вышла. Йозеф нерадостно усмехнулся. Буквально что ни день, то куча необъяснимых событий. То драки с немцами, то подозрительные незнакомки, явно знавшие, кто он такой... И ведь она действительно права: люди смешиваются в один сплошной и большой ком, и уже не рассматриваются как отдельно существующие. Место Этингеру не нравилось. Тем не менее только здесь ему оказали помощь. Обработали синяк, чем-то заклеили, и теперь мазь приятно обжигала кожу. Единственное, что ему оставалось сделать, это вернуться в ночлежку поздно вечером, чтобы его не хватились, а дальше... Что делать дальше? Мыслями он вернулся к Андрею, и сердце защемило. Стоило ли так внезапно уходить? Может, нужно было чуть подождать? Или уже пора забыть о партизане? Нет, нельзя. Когда приходит человек, то он явно посылается с какой-то целью. Вряд ли Андрей выполнил ее. Поэтому Йозеф не перестанет о нем думать, не перестанет вспоминать, не перестанет искать возможности встретиться. Он закрыл глаза и медленно выдохнул. Закономерность ли, что без Логанова он всегда попадал в неприятности? Следующая мысль, уже более печальная, пришла в его голову: скорее всего, Андрей просто забудет о нем. И это казалось наиболее очевидным и вероятным исходом всей этой ситуации. Ведь для него этот опыт был, несомненно, первым, но далеко не самым приятным. Зачем вспоминать о плохом, когда можно сосредоточиться на чем-то хорошем? Например, на ребенке Аксиньи. Он нервно сжал пальцы в кулак, чувствуя, как ногти впиваются в кожу. Несомненно, каждый опыт бесценен. Но не тогда, когда намеренно ранишь людей. Что Йозеф и сделал в отношении Андрея. Ему не нравился ни оккупированный город, ни немецкое общество, в котором он оказался. Всё выглядело и так до боли подозрительным и не заслуживавшим доверия, а тут ещё и слезливые муки любви. Этингер фыркнул на что-то и продолжил ждать. Военный госпиталь не произвёл на него ни разу положительного впечатления. К тому же, эта незнакомка, так неожиданно оказавшаяся рядом в нужный момент... Что-то явно не сходилось. Да и выглядело всё, как засада. Стоило немедленно отсюда уходить. Немец ещё раз притронулся к своей щеке и только потом снова вышел к раненым, чтобы незаметно прошмыгнуть мимо и выйти на улицу. Никто его не остановил, и даже по дороге он не встретил ту самую санитарку, которая так настойчиво пыталась выведать о его жизни. Кажется, на этот раз пронесло.

* * *

Вечерело. По карте жилой дом находился в нескольких кварталах от подорванных немцами дорожных путей. Трамвайное движение также было остановлено, ведь кроме земельных ям ничего не осталось. Проходя через провалы и чувствуя, как на подошвах ботинок трещат камни, Йозеф невольно морщился. Серо, пусто; пахло безысходностью. Даже дождь, мерно капавший с неба, не украшал эту картину, а наоборот, делал её ещё мрачнее. Этингер, стоя среди двух рядов высоких домов, поднял голову. Ощутил, как вода падает ему на лицо, и простоял так ещё около минуты, молча ожидая. Посмотрел на свои руки, убедился, что пальцы все ещё на месте, оглядел солдатскую форму и отправился дальше. Закат непримечательный: небо заполонили тёмные тучи. Потому и стемнело значительно раньше. Когда зажглись первые фонари, кое-где ещё присутствовавшие, Йозеф не спеша отправился к ночлежке. Сейчас ему точно некуда торопиться. Шестиэтажный дом вырос перед ним, как большое пышное дерево. Около козырька стояли несколько немецких офицеров и курили сигары. Услышав звуки шагов, обернулись на Этингера, и кто-то из них пропыхтел: — Тоже на прием пищи? — Сказали, надо сюда. Думаю, что да. Немцы переглянулись между собой и потушили окурки, бросая в урну неподалёку. Вокруг тихо, словно бы местность давно не жилая. Однако в некоторых окнах по-прежнему видно, как горят свечи и метаются тени. Пока ещё ничего не разбомблено, но это ненадолго.  Офицеры жестом подозвали его к себе и стали заходить в подъезд, поднимаясь по узким пролётам кривых лестниц. Нужная им квартира находилась на третьем этаже прямо за обитой тёмной обшивкой дверью. Мужчина так громко постучался кулаком, что она затрепыхалась. — Открывай мать, пускай! Йозеф услышал, как снялись дверные цепи, и вскоре перед ними предстала женщина лет сорока пяти с седеющими висками. Она была одета в розовый цветочный халат, а на её глазах сидели большие очки. — Матерь Божья, немцы-черти пожаловали! Говорила она на русском, а фрицы и слова не понимали. Подумав, что она лишь удивляется их приходу, бесцеремонно прошли внутрь и решили, что сегодня обоснуются здесь. Трёхкомнатная квартирка показалась Йозефу эдакой каморкой, ведь когда он проживал в родительском особняке, то не замечал, насколько же пространство могло меняться в зависимости от класса и заработной платы. Однако даже тут чувствовался домашний уют, созданный руками заботливой женщины. Возможно, здесь проживали и дети. Впрочем, никого из них было не видать. Немцы нагло протиснулись в кухню, а Йозеф остался стоять в коридоре, оглядывая комнатушку, вплоть забитую одеждой и прочим хламом. За плотной тканью он заметил спрятанные детские игрушки. В это время в коридор вышла женщина и, проследив, куда направлен взгляд Этингера, сразу же жестом позвала его на кухню. Лицо её выражало смесь страха и волнения. Он понял: это не то, что стоило замечать. Вальяжно, словно являясь тут хозяевами, офицеры уже распивали чай и закусывали сушками. Что-то у них было с собой: например, недоступный местным ржаной хлеб с салом. Этингер подошёл ближе и сел за стул, пока женщина хлопотала по кухне, не смея даже поднять голову или что-то произнести. Действия её были механическими, заученными. Выдавали её разве что дрожавшие локти. От того ли это, что Йозеф пригляделся к тем игрушкам? Сидели долго. Переходили от слабых к более сильным алкогольным напиткам. Этингер не пил, а лишь следил за тем, как стойко держалась хозяйка: она наверняка боялась их до смерти, а если нет, то и вида не подавала. Что-то вытаскивала, резала, клала на стол. Когда офицеры действительно наклюкались, то решили собираться. Задерживаться на ночь они не захотели. Тут, разве что, только пищу принимать. Один положил руку на плечо второму, и так они отправились в коридор, рассуждая о мелочах жизни, браке и войне. Речь их была бессвязная, во многом неуместная, потому было замечательно, что русская горожанка их не понимала. Даже если и могла, ей бы это точно не помогло. Немцы обувались, имея трудности с тем, чтобы засунуть ноги в ботинки. Помогая им в этом, Йозеф краем глаза заметил белую ткань, на мгновение появившуюся из соседней комнаты. Женщина, поняв, что внимание Этингера направлено в ту сторону, сразу же встала в проёме и затворила дверь, по-прежнему с мнимым благодушием провожая их из дома. — Ты иди за нами, — пьяно буркнул один из офицеров, и Йозеф остался ждать, пока они выйдут. Тогда он и заметил, что белая ткань, так неожиданно появившаяся в конце комнаты, — это девочка лет десяти с растрепанными русыми волосами. Как только мать заметила её, то с заметным испугом стала заводить обратно, но ребенок не двигался с места: так понравилось одеяние немецкого солдата. Тогда же женщина тотчас захлопнула входную дверь — только длинный халат метался — и затолкала девочку обратно в комнату. — Ты ничего не видел! — накинулась женщина, указывая пальцем ему в грудь. — Ничего не говори! Прошу! Йозеф смягчился: отвёл взгляд в сторону, скулы его расслабились. Он понял, какой смысл в эти предложения вложила хозяйка. — Я никого не трону, — в доказательство он приложил палец к губам, очевидно, пытаясь упростить понимание сказанной фразы. Девочка тем временем снова вышла, подошла к нему и принялась обходить вокруг, кружась, словно юла. Йозеф не успевал следить за ней. Вскоре она дёрнула рукав его формы и спросила, кто это. — Олечка, не трогай дядю, пошли за мной. — Мама, скажи же, кто это, — не унималась девочка. — Никто. Держись подальше от фрицев! — не отвечая на её вопрос, воскликнула женщина. Крепко схватив за руку, она увела девочку в комнату, теперь уже заперла дверь, а сама направилась в кухню, чтобы вынести оттуда что-то. На полотенце в её руках оказался кусок пирога. — Держи, задарю, если надо. Только молчи о дочке моей, прошу тебя. Йозеф отошёл на несколько шагов и принялся отмахиваться руками. Но мать все равно вложила в его руку выпечку и выпроводила из дома. Он несколько секунд стоял, пытаясь всё осознать, затем через пол-оборота посмотрел на дверь. Медленно держась за скрипучие перила, спустился вниз и вышел на свежий воздух. Не столько свежий, сколько затхлый. От войны он порой невыносимый. Офицеры сидели и дремали на лавчонке, а Йозеф в это время пытался собраться с силами. «Никому и ничего не скажу», — повторял он. Бомбардировщик, гудевший низко в небе, пролетел над их головами. В такие ночи вряд ли кто-то спал спокойно. Весь город оккупирован немцами и их оружием. Этингер, удивляясь, что остолопов не разбудил даже шум авиации, растормошил спящих и спросил о том, где другая ночлежка. Те отмахнулись и снова склонили головы. Он бы их пристрелил. С неимоверным удовольствием. Жаль, что нельзя было.

* * *

Он покинул немцев и стал прогуливаться по разбомбленному городу. Щебень, стекло да трупы. Пахнет гниением, золой и смертью. Хотя чего он ожидал? Война есть война. Этингер решил глянуть карту перед одиноким фонарным столбом и рукою разгладил бумагу. Сразу же заприметил гостиницу. Вскоре она предстала перед ним, возвышаясь колоннами и орнаментами времен славы итальянских архитекторов. Недалеко трещал огонь, поедая деревянные доски; где-то доносились людские голоса. Йозеф прошел внутрь и сразу же столкнулся с немцами. Снова достал документы, сообщил конкретные данные о роте. Затем, когда немцы вернули ему всё необходимое, поднялся по лестнице, направляясь в уготовленный ему номер. Как же давно он не видел благ цивилизации! Пройдя несколько шагов, Йозеф рухнул на кровать, прижимаясь к белью и вдыхая аромат цветов от нетронутой чистой постели. Матрац мягкий и удобный, окна большие и высокие. Он бы так и остался здесь на очень долгое время, если бы не громкий клич, оповестивший всех о сборе. Йозеф затушил свет, снова прилёг на старую скрипевшую кровать, и все невзгоды, выпавшие на его долю, отразились на нем слезами бессилия. Он неимоверно скучал по Андрею, не понимал, как ему дальше жить и что делать. Ему было страшно смириться с действительностью, осознать, что тут он совершенно один. И Логанов его больше не простит. На сердце тяжело, в душе горько и печально. Он повернулся на спину и приложил руку к глазам, чтобы хоть ненадолго успокоиться. Однако это не помогло. И то, что он творил немыслимые вещи, и то, что предал Андрея, уйдя, даже не объяснившись, — всё это было причинами не прощать себя ни за что и никогда. Как же он его любил! Но понимал, что не мог больше мучить.

* * *

Полгода пролетели незаметно. Партизаны подбирались всё ближе к Ростову: в этом состояла их главная задача. Долгая оккупация не могла не повлечь определённых последствий: силы были обесточены и едва держались, чтобы давать отпор. Городские подпольные организации справлялись, как могли, но и этого уже не хватало: необходимо было оружие мощнее, а отряд — многочисленнее. План «Уран» предположительно был разработан Генштабом РККА Василевским и маршалом СССР Георгием Константиновичем Жуковым. Согласно ему, контрнаступление со стороны красноармейцев должно было окружить врагов в Сталинграде и не дать им возможность выбраться. Больше двухсот тысяч человек оказались в кольце, и для Логанова эти цифры были ошеломляющими. Каждый день ждал вестей, сам подгонял партизан, вместе с начальниками других штабов обсуждал планы. Шла молва, что в скором времени их должны были объединить с ещё одним партизанским отрядом, орудовавшим на юге, поэтому сейчас, до февраля, им необходимо было справиться со своей основной задачей: уничтожить врага на подступах к Ростову. Осенью были едва заметные изменения на фронте, но позже, когда планы «Уран» и «Кольцо» начали действовать в полную силу, дался небольшой продых и партизанам. Таким образом, предоставилось больше времени для обдумывания тактик. Потеряли многих. Несмотря на обольстительные речи Логанова о том, что всё хорошо и волноваться о запасах, оружии и сигаретах не стоит, некоторые попросту начали устраивать диверсии. К сожалению, это был чисто человеческий фактор недовольства, поэтому междоусобные конфликты стали только набирать обороты. Все претензии партизан были адресованы в основном штабу и Козлову, занимавшемуся продовольственными вопросами. Почему-то многим казалось, что припасы он оставлял исключительно себе и своим подопечным. И разговоры проходили, и обыски — но людям часто в напряженной ситуации нужно искать виноватых, не принимая в расчёт войну и участившиеся немецкие облавы. Всё оставшееся лето и осень они практически не высовывались из лесов и передвигались группами по несколько человек. Большие отряды могли заметить и окружить немцы, а этого уж точно никому не хотелось. Несмотря на некоторый разлад и обвинения, исходившие от партизан, в остальном ситуация оставалась нейтральной. За полгода отряд почти приблизился к Ростову. Зима была не столь холодной, какой она была в Центральной части, однако ветра дули такие пронизывающие, что казалось, будто температура намного ниже. Всё это из-за Азовского залива, находившегося в десятках километрах от них. Может быть, именно он и провоцировал морозные ветра, сбивавшие с ног. На тридцать первое декабря Андрей запер щеколду на хлипкой дверце и осмотрел всю компанию, что собралась в его землянке: справа Аксинья и Петя, слева Винокуров и его юный подопечный Колька. Сколько ему было точно, Логанов не знал, но на вид прикинул, что лет восемнадцать. — Всё мелочь рядом с собой таскаешь, — рассмеялся партизан и уселся на коронном месте: у края стола, откуда мог видеть всех присутствующих. — Кто бы говорил, товарищ Логанов. Рядом с вами вьются и копейки, я ж ничего против не имею. Логанова пробило на смех: называя кого-то копейками, Винокуров в первую очередь имел в виду то, что в освобождённых от немцев станицах к нему липли дети, так и не намереваясь отставать. Всё спрашивали, каково быть партизаном, можно ли вступить в отряд прямо сейчас, а не ждать условного возраста, и как они убивают немцев. «Сразу или мучаете?» — теребя его рукав, спросил мальчонка с веснушчатым лицом. — Расскажу, и ночью не заснешь. Нет уж, малой, обойдешься. Дети прыгали и вертелись вокруг Андрея, как кролики. Вскоре он подозвал Аксинью, и она отвлекла внимание детей на себя. Тем временем Винокуров отвёл Логанова в сторону. — Её уже пора отправлять, — он бросил взгляд на улыбавшуюся девушку, которая развлекала детей своими партизанскими рассказами о жизни без хорошей питьевой воды и гармоней. — Решил куда? — спросил Логанов без особого участия. Конечно, он помогал Аксинье, потому что считал, что теперь это его долг: стараться обеспечить всем, чем мог. Но только делал это без любви и желания. Она и сама это замечала, только уже никак не реагировала. Впрочем, было ли это хорошо или плохо, Андрей не ведал, да и интересно ему не было. — На севере ожесточенная бойня, заденет. На западе оккупация. Остаётся только дальше на восток, к Краснодару. Винокуров замолчал и повернул голову к Трофимовой. Он часто смотрел на неё и не мог отвести глаз. Однако до сих пор не смирился с тем, что она досталась не ему. — Почему у тебя есть всё, а у меня ничего? — расстроенно пробубнил Артём. — Ты руководитель, тебя любят девушки. А я словно тень. Ни внимания, ни должности. Одни только обязанности и никакого разнообразия. Андрей пожал плечами и усмехнулся. — Будто бы я хотел, чтобы всё это на меня свалилось. Когда-то мне был нужен один человек. И то уже не судьба. Винокуров отчаянно вздохнул. — Не получилось, бывает. Давно такой человек присутствовал? — Уже давно, — без капли эмоций отозвался Андрей. Как бы партизан ни хотел, но Артём читал его, как открытую книгу: он спрятал всё в себе и пытался жить, как раньше. Только вот его переживания по-прежнему лежали на поверхности. Стал резче, подозрительнее. В первое время вообще не выходил из блиндажа, предпочитая запивать горе. Сейчас на нем висела иллюзия эфемерного спокойствия, но очевидно, что это был самообман. Рано или поздно Логанов высвободит эти эмоции, но лучше ему не станет. — Сегодня я самый счастливый человек на этом свете! — сказал Андрей, поднимая стопку водки. — Желаю всем нам победить фашистскую сволочь и освободить исконно русские земли! Единогласным согласием молодые люди чокнулись. Аксинья осталась в стороне: ей был налит компот. Закусывали салом, ржаным хлебом: всем аппетитным, что только смогли найти или приготовить. Колька отрезал кусочек сыра. Он был от коровы, что прокармливала их эти полгода; старая свой срок уже отжила. — Фу, кисло, — сморщился он. Демьянко закатил глаза. — Чевой жалуешься-то? Ешь, что предлагают, а то под шкирку и на улицу. Танцевать нам пляску будешь. Компания рассмеялась, заметно окрыленная алкоголем. Юнец засмущался, но все же два куска сыра положил за обе щеки. — С новым годом, товарищи! — поздравил всех Андрей и сделал второй тост за здоровье живых. Артём согласился, возник Демьянко. — Если предложил пить за здоровье, за упокой тоже надо. Без традиций мы никто. Речь его была уже подвыпившей; партизаны согласились с его предложением и сделали третий тост. После четвёртой рюмки Логанов впал в бессознательное и уже не смог ясно расслышать игру гармони. Разговаривали о всяком, и спокойно было в эту новогоднюю ночь. Только потом Андрей всё же почему-то не сдержал эмоций и закрыл лицо рукой. Артём, сидевший рядом с ним, обратил на это свое внимание. — А говорил, что самый счастливый... — Накрыло просто что-то, — всхлипнул Андрей, но постарался быстро успокоиться, чтобы окружающие не стали задавать лишних вопросов. Винокуров потрепал его по плечу, заставил остальных прогуляться на свежем воздухе, а сам остался с Андреем наедине. — Что у тебя произошло с тем немцем, Логанов? — вряд ли он спрашивал это из сочувствия. Скорее, тут преобладало любопытство. — Всё тебе расскажи! — огрызнулся Андрей. — Просто разошлись. А простить до сих пор не могу. Логанов упал на скамью и откинул голову. Тошнило. — Так он же тебе встречу предложил. Приди туда, заставь объясниться. Андрей вяло отмахнулся рукой. —Не хочу больше иметь с ним что-то общее. Партизан рассмеялся своей реплике. — Я всё понимаю, но вдруг он важное утаил? Тебе же интересно узнать, что это? Андрей неожиданно взглянул на Винокурова. — Да я, кажись, уже знаю. И тогда Андрей навсегда закрыл эту тему, больше не позволяя никому влезать в свою душу и что-то выпытывать из неё. И так тоскливо и до жути одиноко, так ещё и вспоминать что-то болезненное? Нет. Он хочет провести этот вечер в кругу близких людей и не вспоминать ни о каких предателях. Да, очевидно, предатель. Бросил и сбежал. Вот к фрицам ему и дорога. Винокуров оставил его. Андрей по-прежнему тяжело дышал и проносил через воспоминания все их встречи. — Ненавижу тебя.