Партизанская тайна

Февраль холодный. 1943 год, Ростовская область, к выходу на Ростов. Ватник тёплый, ноги укутаны в слои тряпок, носков и закреплены плотными кирзовыми сапогами. Обзавёлся он ими недавно, когда вернулся с очередной вылазки. Андрей был частично осведомлён о том, что происходило на фронте в это время. Передавали с партизанскими выпусками газет, через штаб, солдатские сплетни. Так постепенно вырисовывалась картина того, как именно будут освобождать город от немецко-фашистских оккупантов. С первого января начиналась специальная «Ростовская операция» под командованием Южных, Закавказских, а позже и Северо-Кавказских войск. Планировали подступать сначала к Батайску, затем предстояло выбраться в центр. До этого увенчались успехом попытки продвинуться к берегам Дона и Северского Донца. Заговаривали об этом наступлении ещё до Нового года, поэтому Логанов был весь во внимании. Сейчас же Андрей тушевался: страшно ему было в некотором роде. Уже наступило восьмое число февраля, начинались активные бои за главенство над столицей Юга, а он боялся даже высунуться из уютного гнезда, которое приютило его на некоторое время. Партизаны скооперировались с отрядом «Сталина» и, получив от них необходимую информацию, значительно повысили свои знания в картографии и расположении опасных участков, где могли в это время находиться немецкие оккупанты. Так сердце дрожало, что он щеки прикусывал. Вдалеке расстилался Ростов: пламя, дым поднимались трубой выше самого города. — Тьфу ты, — ругнулся он. Рядом тихо встал Демьянко. Выглядел он неуверенно, а лицо будто бы накрыл слой белой краски. Логанов слегка подшутил над ним. — Это и правда уму непостижимо, — пытался найти фразы Петя, чтобы наконец составить членораздельное предложение. Пока что все его существо было занято обстановкой. Не до подколов ему. — Верно. Я тоже это чувствую. Что-то непонятное в груди цепляет, боль приносит. Обида за Родину? Демьянко хмыкнул. В последнее время он чувствовал себя не в своей тарелке. Что-то глодало его, не давало успокоиться. — Пора выдвигаться. Андрей вздохнул, собрал немногочисленные пожитки, оставил их Илюшину (он заведовал снаряжением и хозяйственными товарами) и, найдя подсумок, вещмешки и ножи с ружьём, решил, что теперь уж все готово. Было у него некоторое предчувствие. И не очень приятное. Логанов не знал, с чем его связать, но казалось, что именно сегодня-завтра, в эти знаменательные дни, конфликт наконец разрешится в их сторону. Перестанет властвовать немецкое нацистское начало в этом городе, перестанут погибать мирные жители от пуль оккупантов, и вернётся всё на круги своя. Жизнь потечёт правильным, привычным руслом, и больше никто не захватит так много советских городов. Ситуация и так на фронте уже не превалирует в сторону захватчиков. Наконец-то началось освобождение Ленинграда, дала свой исход Сталинградская битва. Потери колоссальные, но за все эти жизни, что люди отдали за Родину, за близких, война просто обязана остановиться на проигрыше нацистской Германии. — Да будет так, — прошептал Андрей, ещё раз оглядываясь на руины, оставшиеся вместо некогда красивой южной столицы. Февраль холодный. 1943 год, Ростовская область, к выходу на Ростов. Ватник тёплый, ноги укутаны в слои тряпок, носков и закреплены плотным кирзовыми сапогами. Они победят. Даже ценою свободы, ценою жизни. Пусть Анисья и родители его простят и на могильном камне братской могилы подпишут: «Погиб, освобождая Родину».

* * *

Основная задача партизан заключалась в защите и обороне путем преследования отставших либо сбежавших немецких солдат. Необходимо было брать их в плен, при активном сопротивлении убивать немедленно. Если сидит смирно, следить ещё тщательнее, чем раньше: может быть опасен. Присоединились и объединились партизаны со всего юга России; множество отозвалось на просьбу о помощи, перебрались ближе к столице. За прошедшие полгода большую часть немцев отогнали на запад. Если летом все ещё было опасно даже высовываться в солнце или ночью жечь костры, которые могли привлечь внимание врагов, то сейчас устраивали даже пляски и песни, как было в Новый год. Такой славный день был, такой светлый. Логанов считал, что был практически счастлив тогда. Постепенно область освобождали. Некоторые территории тщательно контролировались солдатами Красной Армии в связи с дезертирством и частыми диверсиями, устраиваемыми как фашистами, так и полицаями. Андрей решил, что хочет войти в город в эти дни. Желал помочь, войти в положение, посмотреть на бегущих от наступления немцев. Считал, что это принесёт ему долгожданное удовлетворение. Несколько добровольцев согласились войти в город с затишьем военного конфликта, но Андрей был твёрд в своём решении попасть туда прямо сейчас. К тому же, его до сих пор волновало то письмо. Как бы он ни старался забыть обо всем, что происходило, что говорил, чувствовал и совершал, это чувство никуда не исчезало. Потому что то, что он ощущал, до сих пор теплилось в его сознании. Он думал что поменялся, принял прежнюю сущность. Но нет, всё осталось, как прежде. Логанов скучал, метал искры безумия и злости, ненавидел. Это продолжалось долгое время. Сейчас улеглось. И не хотелось больше вспоминать его. Не хотелось видеть. Не хотелось чувствовать. Жаль, что тело противилось. Жуткое желание попасть в зону военного конфликта превысило все здравые и нездравые смыслы. Навязчивая мысль наряду с активными действиями привели его через окольные пути в пригород, через который он отправился дальше. Шёл снег, быстро размокая на влажной от снарядов земле. Повсюду гарь и дым валили чёрным угарным столпом. Люди прятались в подвалах жактов и домов. На улицах его сопровождали только следы боев, гаркающие птицы и лежачие трупы. На грязном сером снегу размазана кровь, тонкой линией уходящая в эпицентр боев. Он так часто видел кровавые зрелища, что в сильное удивление это его не привело. Небо серое, начался еще и дождь. Логанов подставил грязную дрожащую от холода руку навстречу водной стихии. Кто-то плакал, кричал. В остальном абсолютная тишина. И даже дыхание, влажное от зимнего февральского холода, можно было услышать. Хрустел снег под ногами. Всё как тогда. Когда Димку тащил через этот бесконечный смешанный лес, пытаясь докричаться до помощи. Прямо как тогда леденели ноги, руки уже не двигались от спазма, что испытывали несгибающиеся пальцы, находясь на открытом морозном воздухе. Ноги проваливались в метровую толщу холода. Он был обездвижен и не мог идти. А Дима все не просыпался. Щелчок. Андрей снова выпутался из размышлений. Где-то раздался взрыв. Наверно, это и отвлекло его от воспоминаний. Он немедленно лёг в окоп, наблюдая за обстановкой вокруг. Громыхнуло вдалеке, можно идти дальше. В городе такая же разруха, как и в пригороде. Немцы постарались: без боя уходить не собирались. Перед ним пустая улочка, полная серой пыли. Каждый его шаг оставлял навечно в этом пепле животрепещущий след. Ему нужно добраться до мелкой площади. Это конечный пункт. По пути он встречал вражеских солдат, прятался в руинах и стрелял. Первый, пятый... Он создан для убийств, только руки вот уже не отмоются. Логанов протяжно выдохнул. Наконец улочка была пройдена. Его любимый пистолет-пулемёт Судаева убил много человек за несколько месяцев его содержания. Прихотлив. Его никак не могли ранить. Андрей был бы счастлив, если бы это случилось. Хоть какая-то отдача должна быть за эти преступления? Он вечно мог бы оправдываться, что это враги народа, что они также убивают его сограждан... Но гуманность: она ведь тоже должна существовать? Сейчас его это не беспокоило. Однако кто-то не сможет преодолеть этот натиск чувства вины и пойдёт в петлю.

* * *

Гармонь радостно играла, заставляя солдат преисполняться народными песнями и плясками в эту морозную зиму. На Андрее плотно сидел ватник, аккуратно прошитый руками мастера, явно разбирающимся в своём деле. В руках у него находилась гитара, а у Антона — добротная гармонь. Рядом с ними в теплом уюте пламенного костра устроились остальные солдаты. Первый начал неуверенно подпевать, Андрей же подхватил следом. Вскоре октет горланил военные песни, ни капли не стесняясь ни друг друга, ни немцев. «Да вряд ли они могут быть прям тут! Если это так, пусть меня первым и убьют», — хохотал Димка. Ночь тёмная-тёмная, за метр уже ничего не видать. Иногда лишь снег с деревьев падает и заставляет вздрогнуть, да где-то дикие волки воют. Луна, безликая красавица, светит на этот раз мутно. Антон, такой родной и близкий ему человек, над чем-то смеётся. Андрей смотрит на него и тоже улыбается. — Жену когда искать будешь? — лукаво поинтересовался Логанов. — Вот как пойму, что нужна, так и найду. — Уклоняться от моих вопросов ты мастак, брат. Андрей рассмеялся и поудобнее устроился на трухлявом бревне, внимательно изучая трутовики, скопившиеся на мёртвом дереве. Товарищи по-прежнему задорно шутили и пели. В ход шло все: и частушки, и пошлятские стихи, и печальные баллады. Логанов потёр холодеющие руки. Даже будучи замотанными в тёплую ткань, они после переохлаждения саднили и чесались, как от лихорадки. — Дай Бог нам поскорее отсюда выбраться... — Антон ненадолго замолчал, что-то обдумывая. — Андрей, обещай, что в случае моей смерти сразу же расскажешь об этом матери. Не нужно ей лгать, ходить вокруг да около. Она обязана знать, если с её сыном что-то случится. У солдата остановилось дыхание. — К чему ты клонишь, Антон? Разве что-то может случиться? Так ещё и с нами? Задорный дух пропал, осталась только тревога. Даже голоса товарищей стали несколько заунывными, холодными. — Не знаю, — он опустил голову вниз, а когда изучающе взглянул на Андрея, то тот заметил, что что-то в брате не так. Словно бы он тогда уже знал. — Всё будет в порядке, не труси. Логанов это сказал только чтобы самому успокоиться. В душе же кошки скребли.

* * *

Погода, осадки – всё вдруг напомнило о прошлом. Логанов добрался до площади, но через несколько минут активных поисков сюда переметнулись бои. Немцы бежали от красноармейцев, которые загоняли их в угол. Кричали на своём языке: «Убейте их всех! Остановите их! Мы не сдадимся просто так!». Вряд ли их понимал хоть кто-то, кроме Андрея. Он затаился в переулке, смирно ожидая, когда истребят немцев. Сам отчего-то руку к этому прикладывать не хотел. Но, тем не менее, внимательно следил за обстановкой. Наверно, тогда, прямо в противоположном переулке и узнал человека, который тоже там прятался. Андрей перестал двигаться, человек вдалеке также не предпринял попыток к бегству. И только когда партизан метнулся, чтобы точно убедиться в реальности происходящего, солдат сбежал. Логанов недовольно цокнул языком и выбрался из укрытия прямо навстречу шальным пулям. Стрелял по немцам, целясь прямо в незащищенные одеждой места: шею, руки, колени. Облавы фашисты не ожидали: снова кинулись врассыпную. Красноармейцы пустились в след. К счастью, его никто не поранил. И тогда же по площади начал проезжать советский танк. Мощь! Тот самый красавец Т-34, полностью готовый для ведения боя, ехал медленно, но так своевольно, что если некоторые немцы и остались, то тоже бросились кто куда. Логанов тем временем побежал в тот проулок, где видел человека, похожего на Йозефа. Наверно, это был один из тех самых моментов, когда он точно не сомневался: немец был тут. Проулок вёл к центру города, который также был оккупирован фашистскими гарнизонами. В них нещадно попадали пули оружий сухопутных отрядов, артиллерии. Слаженные боевые действия не давали немцам подумать над контратакой, что вынуждало их освобождать территорию в надежде все же найти способ противостоять солдатам Красной Армии. Андрей наблюдал исключительно позорное поражение немецких войск, как крыс, сбегающих с тонущего корабля. Пусть бегут, коли за жизнь так волнуются. Будет им уроком знать, что ничто не сломит волю советскую. Несмотря на это, Логанов все же шёл через узкие переулки, так как попадаться кому-то из немцев означало потратить драгоценное время и не догнать таинственного марафонца. Зрение его не было орлиным, но всё же он заметил, как вдалеке быстро идёт мужская фигура в гражданской одежде. Андрей, чувствуя, как горло болит от мороза, все равно пустился на бег рысью. Человек, видя, что его нагоняют, пытался скрыться, но повсюду сновали гражданские: это место было единственным, которое их хоть как-то спасало от пуль и бомбежек. Андрей проталкивался сквозь обуянную страхом толпу, видя, как впереди бежит от него человек, чувствуя адреналин в крови, придающий силы. Через долгий и длинный переулок он всё таки выбрался к советской гостинице, оккупированной немецкими захватчиками. По крайней мере, свастика, изображённая на флаге, говорила именно об этом. Но ему всё равно, ведь во что бы то ни стало он доберётся до виновника, заставившего проделать его такой мучительный путь. За стойкой управляющего никого не застал, гостиница пустовала. Андрей интуитивно пробежал несколько лестничных пролетов, слушая звуки вокруг. Кого-то слышно. Ноги умело перебегали через каждую вторую ступеньку, и даже усталость бегущего не одолела: видимо, настолько Йозеф хотел вернуться обратно. Конечно, сомнения одолевали: то ли это было место, на том ли он этаже; но Андрей решил уступить место трезвому уму и дёрнул плечами. Осталось лишь подняться на самый верх и обыскать комнаты. Ходил он молча и тихо, стараясь громко не стучать каблуками сапог. По-прежнему тихо. Решил начать с самой дальней. 520 комната. Столик, кровать да распахнутое окно. Никого. В 519 все так же. В 518 горел электрический светильник. Андрей приготовился к бою, заранее притрагиваясь к ножу, спрятанному за слоем штанин. Аккуратно приоткрыл дверь, и чуйка его не подвела. Это действительно был Йозеф. Он сидел на кресле отводя взгляд в сторону. По-прежнему безмятежный и до безумия притягательный. Логанов не знал, умеют ли люди так явно отображать чувства, но при виде Этингера партизан знал точно: он представляет собой вселенскую печаль. Андрей на время потерял дар речи, не зная, что произнести перед ним. Казалось, что он так долго ждал этой встречи, но сейчас, когда они действительно встретились, Логанов не имел понятия, что сказать и с чего начать. Ничего путного на ум не приходило. — Ты сразу узнал меня? Йозеф недолго помолчал, словно бы делая драматическую паузу. Затем повернулся к Андрею, наконец обращая на него свой взор. — Сразу. — Тогда зачем скрылся? — раздражался Андрей, попутно обо всём вспоминая. — Есть много вещей, которые я хочу обсудить. — А я не хочу, — неожиданно прервал его Йозеф. Поняв, что он делает что-то несвойственное ему, на мгновение задержал дыхание и снова перестал смотреть на Логанова. Партизан прошёл к соседнему креслу и медленно уселся. Не верилось, что всё то, что происходит сейчас, реально. Существует ли Йозеф или Андрей лишь спит? — Мы можем не вдаваться в детали. Но ты мог хотя бы прояснить всё перед тем, как трусливо сбегать. Йозеф не нашёл, что ответить. — Я рвал и метал все это время. Уверен, и ты испытывал то же самое. Оно стоило того? Монолог в воздух. Андрей медленно продолжил. — Я прочитал письма от Марины, что ты оставил. Логанов знал, за какие ниточки дёргать. Этингер мгновенно изменился в лице, помрачнев. — Что она написала? — он говорил в совершенно другую сторону. Старался скрыть, что чувствует, чтобы не попасться на излишней чувствительности. В конце концов, идёт война, ему нельзя быть слабым. Логанов плавно пересказал, стараясь не упускать все детали, которые так или иначе касались его связи с первитином. — Наверняка, всё лежало на поверхности. Только глупый мог не заметить, что со мной что-то не так. — Что заставило тебя отказаться от него? — скорее не вопрос, а утверждение, на которое должен быть дан такой же точный рапорт. — Тебе так интересно? — укалывал он, но все же ответил. — Думаю, что поставки, которые прекратились. И твоё появление. Тогда ты стал мне важен, как глоток воздуха. — Я чувствовал нечто подобное, хоть и старался замалчивать, — уголки губ Андрея дрогнули. — По крайней мере, если бы ты хотел забыть меня, то даже бы не появлялся. А я не приходил бы, ломясь через зону военного конфликта, как окаянный. Йозеф дал первое замечание. — Ты совершенно не думаешь о себе. — Потому что я сумасброд. И ты сам знаешь это. Всего на секунду Йозеф улыбнулся. Затем и это мгновение растворилось. Андрей устал сидеть в кресле и поднялся, встречая неприветливый закат за окном. Сначала пасмурная погода, снег и дождь. И вот такое завершение дня... Издали можно было приметить столп дыма, поднимавшегося с самых низов. — Йозеф, ты хоть на минуту скучал обо мне? Или мне лучше уйти сейчас? Тишина. Значит, ответа не будет. Как же это похоже на тот самый вечер, когда он прогнал Йозефа. Видимо, настало и его время получить по заслугам за всё содеянное? Логанов хотел было развернуться, но почувствовал позади себя скрип кресла. Андрей не стал ничего делать, когда мягкие руки прошлись вдоль его шеи до плеч и позвонков. Лёгкая дрожь пробежала по телу. Партизан услышал его волнительный голос. — Я больше полугода скрывался, ты знаешь всю мою подноготную. Как я могу быть важен после такого предательства? Прошлое его точно не отпустило, Андрей это чувствовал и знал. Он медленно обернулся и встретился взглядом с Йозефом. На него мягко падал закатный свет, освещая встревоженное красивое лицо. — Мне неважно что было когда-то там, давно. Этингер взял его руку и прижался к ней щекой, закрывая веки. — Не уходи. Не могу на тебя долго злиться, хоть и очень хотел. Обо всём забыл, как увидел, — шёпотом произнес он. — Мы должны провести эту ночь вместе. Пальцы Логанова дрогнули. Не этого предложения он ожидал услышать. — Что? Видимо, только что сказанное обескуражило. Йозеф из-под длинных ресниц снова посмотрел на Андрея и повторил. — Займись со мной сексом, я хочу этого. Андрей ошеломленно стоял на месте и не знал, что ему произнести. — Я ни разу... — Ничего страшного, — перебил он его, целуя ладони. Губы его сухие, но по-прежнему ласковые. Партизан почувствовал, как давно забытое чувство снова возвращается. Вот бы он вчера напился и ничего сегодня не делал! Лежал бы там, дремля в непосредственной близости от военнопленных и не переживал бы о том, что происходит сейчас. Потому что казалось, что душа готова покинуть его тело. —Ты трезв? — невзначай спросил Андрей. Йозеф кивнул. Ответил, что скучал. Внутри все перевернулось, как не переворачивалось за всё это время. Он ведь был не по парням. Да и девушек хотел направлять именно Андрей. А чтобы его... Нет, такого ни разу. — Думаю, что ты уже согласен, — Йозеф сверкнул улыбкой. Андрей плавно опустился на кровать, а Йозеф вслед за ним. Когда голова Логанова коснулась подушки, Этингер сел сверху, прикусывая губы. Логанов стыдился своего возбуждения. Видимо, воздержание не прошло для него безвозмездно. Немец опустился так, что их носы соприкоснулись. Сбивчивое дыхание, полутёмное помещение с едва горящей лампой. Своеобразная атмосфера, тем не менее, располагающая к страстным поцелуям. Андрей так давно не чувствовал чьих-то губ на своих, что совершенно позабыл о самоконтроле. Это был не просто человек, это была его страсть, которую он так долго отрицал и не желал признавать. Он носил её в себе, растил. Настолько, что теперь один лишь его взгляд – и он уже тает, как снег на солнце. Взгляд этих серых мрачных глаз, смотрящих прямо в душу, приоткрытый рот, отросшие волосы – что-то поменялось в нём. Или ему только кажется? Обрывисто дышал не только Андрей, Йозеф тоже чувствовал, как отнимало дыхание. Ему до сих пор не верилось, что Логанов рядом. Может, это всего лишь сон, а завтра он проснётся снова один? — Йозеф... Кажется, что это ты... наказываешь меня. За то, что я не пустился за тобой сразу, — теряясь в выражениях, медленно говорил Андрей. Его губы занимали челюсть, затем шею Этингера. Тот безвольно падал ему в объятия. Они как забытые любовники, которые встретились спустя года. Мало минуты, часа и даже дня. — Только не уходи, — повторял Йозеф. Андрей не собирался этого делать. Видимо, и в нём что-то раскололось. Где его совесть, почему он не отвергает ухаживания? Йозеф снял с себя верхнюю одежду и также отстегнул пуговицы на гимнастерке Андрея, пробираясь пальцами под одежду. Тот, к удивлению, не сопротивлялся. Он молчал, пристально следя за каждым его действием, чувствуя приятное тепло от пальцев на своей груди. Опершись на руки, Андрей присел на мягкую кровать. Йозеф был напротив. Для партизана составило сложную задачу отвести взгляд хотя бы ненадолго. Что за чувства в нём играют? Андрей покружил пальцем вокруг оси, но немец сразу понял, к чему он клонит. Они поменялись ролями. Теперь сверху оказался Андрей. Вспомнилась первая ночь с опьяняющими его чувствами, которые и заставили заняться сексом с мужчиной. Теперь он просто безотчётно следовал им, отказываясь от разума. Этингер намеренно дотронулся рукой до его члена, чем заставил Андрея тихо застонать. — Ты все так же откликаешься. Ну же, посмотри на меня. Йозеф выглядел настолько невероятным в глазах Андрея, что он не решился разглядывать его. Он казался нечто недосягаемым, давно утерянным. — Я открыт для тебя, Andrej. Упоминание знакомой интонации заставило его слегка вздрогнуть. — О чём ты? — Ты нарочно спрашиваешь, чтобы услышать мой ответ? — ухмыльнулся Йозеф. Главным в положении являлся именно он. — Займись со мной любовью. Сделай то, что хочешь. Андрей чаще задышал. Конечно, ему хотелось много чего в этот момент. Но он решил остановиться на привычном. — Что-то ещё нужно для этого? Этингер призадумался и только после этого слез с кровати, чтобы найти в медицинской аптечке, припрятанной за добротной тумбой то, что ему необходимо. Логанов саркастично закатил глаза. Йозеф молча поставил баночку на прикроватную тумбу и снова нырнул в положение вниз. Теперь его ничто не отвлекало от созерцания Андрея. Неожиданно свет во всей гостинице погас. За время, что они разговаривали, погода снова помрачнела: начал падать крупный снег. Так или иначе, сейчас они оставались одни в кромешной темноте и тишине, предоставленные только друг другу. Логанов медленно, словно не веря своим глазам, прикоснулся к губам Этингера. Поцелуй, изначально подразумевавший под собой только чистое увлечение, медленно перерос в более жадный, просящий. В ход пошли руки, теперь исследующие каждую клеточку тела, которого он так давно не видел. Сейчас ему ничто не мешает, он действительно не во сне и может ощущать под собой человека, которого когда-то клялся забыть. Приходилось ориентироваться только на ощущения: зрение тут больше не работало, и даже изредка появляющееся закатное солнце не позволяло им насладиться видом друг друга. Эмоции, так долго скрывающиеся, преобладали в чувственных порывах. Йозеф шептал нежности. Ему точно не снится их встреча? Они здесь, рядом? Он все повторял о том, как его не хватало, как он преодолевал все трудности ради этой встречи, что жалел, когда ушёл. Но не мог тогда противиться своей сущности. И именно поэтому решил, что ему лучше одному. Только со временем он понял, что это никак не спасает ситуацию, а от пустоты в душе хочется спрыгнуть с высокой крыши. Жизнь здесь одному не была сахаром. Казалось, что на это время он выпал из реальности и совершенно забыл обо всем, что происходило. Нет, это не от первитина. Это закономерное явление. Андрей же не боролся с противоречиями: по крайней мере, пока. Ему лишь хотелось насладиться моментом, увидеть Йозефа, почувствовать его, как в первый раз. Рука прошлась по груди Этингера. Тот громко выдохнул, позволяя делать с собой все, что хочется Андрею. Пусть он воспользуется им, пусть наконец... Йозеф чувствовал, как от эротичных мыслей уже не может сдерживаться. Видимо, прошло довольно много времени с того момента, когда он в последний раз так забывался. Такая сильная жажда... Начиналась метель, окончательно ушло солнце. — Andrej. Сделай это поскорее. Логанов пальцами нащупал член Этингера и слегка прошёлся кругообразным движением по головке. Йозеф прогнулся в спине и даже пальцы ног слегка напряглись. Партизан был сверху, поэтому вся инициатива переходила полностью в его руки. Но он совсем не понимал, что надо делать. Сейчас он находился в полной растерянности. Готов ли к такому? Ну, была не была. Нужно пробовать. Губами медленно прошёлся от ключиц, солнечного сплетения до члена, тем временем приспуская его одежду. Этингер слегка вытянул воздух через приоткрытый рот. Андрей лишь слегка взял в рот головку, языком прошёлся по плоти, затем решил, что не стоит так играться, учитывая, что кончать им нужно обоим. Сладкое желание главенствовало. Йозеф приложил локоть ко рту, чтобы сдержаться в порывах простонать его имя. Их могли услышать, поэтому стоило быть осторожными. Однако сюда никто не ворвется, если не случится чего-то сверх грандиозного. Благо, такое вряд ли пока предвиделось. Ему так приятно. Он не ушёл, не оставил, а даже если этот момент когда-то случился, то теперь он снова рядом. Для Этингера это уже всё за себя говорит. Конечно, он считал, что секс в таком месте это чистое сумасбродство: к такому нужно готовиться постепенно, без лишней спешки, обговаривая, что и как правильно делать. Когда это происходит быстро и спонтанно, явно от простого желания удовлетворить сексуальные потребности, вряд ли здесь найдётся дело чистой любви, а не мимолетной страсти. Он хотел сказать об этом Андрею, но жажда такая удушающая... необузданная. Йозефу хотелось все больше и больше, он желал, чтобы Логанов наконец завладел им. Для него это признак самых затаённых внутри чувств. Последствие травмы. Плавно обговорив, как будет происходить процесс, Логанов смазал несколько пальцев и, как попросил Этингер, ввёл в анус. Ощущения противоречивые, хотя сильно ли различался процесс с женщиной? Йозеф выпустил воздух изо рта. — Больно? — Нет, все в порядке, продолжай, — быстро отозвался он. — Только поцелуй меня. Логанов не стал убирать пальцы, аккуратно придвинувшись и навалившись верхней частью тела на грудь и живот Этингера. В темноте боялся, что совсем уж его придавит, но когда почувствовал его свободное дыхание, то успокоился. — Не могу перестать искать тебя взглядом, — произнёс немец. Хоть снаружи и было темно, но они чувствовали друг друга, словно был ясный день. Андрей сглотнул. Нежно приложился своими губами к губам Йозефа. Тот ответил, направляя. По наставлениям немца ввёл ещё один палец. Снова поинтересовался, терпимо ли. В ответ услышал, что «более-менее». Свободной рукой исследовал каждый изгиб тела партнёра, задерживаясь на груди, поверхностно трогая соски ногтями. Медленно провел руку за спину, нащупывая острые лопатки. Этингер держал руки на плечах Андрея. Он горел от желания, но не решался торопить события. Наверно, это тот единственный момент, когда он снова счастлив. Ведь рядом Andrej. Боль разошлась по телу, когда Йозеф почувствовал внутри третий палец. Кто ведь знал, что без подготовки будет снова трудно привыкать к проникновению. Однако когда это делает Логанов, все мягко и более терпимо, чем самостоятельно. После четвёртого попросил надавить. И, несмотря на тупую боль, ощутил, как эйфория разливается по телу, а глаза закатываются вверх от удовольствия. Не удержавшись, простонал. Затем ощутил прикосновение к члену и тогда совсем забылся. Не особо помнил, как входил Андрей, как плавно двигался: перед глазами стояла сладкая дрёма. Это был первый проникающий секс с Логановым, но до чего приятный, яркий до изнеможения и сладкий на вкус. Когда тело неустойчиво к ласкам языка, отзывается на любое поглаживание кончиками гладких пальцев, а пальцы ног выгибаются в предвкушении — это то, за что стоит ценить секс. Хотя раньше синонимом для него являлись «плотские утехи». Когда-то это было исключительно пыткой в бессознательном. Сейчас он волен сам выбирать, чего он хочет. И то, что он уже выбрал, ему определённо нравится. Зато Андрей прекрасно помнил, как все происходило. Ощущения от секса с мужчиной оставили ему к удивлению приятные впечатления. Сначала он чувствовал, как его член обхватывают пульсирующие стенки кишки, но когда он почувствовал некое уплотнение, Йозеф застонал. Громко, крепко прижимаясь к нему всем телом. Редкие слезы текли из его глаз, но нельзя было сказать, что он несчастлив. Это происходило только в момент введения пальцев и члена. Логанов также чувствовал, что возбужден, как никогда. Мало что могло помешать их половом акту. Темнота прекрасно способствовала романтической эмоциональности и приданию некой таинственной атмосферы, которая помогла преодолеть неловкость. Видя, как член входит и выходит, Логанов не мог не отметить, что это вызывает у него не отрицательные чувства. Больше смешанные. Если бы это произошло спустя месяц после их встречи, вряд ли бы это так положительно сказалось на партизане. «Очаровал меня, а я, как умалишенный, повелся», — ухмыльнулся он. Андрей чувствовал жар сплетенных тел, витающее в воздухе полное взаимопонимание. В тот момент они оба знали чего хотели, и получили это. Множество раз проскальзывало едва слышимое: «Я скучал», и от этих слов как-то сводило сердце в спазме. По нему, по Андрею? Есть ли хоть на свете один человек, который так по нему скучал, как Йозеф? Наверное, и в целом мире таких бы не нашлось.

* * *

— Когда-нибудь, давай оставим наши имена? Где угодно. Чтобы о прошедшем напоминало. Андрей улыбнулся. — Только если не забудешь сегодняшнюю ночь. — Если я когда-нибудь об этом забуду, то знай, что мы перестали чувствовать то, что сейчас называем влюблённостью. Логанов повернулся на спину. — А мы доживём до этого момента? — Не знаю. Мы обязательно должны дать друг другу обещание, что если с нами ничего не случится, то когда-нибудь мы высечем наши имена. Это романтично... Йозеф засыпал. Андрей надеялся, что ему не было больно во время секса. Старался максимально плавно двигаться, так, чтобы потом ничего не напрягало. С улицы доносился свист ветра. Логанов в темноте разглядывал очертания лица Йозефа. Он так давно его не видел, что все противоречия и отголоски здравого рассудка отошли на задний план. Более того, казалось, что они и вовсе испарились. Не хотелось выяснять причины обид, историю чьего-то прошлого хотя бы сейчас. Единственное, что им оставалось, это наслаждаться покровом серой ночи. Небо извергало из себя снегопад, и изредка окошко открывалось от дуновения ветра. Видимо, непогода царствует и буянит. Как бы то ни было, ей все равно далеко до того, что прямо сейчас творят люди. Балкон у них прикрыт, но прохлада все равно проходит через тонкие щели в окнах. Логанов ложится обратно на подушки, чувствуя, как зябнут плечи. Сейчас рядом с ним Йозеф, и он даже не предпринимает попыток думать о ком-то ещё. Ему нет дела до Аксиньи, которая находится в роддоме где-то далеко на востоке, до Артёма, который сейчас наверняка рвёт и мечет в поисках Андрея. Нет дела совсем до отряда. Глупое эгоистичное чувство победило и превысило допустимые и недопустимые нормы. И пусть кто-то сочтёт его дураком, по крайней мере сейчас он счастлив. Секс с мужчиной для него воспринимался как некий странный акт. До встречи с немцем, партизану и в голову не приходила мысль, что существует не только пара в виде мужчины и женщины. Когда он с этим столкнулся, то, конечно, осознал, что такие люди есть, и они рядом. Более того, он и сам из их числа, как бы Логанов не старался от этого откреститься. Изначально воспринимая себя как обыкновенного мужчину, которому просто не попадались подходящие женщины, Андрей и не думал, что с ним что-то не так. Это появилось потом. И не уходит даже сейчас. Любил ли он вообще другой пол? Вряд ли. Поцелуй с Верой считался для него одной огромной ошибкой. А больше он и не старался копаться в себе, считая, что когда-нибудь та самая встретится. Только вот не она, а он, да и в не самых приличных обстоятельствах. Смешок прошёлся по этой прохладной комнате. Они планировали отоспаться и выбираться из города. Андрей не знал, что скажет Тёме или кому бы то ни было ещё, но оставлять немца наедине с самим собой он больше не хотел. Всё ведь можно как-то оправдать, объяснить? Вот и это он тоже объяснит так, чтобы у партизана больше не осталось никаких вопросов. Снова врать... Ветер усилился. Андрей даже зажмурился на мгновение. Йозеф сразу же проснулся, тревожно спрашивая у Логанова, что случилось. — Это просто ветер. Спи. Этингер хмыкнул и повернулся на другой бок. Андрей же в думах провел до самого рассвета, когда холодный зимний пейзаж начал медленными этапами, как на холсте, вырисовываться на горизонте. «Я вряд ли когда-нибудь скажу, что люблю тебя. Но ты мне очень важен», – вывел для себя Логанов и медленно провалился в сон.

* * *

Отдых закончился и начался процесс отвода войск. Бои по-прежнему не стихали. Гостиница пустовала: разве что беженцы в виде советских оставались в качестве работников. — Вот же скотины, — оскорбительно выразился Андрей по поводу немцев, которые будто считали своим долгом напоследок поиздеваться над пленными. Он обернулся на Йозефа: тот нёс вещмешки, кожаные патронные сумки, но выглядел как самый настоящий советский воин. Ненароком загляделся и тотчас же, как осознал это, отвёл взгляд. Им предстояло выбраться через улочки к партизанскому отряду. Тогда-то и можно будет поговорить по душам и излить накопившееся. Этингер рассказал о том, как незаметно можно выбраться из города так, чтобы не попасться кому-то на глаза. Партизан решил следовать его плану: свой придумывать было лишними хлопотами. В воздухе витал запах гари, пыль стояла на улице. Захотелось кашлять. Йозеф стоял рядом, одетый в плотный ватник, утеплённые галифе и шапку-ушанку. Он получил её в качестве трофея, когда немецкие солдаты принесли одежду захваченных советских солдат. Конечно, ему не хотелось ничего брать, особенно если это раньше принадлежало и было лелеяно другим человеком. Но голод не тётка, то же самое и тут: без вещей, особенно в зимнюю пору, совсем никуда. Бережно хранил в тумбе, пока не настало время отряхнуть от пыли и медленно примерить. Если это и был чей-то головной убор, то теперь он занят Йозефом. Немец сообщил, что их войска отступают. Для этого он вышел на улицу и поинтересовался у спешащих оккупантов, какая обстановка на фронте. «Немедленно собираемся и уходим. Русские повсюду, нам с ними не совладать», — ответили ему. «А куда идти?». «У каждого свои распоряжения», — удивлённо произнёс немец лет сорока-сорока пяти. Может, подумал, что за ним ведется слежка? Партизан слегка улыбнулся: вот что значит действительно хорошая новость. Но задерживаться тут все равно не стоит, пора возвращаться в отряд, иначе лягут под уличными боями красноармейцев и немцев. Йозеф, взяв себя в руки, через большой страх наступить на мину, сломать ветку или привлечь чье-то лишнее внимание, медленно пошёл привычным ему маршрутом. Он часто здесь прохаживался, особенно когда хотелось выйти из города и посидеть где-то в лесу. Он не очень любил природу, но знал, что она приятна Андрею. Для этого он каждую неделю спускался к Дону, преодолевал его с помощью лодочника и позже, находясь перед октябрьскими деревьями, наблюдал, как медленно сходит с них цвет. Если бы он умел рисовать, он бы взял карандаш в руки; если бы был способен фотографировать, то запечатлел бы этот вялотекущий момент на плёнку. Здесь он хотя бы один. Конечно, убежать он не может и вряд ли это сделает. Жить в лесу без удобств куда труднее, чем просиживать штаны тут. Хватает как и памятных, так и жестоких моментов. Когда это всё наконец закончится? Плавно наблюдая за преследованием партизанами немецких солдат, они прошли через улочки к окраинам Ростова. Конечно, пару раз им встречались любопытные как среди красноармейцев, так и среди солдат-оккупантов, но в итоге каждый выкручивался на своём языке. «Он пленный, веду на допрос», «Это мой глухонемой старший/младший брат» и прочее, что, как они надеялись, действовало. Помогало это или нет – уже другой вопрос. Эти люди наверняка видят их в первый и последний раз, поэтому доложить не успеют, а если и решат обсудить это с вышестоящим, то ничего стоящего не расскажут. «Я видел, как русский вёл немца/ немец вёл русского под дулом автомата». Продвигались медленно, оглушающая тишина стояла в воздухе. Обычно на окраинах жилища стояли, да пар из них шёл во все стороны; где-то скотина мычала и блеяла, а по расхлябанным колеям бегали ребятишки учиться играть в футбол. Андрей никогда долго не жил в деревне: по отцовской линии у бабки время проводил. И вот по тем временам и запомнил. Конечно, голод, охвативший страну, оставил свои плоды. От деревенских городским отрывали нажитое, чтобы прокормить их. Уводили лошадей, резали свиней. Будто и не их было всё это. «В пользу государства же». Тяжелое бремя опустилось тогда на забытые богом деревни. У бабки тогда были и коровы пятнистые, и козы. Но немного их осталось, да таких дряхлых и старых, что с них и мяса наскрести было нечем в случае закола. Проживали исключительно добром, что отдавали животные: молоко. А от него и производные сыр, сметана, кефир и прочее. Проходя мимо, в сердце что-то сжалось, мягкое, несколько ностальгическое. Он обернулся на Йозефа, бросая неопределённые взгляды. Тот в ответ смотрел с такой же печалью и недоумением: подумать надо было много о чём. Они не переставали следить за обстановкой: откуда угодно могли появиться как немцы, так и русские, и тогда уже с обоих сторон ситуация выглядела бы удручающе. Пока рядом разве что местные жители, им не грозит опасность. Надо лишь уйти к стоянке партизан, да все объяснить Артёму. Принять должен; в конце концов, они прошли через огонь и воду, чтобы снова встретиться и продолжить путь. По факту он покинул отряд, даже ни с кем не переговорив. А это могло бы приравняться к измене. Ещё с вечера он оставил свой циркуляр на столе у штаба. Может, за ним разведчика установили. Кабы так, он уже все знает и бежит докладывать штабу. Логанов оборачивался на Йозефа, несущего вещмешки и подсумки. За плечом был плотно прижат автомат, чтобы в случае чего сразу зарядить его и направить на врага. Даже Андрей мёрзнет. Без солдатских варежек ему чувствовалось бы совсем уж худо, да и пальцы бы кололо от бесконечно дующего зимнего ветра. Хлюпает слякоть, грязь пристаёт к ногам. Доносится запах пороха, металла, чьих-то криков. Занявшись всем, но только не грядущей опасностью, партизан слегка упустил из виду, что за ними крадется немецкий солдат. Промахнувшись, фриц быстро зарядил ружье и снова направил на впереди идущих. — Прячься! Ну же! — неожиданно выкрикнул Йозеф и бросился в сторону змейкой, чтобы не задело очередью. Логанов среагировал моментально и, забежав за казацкую курень и обойдя две стороны, выбрался к окопу, за которым скрылся стрелок. Прикладом автомата ударил по темечку мужчины. Удар был такой силы, что каска, плотно закрепленная на подбородке веревками, пошла по швам кривыми линиями. Человек обмяк и опустился на холщовые мешки, холодное оружие выпало из его красных обмороженных рук. Андрей перепрыгнула через препятствия и начал сразу же обыскивать пострадавшего. На мгновение задержался в нагрудном кармане, разглядывая семейную фотографию, спрятанную в кулоне. К этому времени подошёл Йозеф, также присаживаясь поближе к партизану. — Сначала кажется, что это обычные люди, любящие свою семью так, что носят их фотографии с собой, но потом ты видишь, как они убивают евреев, славян, венгров. Им чуждо понятие «любви», они не готовы к такому чуду. Логанов ничего не ответил. Наверное, Йозеф озвучил то же самое, что хотел бы ответить партизан. Но попросту промолчал и быстрым нервным движением запихнул металл обратно в карман обездвиженного. — Нечего лясы точить, пошли скорее. Станица провожала их безмолвной пустотой.

* * *

Андрей ещё не вздыхал так часто. Лагерь был пуст! Только оставшиеся пожитки после партизан, и ничего живого вокруг. — Они не могли далеко уйти. Идут бои, столкнулись с немцами, — пытался успокоить его Йозеф. — Не лебези! — огрызнулся он, с яростью откидывая вещи в надежде найти какую-то зацепку. Но пока что ничего не удовлетворяло его взор. Немец выдохнул. Спорить с партизаном, когда он места себе найти не может, — явно бесполезная и глупая затея. Стоит искать другую работающую тактику. — Давай пойдём по следам. Если в спешке убегали, что-то да обронили. — Вчера метель буйствовала, бесполезно. Я и рацию оставил, и все средства связи! — паниковал Логанов. — Как мне теперь их найти? Не планировал ведь надолго, ждал, что останутся здесь, что не придёт немец. А вон как все вышло. Йозеф отчасти понимал беспокойство партизана: быть отрезанным от общей части команды, являясь их лидером, значило подорвать общий дух уверенности в победе. Где лидер? Пал в боях? Как же сражаться дальше? С другой стороны Логанову не была свойственна дикая паника: это и пытался доказать ему Этингер. Надеялся, что успешно. Очнувшись от безрассудной попытки найти хоть какую-то информацию, Андрей поднял голову и встретился со встревоженным взглядом Йозефа. Злобно ухмыльнулся, помолчал. Затем сказал: — Если в течение двух дней не найдём, пойдём партизанами в станицы. От данного предложения Йозеф заметно удивился. — Не боишься? — Ты — перешедший на сторону красных немецкий солдат. Этот факт оспариваться не будет. С несогласными договорюсь. Этингер почесал затылок через шапку-ушанку. Ветер бил и в так уже продрогшие щеки. — А если всех отыщем? — Скажу то же самое. Своим партизанам не хочу больше врать. Некоторые ведь и правда думают, что я тебя допросил, Артём отвёл тебя в лес и пришиб. А то, что ты вот так чудом вернулся: кроме нас с Винокуровым никто этого не видел и ничего не знает. Скрытно опрашивали. Этингер оглядывался по сторонам, в то время как Андрей сидел на корточках, рассматривая следы от своих сапог. — Не хочу я больше в эти грязные игры играть, они вам, немцам, свойственны. Я всегда был за честность, только ситуация подвернулась не совсем однобокая. Стыдно мне до ужаса, что признаться не могу. И опять людям врать придется. Йозеф решил отмолчаться. Потом указал, что времени мало и уже темнеет. Стоял вопрос о ночевке. Было предложено возвращаться, чтобы найти тёплый дом. Так и порешили. Уже на подступах к станице оба заметили, что обстановка стала более мягкой и мирной. Немца, стрелявшего через мешки с песками, уже и след простыл: видимо, очнулся и заковылял обратно. Мысль о его казни тоже приходила на ум, только было это вполне заслуженно. Где-то горел очень тусклый свет, поэтому Логанов, набравшись храбрости, растворил двери. Женщина, укутанная в хлопковую шаль, сразу же потушила свечку и попыталась спрятаться в глубине дома, но Андрей заговорил громко: — Свои, партизаны. Почивать где ищем. Она остановилась. Медленно обернулась и подошла ближе к выходу, из которого на неё дул ветер с летающими хлопьями снега. — Правда наши? Спрашивала с надеждой. — Врать не будем, — хотелось прибить себя за этот гнусный поступок! Она попросила их войти, сама зажгла ту самую тусклую свечку и уселась поудобнее на лавку. Сейчас она внимательно разглядывала не сколько Андрея, сколько Йозефа, угрюмо молчащего. — Он не говорит? Логанов кивнул с напускным сочувствием. — Всё верно... — отчаянно вздохнул партизан. — Сами знаете, война, каких только ужасов люди не видят. Однажды отбросило взрывом, голова пострадала. Сейчас только молчать может. Андрей обернулся на Йозефа, сидящего истуканом, и слегка потрепал его по плечу. Тот несколько обмяк, но приятно ему тут все равно не было. Неудивительно, ведь он не может совсем ничего понять из разговора двух аборигенов русского происхождения. Вскоре Андрей спросил, где она ночует. Женщина ответила, что живёт здесь с детьми, а муж уехал на войну. В условиях оккупации станица заметно поредела, немцы засели в домах, совершали насильственные действия в отношении людей. Конечно, встречались и добрые по своей сути оккупанты, которые могли поиграть с детьми, угостить краюхой хлеба с маслом или покорчить рожицы, спросив на немецком: «Wie heißt du?». Всё же промытые мозгами здесь встречались гораздо чаще. Жители боялись выходить из дома, когда наступал вечер; а рано утром, когда начинались бои с партизанами, свободно гулящих выстраивали в шеренгу и расстреливали. Многих сослали в Германию, в особенности шустрых подростков, которые для немцев были перспективной рабочей силой. Сажали в полуторки под охрану немецких эсэсовцев и увозили под душераздирающие кличи и плачи женщин. Высылали на работы в город, слабых оставляли в хуторах, чтобы те работали. Совсем уж больных перебили. — Манька спуталась с немцем, — с долгим выдохом рассказывала она. — Захаживал к ней часто, чаи распивали. Но не могли они быть вместе: думаю, что он и сам понимал это. Постоянно кичился своим происхождением, как и другие проживающие тут. Дитя она носила... Не знаю как это случилось, ведь они ненавидят всех, кто не похож на ихних там... немецких женщин. И распространилась эта весть аж до немецкого коменданта. А он потребовал её прибить, потому что не может советская женщина родить от немца. Но он не убил её, отвёз куда-то. Мож, в Чехословакию, а мож и в лагерь трудовой, чтобы выкидыш случился. Жаль её. Спутаться с немцем — дело гадкое. Логанов не знал, что ответить. Можно было понять и её чувства, и чувства того самого немца. Не встреться он с Йозефом, рассуждал бы также. А сейчас не может. Поблагодарив за чай и плюшки, они устроились на сеновале, огороженном дверьми, которые хоть и не пропускали ветер, так холод точно. — О чем вы говорили? — встревоженно поинтересовался Йозеф. Он потёр продрогшие от мороза плечи и потрогал сено. Холодное и хрустящее. — О немцах, — улыбнулся Логанов. Впрочем, счастливым он не выглядел. Наоборот, расстроенным и крайне уставшим. Этингер присел рядом с ним и облокотился на его плечо. Ночь предстояло провести в холоде и голоде. Он медленно провалился в сон и через редкие подъёмы, когда за окном ещё лилово, каждый раз задумывался о чем-то хорошем. Пока что кошмары его не мучили. Это к счастью.