Партизанская тайна

Фрау Йенсен чаще всего старалась не обращать на Йозефа свое внимание. Она держалась в стороне либо вышивая, либо ухаживая за садом. Если Йозеф и попадался ей на глаза, то интереса к нему было обращено решительно немного: он был как призрак, бестелесное существо. Несмотря на то, что садовник у них уже был, его услуги оказались не столь востребованными, так как в этом доме появилась она. Отец как всегда пропадал на работе, поэтому им приходилось вместе сосуществовать в одном большом едином поместье. На следующее утро после праздничного ужина Бернхард отправился со своей возлюбленной в недельное путешествие. Она, причитая и плача, натужно прощалась с родственниками, которые позже назовут её невесткой. Когда автомобиль брата скрылся за каменным забором, Йозеф устало выдохнул и поплелся в свою комнату. Будь такая возможность, он бы с радостью не приезжал сюда, остался бы в тихих и старых покоях пансионата. По пути, забираясь по лестнице, он ещё раз оглянулся на комнату матери, теперь пустовавшую в холодном созвучии серых стен. Неужели у отца хватило совести не обставлять хотя бы это место? Он внимал подростковому чутью, которое убеждало, что мама — это нечто святое, нечто недосягаемое в этом мире, и её любовь – безусловна для каждого. А теперь, когда её не стало, образовалась пустота. Чёрная, съедавшая изнутри по каждой клеточке. Из-за этой пустоты иногда становилось тяжело дышать, и лёгкие сводило в спазме. Редкие слезы потекли по щекам, но он их вытер и продолжил подниматься. Перед его взором возник чердак. Когда-то в детстве он любил здесь играть. Слушал через щёлку разговоры родителей, выглядывал из круглого окошка наружу и махал всем рукою; строил из чердачного хлама и пыльных одеял укрытия. В этом месте он всегда был один: общаться с другими детьми ему запрещалось. Фрау Йенсен хоть и делала вид, будто Йозефа здесь нет, однако всегда следила за ним, знала, что он делал, подставляла, если находила возможность. Сейчас он нигде не мог остаться один. Во дворе немец заснул на кресле, ощущая, как лучи закатного солнца щекочут его кожу.

* * *

Время, проведённое в стенах NAPOLA, заставило его поверить в то, что унтерменши — все, кроме немцев. Те, кому повезло родиться арийцами, априори Боги. Эта теория настолько крепко засела в его голове, что теперь стала главным аргументом в споре с новенькими юнгманами о том, чего заслуживали и не заслуживали стадные никчемные народы. Йозеф привык к умеренным физическим нагрузкам. Изначально являясь истощенным, слабым рохлей, он вырос в крепкого юношу даже несмотря на свой крайне невысокий и непочетный для немца рост: всего лишь чуть выше ста семидесяти трех сантиметров. Юнгманы, жившие с ним бок о бок, отличались куда более подходящими для война физическими характеристиками, однако Этингер не страдал от этого факта: они были выше и сильнее, он же — ловче. Каждый день пропаганда, лившаяся в его уши, заставляла немца всё больше убеждаться в том, что он — особенный. Его миссия — жить в мире с такими же арийскими немцами, а задача — истребить не заслуживших пощады унтерменшей. Они будут лежать у его ног, ползти к нему, как рабы к своему хозяину. Йозеф всех истребит и уничтожит. Потому что такая жизнь, как у них, не достойна упоминания ни в одних учебных и газетных изданиях. О них не должны знать, а он будет стараться изо всех сил, чтобы поменять ход этой никчемной истории. Шестнадцатый год его жизни ознаменовался характерными событиями: в сентябре 1939 года началась Вторая Мировая война. Немцы ворвались в Польшу и захватили Варшаву. Всего лишь за месяц страна пала пред творцами истории. В немецких городах шло торжество, люди выходили из домов, чтобы приветствовать солдат и осмеивать пленников. Йозеф появления героев не застал: лишь отдельные офицеры СС прибывали в школы NAPOLA, чтобы вести дополнительные занятия об антисемитизме и рассказывать о ходе дальнейшего обучения юнгманов с учётом военного времени, дабы те после выпуска могли захватывать жидовские территории и склонять нелюдей к новому режиму. Офицер был ранен: на левом плече, спускаясь до кисти, железным грузом лежала гипсовая повязка. Несмотря на это, Этингер видел, как он счастлив: он верил в свою теорию, верил в режим, верил в Гитлера, как своего вождя, фюрера. И юнгманы им восхищались. Волнительный шёпот быстро разразился по классному помещению. Его сила, надежда заставляли оживляться и их. И снова оказываться в этой бездонной пучине бесконечной промывки мозгов. Раньше, не особо размышляя над острыми социальными вопросами, он раз в полгода приезжал домой на Weihnachten и Sommerferien. Конечно, летом можно было оставаться в школе, но мало кто предпочитал холодное мрачное здание домашнему уюту. Впрочем, Этингер, каждый раз возвращаясь, более не испытывал детского восторга: казалось, чем старше он становился, тем безразличнее относился к семье. С фрау Йенсен случилась похожая история: её времяпровождение его уже не интересовало; она превратилась для него в такого же призрака, каковым долгое время считала Йозефа. Несомненно, бизнес отца стал медленно сворачиваться в связи с войной и огромными расходами на вооружение солдат. Господин Этингер выплачивал бешеное количество рейхсмарок, чтобы его фабрика поддерживала своё шаткое состояние, но и это не помогало: мужчины призывались на фронт, а в городе оставались только женщины и дети. Кому работать? Пришлось брать женщин, несмотря на убеждение в том, что они ужасные работницы; не должен же он разориться из-за того, что кругом идёт война! Когда Йозеф приезжал, то часто наблюдал за коллегами отца, которые нервно обсуждали что-то в столовой. Раньше они обращали внимание на его униформу гитлерюгенда — теперь им было не до этого. Важные мужчины в строгих костюмах выглядели крайне сосредоточенными, на их лицах читались усталость и безмерная тревога: их владения тоже пострадали из-за боевых действий и оттока рабочей силы. Йозеф исподлобья взглянул на них, не чувствуя никакого интереса к их разговорам, и прошёл в свою комнату. Тут всё так же, как и январской тёмной зимой: вот слева его кровать, в которой он часто читал книжки, запрещённые отцом, но столь интересные ему, письменный стол, чернила и стопки бумаги, где он старательно выводил слова из букв и отправлял почтой своим закадычным товарищам через земли Германии. Шкаф для одежды, где он прятался, когда совсем никого не хотелось видеть, в особенности фрау Йенсен. Бернхард приезжал редко, но всегда в срок: будто бы намеренно узнавал, когда возвращался Йозеф, чтобы с ним свидеться. Может быть, ему разбалтывал отец, однако чутьё подсказывало, что это были козни фрау Йенсен. Она часто подставляла его в каких-то вопросах. Сперва это были бытовые пакости: комки земли в гостиной, разлитое кофе на постели отца. Позже стала применять более тяжелую артиллерию: разносила слухи и указывала на Йозефа, сочиняла небылицы о его школьной жизни и всячески пыталась оболгать. Йозеф уже привык к этому; смирился с тем, что отец мог ударить его. Терпел, ведь если господин Этингер пожелает, то попросту прикончит его. Отцу не хотелось слышать о младшем сыне, который вечно портил репутацию «безупречной» семьи. Обычно Йозеф стоял молча, опустив взгляд в пол. Он был здесь никем, потому не имел права защищаться. «А я тебе говорила отдать мальчишку в другую семью. Но ты ведь не слушаешь, он же твой "сын"», — плевалась она. Видимо, отец был всё равно согласен с ней, раз никогда не прерывал её на полуслове или просил замолчать и не возникать. Обычно он ухмылялся, отправлял Йозефа в кабинет под присмотр фрау Йенсен, а затем просил выставлять руки вперед. Этингер еще с раннего детства усвоил, что такое наказания от отца, поэтому каждый раз старался отвлечься от происходящего. Он не считал удары плетью по своим тонким и красивым пальцам, испещрённым бледными шрамами, а где-то пел песни и читал стихи. Когда боль становилась нестерпимой, то не по своей воле возвращался в реальность, тихо скуля. Отец мог несколько раз ударить и по спине; тогда по ней проходила мучительная дрожь. После этого всегда оставались яркие красные нити, которые постепенно вошли в жизнь Йозефа, как нечто собой разумеющееся. Пытка длилась недолго, всего пару минут, но каждый раз болезненные ощущения проходили все дольше, пока однажды у него не возникли жар и лихорадка. Лекарств ему не дали: оставили отлеживаться в постели. Однако нельзя было спать больше восьми часов: он всегда должен был вставать вовремя. Во времена, когда гостил брат, хорошее настроение Йозефа совсем улетучивалось. Со своей женой он приезжал ровно срок в срок с Этингером и всегда поднимал руку в знак приветствия. Женщина не говорила с ним и ни во что не ставила, точно как и фрау Йенсен. Бернхард частенько насмехался над ним, а жена только и делала, что злорадствовала над его шутками. Этот раз тоже не стал исключением. — Йозеф, ты закончил? Видя твою кислую мину, аппетит и у меня пропадает, — пожаловался Бернхард. — Правда? — Если ты помнишь, место за столом принадлежит только членам семьи. Остальные едят вон там, — поддержала жена Бернхарда и указал в сторону собачьих тарелок. Взгляда на Йозефа она даже не направила. Он бы скорее удивился, если она в упор уставилась на него. До его ушей донесся и встрявший голос фрау Йенсен. — А что ты пытаешься ему объяснить? Если тупой, значит тупым и останется. Весь в свою мамашу, она такая же была, умалишённая. Слышала, она лежала в лечебнице некоторое время. А психические расстройства, как мы знаем, передаются по наследству. — Тебе тоже не помешает там отдохнуть, — огрызнулся он и со стуком уронил ложку, отодвигая стул. Фрау Йенсен ахнула от возмущения. На половине пути, когда уже никого не было видно, его нагнал отец и резко развернул к себе. Толкнул в грудь, отчего подросток не удержался и приземлился копчиком на холодный пол. Появились искры перед глазами. Отец молча стоял рядом, и Йозеф понял чего от него хотели. Вдвоем они прошли в отдельную комнату; немец еле ковылял. Этингер произнес: — Я прошу прощения. — Неубедительно. — Я жалок и никчемен. Отца это разъярило из-за неправдоподобности, но виду он не подал. Еще раз взглянул на Йозефа, чтобы тот наконец выдал правду. — Если она... — У неё есть имя, — резко прервал его Герман Этингер. — Я буду только рад отправиться на лечение, как моя мать, если того хочет фрау Йенсен. Если она что-то говорит, то это всегда истина. Я буду ничтожным и жалким человеком, когда этого потребуют. Правильно, отец? Он довольно кивнул. За это время на лице Йозефа не дрогнул ни один мускул. Даже когда он просил прощения перед ней, стоя на коленях и видя то, как все молчат и внимательно слушают его извинения. И руку поцеловал, глядя прямо в глаза мачехи. Нельзя было даже взглядом показывать свое отвращение. Иначе она снова заставит извиняться и чувствовать только бессилие и стыд за самого себя. — Прощён, пока снова что-то не выкинешь. На этом моменте Этингер уходил в свою комнату, закрывая лицо руками, чувствуя, как оно горит от возмущения. Тёплых чувств Йозеф ни к кому не испытывал со смерти матери, которую так нещадно лили грязью, когда хотели. Он не мог защититься сам. Не мог защитить и её. Видимо, он ничего не усвоил с тех пор. — Йозеф! В следующий раз будешь есть из собачьей тарелки. Я лично смотреть буду! — сквозь лестничный пролет кричал Бернхард. Йозеф закрыл голову подушкой и, видимо, так и заснул. Поскорее бы вернуться в школу.

* * *

«Твоя мать не была арийкой», — постоянно утверждал отец, когда Йозеф начинал с ним спорить. Сын молчал, а уже потом, оставаясь наедине с собой, рассуждал о том, что нездоров и, получается, лгал всем остальным о своём происхождении. Точно ли она не арийка? Может быть, он не был честен? Как же Йозефа взяли в школу, если кроме арийских немцев там никого не могло быть? К тому же в своё время он ненароком проболтался об этом Шнайдеру, поэтому преподаватель так рьяно взялся за то, чтобы его опорочить. В любом случае, уже в начале сентября он вернулся в школу и продолжил обучение. За это время добавилось множество профильных и непрофильных дисциплин: география, английский язык, искусство, история Германии. Часто показывали фильмы на кинопроекторе, и все они были связаны с представителями низших народов. Латинскому языку по-прежнему отводилось немалое количество времени. Тем не менее учебный план исключал его со следующего года. Остался предпоследний курс латыни. Йозеф был рад не столько окончанию занятий по языку, сколько уходу Шнайдера из своей жизни. — Как провел лето, юнгман? — спросил Альфред. — Ничего так, пойдёт, — хмуро и без объяснения причин ответил Этингер. Впрочем, товарищ всё понял: когда Йозеф так отвечал, то не хотел, чтобы его тормошили. Наверное, он всегда таким возвращался после каникул, поэтому юнгманы его не допрашивали: знали, что есть проблемы, и он с ними постепенно справлялся. Альфред подал голос. — У нас сейчас латинский. Идём? Йозеф ответил, что догонит. Когда юнгман вышел, то Этингер плюхнулся на кровать и глубоко задумался. Ему скоро шестнадцать лет, а он совершенно не знал, чего хотел. Единственное что, — он точно пойдёт на фронт. Сейчас их никуда не отпускали: необходимо было торжественно выпустить, распределить по полкам и только тогда отправлять воевать. Он не знал, сколько в итоге и чего будет захватываться, но надеялся, что немцы окажутся в плюсе. Ведь именно они — вершители и творцы человеческих судеб. Даже Йозеф может решить — остаться ли славянину жить или умереть. Под воздействием этих мыслей он успокоился и вышел в длинные коридоры. «Я не каждому делаю такое предложение». Этингер остановился, не в силах пошевелиться. Им овладела отчаянная и бесшумная паника. Оглядевшись и поняв, что вокруг никого нет и никто его не преследует, он ускорил шаг и вскоре оказался около кабинета. Несколько минут стоял, пытаясь постучаться дрожавшей от страха рукой, и в этот момент его окликнул противный до омерзения голос: — Йозеф? Какая встреча!

* * *

Этингер молчал. Стеклянным взглядом осматривал Шнайдера, вернувшегося спустя три года. Он не постарел, лишь лицо слегка вытянулось и волосы поредели. В остальном это был такой же преподаватель, что и раньше. Только вот вспоминать его Йозефу не хотелось. Сперва он посчитал, что ему всего лишь показалось, будто он услышал знакомый голос, но тот фрагмент, так неожиданно всплывший в памяти, точно его предостерёг. Но уберечь от опасности голос разума не сумел. Йозеф часто вспоминал о том дне: всё хотел убедиться в правдивости произошедшего, ведь в приступе панического ужаса он не мог о чём-то здраво размышлять. Тогда им владел инстинктивный животный страх, ему не хотелось, чтобы с ним что-то сотворили. Только спустя время Йозеф понял, чего же всё-таки желал господин Шнайдер. Обмозговал и впал в жуткую апатию. Всё это время он бессознательно лелеял мечты, что никогда его больше не встретит, что слова будут услышаны, а оказалось, что эти три года он просто разъезжал по Германии и обучал солдат. По крайней мере, именно так он и объяснил своё отсутствие. Впрочем, Йозеф теперь глубоко сомневался, что Шнайдера могли посадить в тюрьму: слишком маленький срок бы вышел. Значит, он не лукавил, говоря, что вернётся за ним. — Йозеф Этингер, вы меня слушаете? — прервал его преподаватель. Немец вздрогнул, как только услышал его елейный тон. — Извините, — машинально пробормотал юнгман и попытался скрыться от его взгляда. Но он был повсюду: пожирающий, изучающий. Хотелось провалиться сквозь землю, лишь бы его никогда не видеть. Однако реальность, к сожалению, однобока и выступала против него. Он продолжил вести урок, как ни в чём не бывало, но Йозеф уже понял, что означал его упрек: то было предупреждение о нападении. Этингер осмотрелся по сторонам, в очередной раз отметив, что юнгманы рады возвращению господина Шнайдера. Чем он им так нравился? Харизмой? Да, она присутствовала, но у кого здесь её не было? А что насчёт внешности? Он вовсе не мог её оценивать. Это был взрослый мужчина. Йозеф предпочитал симпатичных ровесников, но никак не сухофруктов! В конце концов оставался ум, но на него Йозеф совсем не обратил внимания. Может быть, он всё время был занят тем, что пытался прятаться от преподавателя, оттого и не заметил в нём чего-то хорошего. Однако, чувствуя на себе это подозрительно-липкое внимание, Этингер не собирался узнавать Шнайдера ближе. Его бы подальше — обратно туда, откуда пришёл. Не заметив, как быстро пролетело время, Йозеф встал и ощутил рядом с собой аромат крепкого одеколона. Медленно поднял прилизанную голову и заметил господина Шнайдера, державшего его за локоть. — Я хочу, чтобы вы убрали руку, — с придыханием отрезал Этингер. Отдёргивать руку было бесполезно: при попытке выбраться его пальцы, как клешни, только сильнее впивались в ткань. Как назло остальные покинули кабинет: тут царствовал только холод, а вместе с ним и Шнайдер. Йозеф изо всех сил дёрнулся, и только тогда, казалось, преподаватель вышел из оцепенения. — Извини, Йозеф, — выдал первое попавшееся из головы господин Шнайдер, но истинного желания получить прощения немец не увидел. Преподаватель сразу отошёл и вскоре быстрым шагом покинул кабинет. Этингер в недоумении последовал за ним и вышел в коридор, где наконец оказались люди. Сердце неистово колотилось в танце безумия, мысли лихорадочно сменяли друг друга. Главное, чтобы никто не заметил, каким напуганным и бледным он вылетел из кабинета. Это создаст дополнительные неудобства.

* * *

Если бы перед ним щёлкнули пальцем, он бы и бровью не повёл: до того несладкие были думы. Все хотелось отмучиться, рассмотреть сегодняшнюю ситуацию подробнее, но он не находил на это сил, так как сразу начинало нервозно сводить желудок. Немец осмотрелся в поисках своей компании: юнгманы держали в руках книги и внимательно изучали материал. Это потому что физика скоро. А физику никто не любил. Йозеф только, может быть, но сосредоточить свое внимание на предмете обучения, когда появилась мушка посерьёзнее, было уже невозможно. Под ложечкой умеренно сосало, а во рту пересохло и глотать стало совсем больно. Он дрожащей рукой с усилием отпил из чашки и снова оперся на локти. Разве ребята ничего не замечали? Они все так добры к нему, вежливы и участливы. И только к нему много вопросов как от преподавательского состава, так ещё от юнгманов в придачу: им удивительно то, что именно Этингер, прилежный, немного взбалмошный ученик, недолюбливал такого харизматичного Шнайдера. Йозеф решил не думать об этом хотя бы сейчас и, встав, подошёл к приятелям. Альфред переговаривался о чем-то с Томасом, и оба замолчали, как только тот подошёл. — Признавайтесь, о чем шептались. — Да так... — уклончиво ответил Альфред, почесывая затылок. Взгляд его голубых глаз, тем не менее, был направлен на Томаса, с которым он только что что-то обсуждал, будто бы они продолжали общаться через мысли. Йозеф не отставал: встал в уверенную стойку, смотря нахально снизу-вверх. Парни отчаянно вздохнули. — Выпить хотим. Скоро же выпускной, большая ответственность, сам знаешь... Будем чаще встречаться с военными и отправляться на различные объекты. Хотелось бы за это пропустить по стаканчику, как взрослые делают. Мы же тоже уже можем. Этингер насупился. — А чего мне сразу не сказали? Думаете, я был против? Томас поджал губы. Посмотрел на третьего товарища, который держался особняком и в разговор не встревал. — Мало ли, проболтаешься ещё. А ругать будут нас. В любом случае ты уже знаешь. Выбирай: за или против? — Определённо, за! Я буду только рад к вам присоединиться. Йозеф сложил руки на груди. Затем заговорщически приблизился к юнгманам, давая понять, что он в деле. Ничего постыдного в алкоголе он не видел. Более того, юношеский максимализм возымел над ним, поэтому он хотел попробовать всё то, что пробовали взрослые. Тем более какой вред от пары стаканчиков? Разве что в сон клонить будет. Так и договорились. Спустя время Альфред всё же притащил пузатую бутыль чего-то бурого. Дружно обнюхав содержимое, юнгманы удостоверились в том, что налитое действительно было алкоголем: скорее всего, вином. — Где ты его достал? — недоумевал Йозеф. Ему казалось, что столовая точно не хранит подобное там, где это могут выкрасть дети. Откуда ещё можно достать алкоголь? Склад, спрятанный шкафчик в углу директорской... — Господин Шнайдер одолжил. Этингер впал в ступор. Рука его остановилась в поднятом положении и потребовалось несколько долгих секунд прежде чем он осознал смысл сказанных слов. Одолжил? Шнайдер? — Как так получилось? Вопрос его прозвучал резко, отчего Альфред несколько присмирел. То ли его напугал тон голоса Йозефа, то ли он в принципе не захотел особо раскрывать свои уловки, которые использовал для дурмана преподавателя. — Я... Просто с ним в хороших отношениях. Поэтому он был единственным, к кому бы я обратился. Йозеф не поверил ему с первого сказанного вслух слова. Выглядел он крайне удрученным и неуверенным. Вряд ли то, что он говорил, — правда! Тем не менее он решил промолчать. Тем более остальные явно настроились на совершенно другой лад при виде алкоголя, который они незамедлительно налили в стаканчики. Запах не впечатлил, оставалось надеяться только на вкус. — За эсэс, за победу, за Германию! — подал голос Томас и поднял вверх стакан. Жидкость в нем слегка расплескалась. Юнгманы также протянули вверх руки и залпом опустошили содержимое. На чьих-то лицах показались гримасы отвращения. — Кисло, — жмурясь, произнёс Альфред, и все остальные согласно кивнули. Йозеф отставил алкоголь и осмотрел кладовку, в которой они притаились: они её обнаружили в одной из комнат, когда искали потайные ходы. В пансионате часто ходили сплетни о том, что здесь прокладывалась целая сеть проходов, но никто не мог отыскать выхода к ним. Конечно, многообещающего лабиринта они не обнаружили, но за деревянной панелью, слегка отходящей от ненесущей стены они заметили маленькую пыльную комнатушку в которую едва бы поместилось три человека. Но влезли по итогу все четверо. Прижимались ногами друг к дружке, локти практически соприкасались, но всё остальное меркло в сравнении с выпивкой, которую они вскоре опустошили до самого дна. Последние капли попали на язык Томасу и он обречённо помотал бутылкой в воздухе, недовольно пыхтя. Йозеф решил вылезти из кладовки, мгновенно показавшейся ему жаркой, тесной ловушкой и, когда он в итоге стал непрерывно громко дышать, пытаясь прийти в себя, дверь в комнату слегка отворилась. Йозеф терялся. Плыло перед глазами, утягивало в сладкую дрёму. Он даже не мог разглядеть входящего. — Т-Томас...! Аль-ф-фред... Вы где? — казалось, что произнёс он. Но Йозеф совершенно не понимал, был ли это его голос или он слышался только в закоулках его сознания. Этингер почувствовал прикосновение чьих-то рук, затем то, как плавно погружается в сон при лёгком движении головы. На момент настала полная темнота. И вскоре он снова проснулся.

* * *

Темно, возможно, стояла глубокая ночь. Шторы были задернуты, но через тонкую щёлку просачивался лунный свет, а вместе с ним играли тени от покачивавшихся ветвей. Йозеф слегка приподнялся, но почувствовал неимоверную слабость и упал обратно на подушки. Кружилась голова, а в горле стояла сухость. По телу бежала дрожь, мышцы неимоверно болели, как от жуткого спазма. Состояние было настолько вялым и болезненным, что хотелось навсегда приковаться к кровати. К удивлению, нащупал на старой тумбе стакан воды и сел в постели, чтобы выпить. Немного полегчало, но желудок по-новому скрутило. Йозеф не понимал, почему алкоголь, так легко воздействующий на взрослых, вызывал в нём такие метаморфозы. Этингер не пил много, более того, он даже старался не притрагиваться к бутылке, оставляя всё своим друзьям. Стоило навестить их. Немец поставил ногу на холодный деревянный пол, затем опустилась вторая. Но далеко уйти он не смог: встав, Йозеф почувствовал, как всё вокруг закружилось, и последнее, что он почувствовал, это удар о доски.

* * *

— Надо взять кровь! — требовала санитарка, осматривая Йозефа. Прошлой ночью он чисто случайно не повредил себе лицо, ведь рухнул он прямо на твердь. — Фрау Беккен, я в этом виноват, извините за подопечного, — нарочито, явно заученно повторил господин Шнайдер. В достоверность этого даже приложил к груди руку. «Что он здесь забыл?!» — клокотал от ярости Йозеф. Вслух же ничего не сказал. Молча смотрел в пол и не отводил от него глаз. Не хотелось встречаться лицом к лицу с этим человеком. К тому же он явно чего-то добивался: не просто так он дал забродившее вино. Женщина недовольно ворчала, постоянно указывая на Йозефа, в сотый раз повторяя, что обмороки — дело не такое частое, и просто так они возникнуть не могут. Преподаватель же успокаивал: ничего непоправимого не произошло, пусть лишь аспирин выдаст и позволит отлежаться пару дней в комнате, а затем немец с чистой совестью и лёгким сердцем выйдет на занятия грызть гранит науки. Санитарка наконец вымученно вздохнула, написала что-то на листочке, передала Шнайдеру, а Этингеру в руку всучила три таблетки обезболивающего, наказывая пить только один раз в день. «Если выпьешь три сразу, завтра не проснёшься, понял?» — пугала она. Йозеф только слабо кивнул, и боль снова вернулась, поэтому он вышел, держась рукою вдоль деревянных панелей. Господин Шнайдер не заставил себя долго ждать. Замахал бумажкой о назначении больничного. — Женщины – настоящая загадка. Удивляюсь тому, что она до сих пор тут, — бормотал Шнайдер. — Неважно! Я передам другим преподавателям о твоём больничном, а ты выздоравливай. Он слабо хлопнул его плечу, ненадолго задерживая взгляд. Стало не по себе, но это чувство быстро оставило свой след тогда, когда он скрылся за поворотом. — Ненавижу! — воскликнул Йозеф и спрятал голову за взлохмаченными волосами. По дороге решил навестить своих товарищей и, заметив знакомые отколы балки, свидетельствующие о том, что именно они совершили это злодеяние, постучал и приоткрыл дверь. Миллер лежал плашмя, а Томас слабо вздыхал. — Вы как? — спросил Этингер и вошёл. Яркий солнечный свет ненадолго оглушил его. — Очень плохо. Что это вообще было? — недоумевал Томас. — Не ной. Зато опыт есть, — попытался отшутиться Альфред, сидевший рядом, но все четверо понимали, что получили они не самые положительные воспоминания. Более того, Йозеф решил, что алкоголь от Шнайдера больше точно пробовать не надо. — Мне неприятно, что нас надули, — добавил Альфред. Он всё это время, казалось, что-то обдумывал. Миллер спросил, что он имел в виду. — Он же утверждал, что всё обойдётся! Ничего такого не случится. А что сейчас? Я еле говорю, всё болит так сильно, что я даже подняться не в силах. Не стану я больше пить! Йозеф ухмыльнулся, а Томас засмеялся. Этингер решил остаться с ними ещё ненадолго, а затем отправился к себе, чтобы отоспаться.

* * *

Ночью снова снились кошмары. С тех пор они преследовали его практически постоянно. Каждый сон несколько различался. Всё могло начинаться со страха смерти, заканчивая самой смертью. Произошедшее несколько лет назад настолько его поразило, что с тех пор он даже боялся заикнуться об этом. Как он будет освобождать территории Европы, если до сих пор думает о Шнайдере и том, что он пытался сделать? Время текло незаметно. Преподаватель больше не заговаривал с ним и даже не обращал своего внимания. В эти моменты Йозеф старался максимально расслабиться, ведь это было настолько нечасто, что за всё время он мог пересчитать по пальцам спокойные дни в пансионате. Май выдался на удивление жарким. Прошло уже больше полугода с того момента, как они опробовали алкоголь от Шнайдера. За это время они несколько разобщились, так как будущих солдат распределили по тем полкам, где они могли пригодиться. Конечно, Йозеф не стал выбирать ни артиллерию, ни инженерию; быть стрелком при полке — наиболее выгодная позиция. Его товарищи не согласились с этим решением, оттого он остался единственным из компании, кто выбрал пехотный полк. Жизнь заиграла новыми красками. Больше «обсуждений о славянах, евреях», сильнее физические нагрузки. Недавно он получил в руки первый автомат. Стреляли в мишени. Пару раз он промахнулся, но последние три пули попали близко к середине. Йозеф помнил, что его даже хвалили. И сам Этингер был горд от мысли, что научился управляться с оружием, ведь он станет править, будет выше, чем другие, его не имевшие. Его истина, смысл жизни заключались только в одном: быть солдатом, воином, арийским немцем. И Йозеф так крепко верил в эту теорию, что отказ от неё мог быть равносилен смерти. Нет! Не будет такого. Никогда не случится предательства фюрера, Vaterland! В практику включили поездки на озеро. Упражнялись в закаливании, так как господин Рихтер утверждал, что на востоке очень холодно. Но Йозеф и с этим справится, ведь для этого он был выращен. На мгновение ему стало плохо: закатились глаза, а пространство вокруг поплыло. Однако это мгновение продлилось сущие секунды. Спустя минуту он снова был в строю и бежал пятикилометровую дистанцию. Впрочем, об этом состоянии он вскоре позабыл, ведь не до таких глупых мыслей сейчас было: вечером выпускной!

* * *

Это мероприятие нельзя было назвать конкретно их выпуском: скорее, они праздновали окончание года, как и всегда до этого. Присутствовали исключительно юнгманы и преподаватели. Вокруг сновали военные, выпускались те, кто старше — громко и людей много. Йозеф взглядом отыскал Альфреда и подошёл к нему со стаканом вина. — Не боишься? — настороженно спросил он. Эта раскачивающаяся жижа, кажется, никак не будоражила его интерес. — Сомневаюсь, что это сделано лично Шнайдером, — усмехнулся Йозеф. Осмотрелся по сторонам: преподавателя нигде не было. Возможно, он уже покинул мероприятие, либо наконец отправился на покой. Пальцы сразу же сжали стакан, да так сильно, что всё остальное вокруг перестало иметь для него значение. Только эти пузырьки, алкоголь да чёртов противный... — ...скоро состоится торжественная речь нашего директора... — Прости, что? Этингер вернулся в реальность, сразу же стыдливо отводя взгляд в сторону. Моментом назад его ничего не интересовало больше, чем мысли о страданиях Шнайдера. — Речь, говорю, состоится. Садись давай рядом, слушать будем. И Йозеф позволил быть утянутым за руку на третий ряд. Вокруг рассаживались как юнгманы, достигшие шестнадцатилетия, так и выпускники, которым предстояло отправиться в «свободное плавание» на службу в вермахт и рейхстаг. Этингер чувствовал липкое волнение, ожидая, что сейчас кто-то взойдёт на сцену и произнесёт пятиминутную речь. Но, к его облегчению, торжественная церемония началась не сразу, а лишь после того, как гости расселись по местам, что дало ему некоторую пищу для размышлений. Сперва выступал горделивый директор в форме, китель которой был сплошь и рядом усыпан медалями, затем генеральный инспектор национал-социалистического воспитания. Только после главных речей право голоса дали преподавателям. Потом уже вышли военные различных званий, приглашая на сцену выпускников. Всё это сопровождалось торжественной оркестровой музыкой: играли скрипки, стучал по клавишам пианист, трубач сидел на маленьком стуле, держа в руках большой инструмент. Оранжевый и жёлтый свет мягко приглушался, создавая в зале подобие вечернего заката. Взбудораженный шёпот то и дело разносился по рядам среди гостей. В конце концов, не молчала даже погода: солнце било в стекла, окрашивало небо в различные оттенки, но её красоту вряд ли бы кто увидел: плотно задернуты бархатные портьеры. Наконец всё закончилось. Йозеф уже почувствовал, как ему стало удушающе плохо в этом жарко месте, оттого и поспешил пройти к напиткам и блюдам. Стол был действительно хорошо обставлен яствами. Но тогда ужасно хотелось пить. Схватив пузырящийся бокал с разливным алкоголем, Йозеф незамедлительно опустошил его. Чтобы не мешать остальным, отошёл к окну и раздвинул портьеры, чтобы хоть ненадолго насладиться этим приятным зрелищем. Вскоре начали подтягиваться и другие юнгманы. — Дорогие ученики... Приехали: заговорил до ужаса знакомый ему голос, потому и настроение сразу же просело. Йозеф, держа бокал в руках, сквозь его прозрачное стекло рассматривал причудливые фигуры, появляющиеся и исчезающие в его периметре. Затем к нему подошли и налили вино. — ...с позволения ваших родителей мы приняли решение дать вам насладиться торжественным вечером: для этого на буфетных столах находится элитный алкоголь, который точно захотят распробовать наши умелые юнгманы. Проходите, не стесняйтесь, о ваших планах уведомлены все семьи, так как на распитие алкогольных напитков необходимо иметь серьёзное разрешение. Йозеф сглотнул. Надеялся, что это блеф чистой воды, и его отцу никто не писал. Если отправят письмо — пиши-пропало. А он и так в последнее время совсем с ним разругался. Не только с ним, в целом с семьёй. Множество неприятных инцидентов породило в нем неприятие и огромную пустоту по отношению к тому, что такое «родственные связи». Сейчас это мокрое место, очаг чёрной дыры, плесень, по которой передвигались канализационные крысы. С момента его отправки в национал-социалистическую школу системы NAPOLA отец и правда уже не мог влиять на него, как прежде, вызывая лишь леденящий ужас в жилах. Но он по-прежнему с фрау Йенсен словно нарочно ставили подножки каждому шагу Этингера. Боль со смертью любимой матери не утихла. Она лишь закрылась, затянулась, оставив продолговатый шрам, который изредка, при надавливании, напоминал о себе. Сердце от этого билось в агонии, слёзы подступали к глазам. Он никогда особо не задумывался над тем, что значит – потерять кого-то. И даже несмотря на то, что это случилось крайне давно по меркам его мимолетных детства и начинающейся юности, Йозеф продолжал испытывать необъяснимую тоску по тому, как жил в то время. Хелена любила его всегда больше, чем Бернхарда, и второго это всегда раздражало. Любимому ребёнку никогда не удастся встать в позицию непонятого: на периферии он сосуществовать не будет, ведь у того есть безусловная любовь и принятие. У другого же нет ничего – лишь обволакивающая со всех сторон чернота, не позволяющая пробиться наружу, в мир света. Оттого, возможно, его брат и вырос в такого холодного и злопамятного человека. —...какие вы уже взрослые! Совсем не узнать. Скоро каждый из вас докажет преданность фюреру и арийскому народу. Поднимем же бокалы за славную победу Германии! Ученики захлопали воодушевляющей речи Шнайдера. У Йозефа клокотало тревожное чувство где-то под грудью. Вечер совсем ему не нравился. Но разве товарищи виноваты в этом? Разве он не должен вести себя подобающе хотя бы для них? Немец медленно вздохнул и осмотрелся, цепляя взглядом всех, кого мог узнать. И правда, за три года очень многое переменилось в их жизнях. По крайней мере сейчас Этингер мог с уверенностью заявить, что те юнгманы, которые с ним обучались, давно выросли. Теперь настала взрослая пора и взрослая жизнь, о которой так часто рассказывали немецкие солдаты. Йозеф отпил из бокала и сморщился. Либо он не ценитель прекрасного, либо ещё не нашёл тот алкоголь, который ему по душе. Неприятный горький вкус, который перебивает всё великолепие красного вина. Может, у него самого проблемы с тем, чтобы пить правильно? Демонстративно покашляв, решился снова послушать речь господина Шнайдера, но ничего толкового для себя не услышал. Уже решившись идти обратно в комнату, он неожиданно был окликнут Томасом. — Йозеф, — тихо подозвал он, стоя прямо за спиной. Этингер развернулся, чтобы получше рассмотреть товарища. Казалось, он был чем-то взволнован. — Ты забыл о ежегодной традиции обмена напитками? Немец непонимающе сдвинул брови к переносице. — О чём ты? Играла музыка, так и зовущая в бесконечный пляс. Ученики стояли компаниями по несколько человек; разговаривали, смеялись. — Любой может подойти и попросить обменяться напитками, но только единожды. Наша школа эту традицию празднует уже долгое время. Вот я и решил подойти. Ты ведь уходил, а самое интересное ещё не началось. Йозеф только смотрел в сторону, о чём-то думая. Однако к единым мыслям он не пришёл. В голове ничего не укладывалось из-за воздушной лёгкости, которая появилась из-за алкоголя. — У меня только вино, а у тебя? — Виски. Оно покрепче, тебе ничего от него не будет. Только утреннее похмелье, — посмеялся Томас и неожиданно обернулся. Однако позади него Йозеф никого не увидел. — Ладно. Давай обменяемся. Бокал с виски был положен в руку Йозефа, а его товарищ получил вино. — Сразу предупрежу тебя, что алкоголь чудовищно гадок. Йозеф постучал пальцами по стеклу и, не обращая в дальнейшем внимания ни на кого другого, отправился за самую дальнюю кушетку, чтобы наконец удобно усесться. Ему хотелось тишины и покоя, потому что здесь было беспринципно шумно и неприятно. Видимо, неспроста он хотел уйти с самого начала. Но лучше уж допить виски и уже тогда отправляться к себе. Как назло, вскоре присоединились юнгманы из его компании. Альфред как всегда был навеселе. — Ну как тебе, Йозеф? Наверняка не ожидал такого, да? — Я вообще ничего не ожидал, — ухмыльнулся он, делая первый глоток. Хоть и пахнет настоящим спиртом, на вкус действительно неплох. Только опять горек. Миллер громко заговорил: — Говорят, после праздника мы снова отправимся стрелять. Даже артистов приведут и руки им завяжут, чтобы правдоподобно всё выглядело. — Уверен, что артистов? — засмеялся Альфред. Йозеф неожиданно спросил. — С Томасом все в порядке? Он сам не свой сегодня. Немец поднял взгляд на юнгманов. Они недоверчиво покосились на него, будто и впрямь ничего не заметили. Впрочем, так оно, может, и было. — Я видел его несколько минут назад, всё с ним gut. Даже не понимаю, почему ты вдруг об этом спросил. — Наверное, мне показалось. Тем не менее в своих словах Йозеф был не уверен, но решил отправить это дело в долгий ящик. Пригубил виски и вскоре допил до дна. Вместе с друзьями пошёл танцевать, вовлекаясь в любые активности. Это был первый раз, когда он действительно напился и не ведал, что творил. Громко смеялся, танцевал так, будто проживал последний день в жизни, говорил откровенности о своей семье приятелям, незнакомцам. Снова пошёл пить, крича о победе Германии. И разум его постепенно мутнел от количества алкоголя. Медленно брал стакан, разглядывал его, снова выпивал. Когда уже совсем было невмоготу, отлучился из зала. В тёмном коридоре он плавно осел. Взялся руками за голову, надеясь, что это поможет сотням мыслям разлететься на маленькие кусочки и больше его не беспокоить. Но беспорядочные думы по-прежнему не оставляли его. Ему казалось, что что-то не так. Дело было не только в алкоголе. Его смешили даже обыкновенные вещи, которые не могли заинтересовать и пьяных. Изо рта вырывался глупый бессвязный бред, который нельзя было объяснить так, чтобы хоть кто-то понял. Тогда Йозеф предположил, что выпил что-то ещё, более опасное, чем какое-то вино или виски. Темнота успокаивала, сливала с собой. Ему не хотелось возвращаться в шумное празднество, а остаться здесь, чтобы на сегодня больше никто не тревожил. Где-то справа замаячил человек, и Йозеф вскочил, громко окликнув его. Однако никого в коридоре не оказалось. И это безумно напугало Этингера, который от неожиданности закрыл рот рукой. Он же отчётливо слышал шаги и видел расплывчатый силуэт! Ему не могло показаться. Бодрость и тонус мышц помогали ему не упасть без сознания от выпитого алкоголя. Разве так он действует? Когда-то ему казалось, что он расслабляет и успокаивает. Чему-то посмеялся в голове; затем там засел более интересный анекдот, который он озвучил молодому человеку, невесть откуда появившемуся в его радиусе. Рассказав его и решив, что он может делать всё, что хочет, Йозеф громко засмеялся. Когда ему никто не ответил, то он пару раз окликнул «людей» в виде теней, что, казалось, маячили рядом с ним. Снова посмеялся. Раз его никто не видит, то точно можно что угодно. Всё равно на друзей, на сварливую и гадкую фрау Йенсен, плевать на отца, на всех! Он создан, чтобы жить здесь и сейчас.

* * *

Йозеф ощущал себя в лёгком трансе: пространство так игриво перемещалось из стороны в сторону, что иногда казалось, будто оно на самом деле так двигалось. На душе лежал тяжёлый камень, но грусть уступала место эйфории, которая затянула его с головой в бесовское безумие. — Разве так бывает от...? От чего? — спрашивал он сам себя вслух, сидя в тёмной каморке с единственным окном, выходящим на густую кромку леса. Оно казалось распахнутым, потому что на коже ощущалось даже дуновение лёгкого ветра. Он имел свои запах и цвет: кислотно-зеленый. Йозеф сначала просто посмеялся, затем расхохотался уже от собственного смеха, принимая его за чей-то другой. Когда в дверь постучались, то Этингер ответил, что доступа нет. Замок закрыт, а ключ в длинном подвале, который винтообразно спускается вниз. Чтобы его найти, нужно пойти в спортивный зал, отыскать ученика и сказать ему кодовое слово: «Шнайдер». Тогда он сразу же испугается и отдаст не только ключ, но и все деньги. Собеседник демонстративно проигнорировал его тираду и повернул дверную ручку, заходя внутрь. В комнате царила темнота; последние лучи солнца давно скрылись за горизонтом, поэтому если бы кто-то и хотел, то никого бы в этой каморке не увидел. Незнакомец вошёл в комнату и присел прямо перед Йозефом, явно не узнавшим его. Он дотронулся до щеки юнгмана, но тот никак не отреагировал, лишь продолжил разглядывать пространство сквозь него. — Не стоило так тебя напаивать. Я бы хотел, чтобы ты запомнил всё то, что у нас случится. Разве ты не хочешь этого, Йозеф? Перед собой он видел лишь расплывчатое пятно, которое тянуло к нему длинные руки. Хоть он и не узнавал собеседника, его внимание стало до омерзения неприятным. — Уйди. — Прогоняешь, юнгман? Я единственный, кто может сделать тебя счастливым, разве ты этого не видишь? Вряд ли Йозеф тогда хоть что-то понимал. Единственное, что ему хотелось, это сидеть у окна и рассматривать ночные пейзажи. И очень скоро, назло самому себе, он провалился в сон.

* * *

На несколько минут он пришёл в себя, когда чувствовал обжигающую ткань, а руки и ноги не могли двигаться. Он считал, что у него начался паралич конечностей, но на самом деле кисти сильно отекли от верёвки, которой были связаны. Вокруг чернота, видна лишь тумба. Этингер вытянул голову, пытаясь понять, где находится, но снова провалился в небытие. Даже сквозь сон он чувствовал неимоверную боль. Пока не понимал, какую. Но ощущал её всем телом. Разрывающую, такую, что пальцы дергались, а рот открывался в безмолвном крике. Он думал, что ему всё кажется и это лишь иллюзия, которую придумало его богатое пьяное воображение, но боль оставалась действительной, существующей. И продолжалась она долго. Сон, в который он провалился, стал настоящим ночным кошмаром, из которого не было выхода. Плакало лишь сознание, вопившее о пощаде. Очнулся он у себя комнате, считая, будто всё, что было, ему приснилось. Юнгман намеренно не обращал внимания на кружащееся пространство, направляясь в ванную комнату. По дороге он никого не встретил. Путем долгих попыток всё же заперся в туалете. Поясница болела до ужаса, а ноги подкашивались. Он не выдержал и опустошил содержимое желудка. Руки также дрожали, не в силах держать его над унитазом. — Что со мной было? Что я сделал? — спрашивал он у самого себя, но ничего не мог ответить. Казалось, что память попросту стерлась, однако какие-то яркие фрагменты всё же остались. Этингер вздохнул и пошёл умываться. Он увидел слегка опухшего себя с красной полосой на шее. Это зрелище заставило его остановиться в ступоре. Еще пару секунд он рассматривал лицо, прежде чем дотронуться до отметины. Пальцами попытался стереть полосу, но не получилось. Тогда стал расстегивать форму, сбрасывая каждый элемент одежды. С грудью и спиной всё в порядке. Но на руках следы от верёвки. Как и на ногах. Когда Йозеф понял, что произошло нечто ужасное, так как на брюках осталась кровь, то перестал дышать. Настолько глубинный страх забрался в его тело, что он перестал хоть как-то подавать признаки жизни и всё продолжал рассматривать свою же кровь, пытаясь определить, она ли его. Но все признаки указывали на то, что кровь принадлежала ему. Прислонившись к стене, медленно сполз на пол, держа ладонь у рта. Он не прекращал надрывно смеяться даже тогда, когда в дверь начали стучаться. Йозеф улыбался со слезами на глазах. И тон его голоса, сначала казавшийся просто жутким, позже перерос в настоящую истерию.