Партизанская тайна

Проснулся Андрей от того, что собачий холод полз по его ногам. Дверцы хлипкого стойла пропускали через себя морозный ветер вместе с крупным снегом. Это и стало причиной его внезапного пробуждения. Йозеф всё ещё спал, обвив руки вокруг себя и пытаясь безнадёжно согреться. Лицо его выражало обеспокоенность: видимо, и ему прошедшая ночь не принесла удовлетворения. Попрыгав на месте и размяв окоченевшие ноги, Логанов отправился в хату, чтобы встретиться с хозяйкой и ещё раз с ней переговорить. Та сидела на табурете, скучающе глядя в окно. Её семьи подле по-прежнему было не видать. Услышав приближающиеся шаги, женщина наконец заметила его и слабо улыбнулась. Нездоровый румянец пылал на её щеках. — С вами всё в порядке? — Болею немного, — в знак того, что она действительно простудилась, покашляла. — Главное, что дети мои здоровы. — А где они? — спросил Логанов, оглядывая маленькую комнату. Женщина поправила хлопковый платок и плотнее закуталась в пальто. — А вон, гуляют, — дрожащий палец её постучал по стеклу. Андрей тоже выглянул, но никого там не обнаружил. Лишь ветер, хаосно несущий снег и смуту. Молча повернулся к женщине, пристально всмотрелся в нее: спокойна, как удав, словно кто-то на улице действительно игрался. Но следов на снегу не было: девственно чист. — Может быть, вам помощь нужна? Дрова перетаскать, если имеются, кушанье приготовить? Небольшая тревога проснулась в Логанове. Интуиция подсказывала ему, что здесь что-то нечисто. Спросил бы атамана, да стыдно. Имеет ли право вмешиваться в чьи-то судьбы и сквернословить? Да и сомневался, конечно, что хоть кто-то, кроме неё, здесь остался в трезвом уме и памяти. В конце концов сейчас битва за Ростов, немцы палят во все стороны: здесь кто-угодно мог очутиться. — С одним дельцем разве что, — протянула она сиповатым голосом. — Сварите покушать детишкам, они скоро домой вернутся. Логанов сдвинул брови к переносице. Решил осмотреться. Хозяйка и так на него внимания не обращала; скорее была занята заботами о ребятне. Прошёл через комнаты с низкими притолоками, но ничего любопытного не отметил. Может, у него самого проблемы? Решил разбудить Йозефа. Тот поднялся быстро, пробубнив, что совсем не спал. Но говорил тихо, знал, что рядом русская сидит. Андрей поведал всё то, о чем узнал от неё, на что Этингер приложил пальцы к подбородку и начал потирать его. — Давай немного переждём. Вдруг мы их и правда не заметили. Лес же недалеко, могли и туда убежать... Но чем больше он говорил, тем сильнее сомневался в своих же словах. Какие дети станут убегать в лес, когда он полон врагов? Родители всем поголовно рассказывали о фрицах, поэтому вряд ли они могли убежать из рядового интереса. Есть ли они вообще?.. Скорее всего, Андрей прав. Йозеф решил заняться готовкой из продуктов, которые ему предоставила хозяйка: полусгнившая морковка, мелкая неурожайная картошка, пучок зелени. Андрей же в это время вышел на улицу, чтобы заняться поиском информации. Со этим делом его постигла неудача — на окраине дома пустовали. Но, должно быть, в центре станицы некоторые курени еще должны были быть обитаемы. За время всей вылазки Логанов не обнаружил ни случайных прохожих, ни местных жителей. Чтобы хоть как-то разобраться в ситуации, он постучал в одну из обжитых куреней и принялся ждать. Мороз обдавал спину: в такую погоду только ёжиться да прятаться в теплом углу, а тут, на войне, люди жизнями рискуют. Открыл старик, округлил глаза от удивления. — Гхто таков будешь? Андрей показал документы, объяснил причину нахождения здесь. — Змерз як цуцык поди? Захади, — коротко произнёс он и скрылся в глубинах дома. Андрей пошёл вслед за ним и вышел к комнатушке, скромно именуемой кухней. Там уже хлебала щи старая бабка, причмокивая. Дед сел на лавку и обратил на него взгляд, полный заурядного интереса. — Шо знаить хощешь? — Группу потерял, остановился у гражданки Ефремовой. Всё детей своих разыскивает, куда пропали, старик, знаешь? Пожилая чета переглянулась между собой. — Тю! И ведь пухгаеть, мамка... Забрали ани у неё детей, а ана их в кажом прохожым шукаэ. Логанов поинтересовался, что случилось. — А тебе т навiщо знати? — Попросила помочь, вот и стало любопытно. Не могу же я в пустоту готовить, да тарелки раскладывать незримым «гостям». Пожилой мужчина фыркнул. —Хвиг с тобой ушш. Росскашшу. Немцы в Гхерманию увезли. Всех петерых атправили в гхрузовиках. Вот у неё и с гхоловою почалися проблемы. Шыстого утопила, потому шо не махла смириться с гхорем. Фсё село асудило. Мушша на фронт увезли, савсем адна осталась. Вот и слава сумасшедшей к ней прилипла. Ноньще-то нищево не поделаешь с этим, живе собi и живе. Гхлавное, шобы мене и другхим бед не робила. А дом её эти сволощи за версту обходили по этой прищине. Андрей вздохнул. — Как битва идёть? — сменила тему пожилая женщина. — Малчи, жынка, — пришикнул на неё дед. — Как битва идёть? — Пока не осведомлён, жду возвращения отряда. Кто-то из них поцокал. Старуха выхлебала юшку и отодвинула пустую глиняную миску в сторону. Чему-то усмехнулась, поглядывая в окошко, затем засеменила к комнате. Дед тоже вздохнул. — Буть смелым, юный салдат. А тепер шуруй. Логанов приказ исполнил. Когда возвращался, услышал пальбу где-то невдалеке. Станица по-прежнему пустовала: местные окончания бойни ждали. Зайдя внутрь, заметил, каким умоляющим был взгляд у Йозефа. Он стоял у варева и оглядывался на женщину, что неумолкающе рассказывала о своих детях, о муже, о том, как к ним в семью пришла война. Андрей своим приходом прервал её россказни. Та поинтересовалась, где тот находился. — Да вот, партизан своих искал. Никого он, по правде говоря, не нашёл и вовсе не планировал. Однако её, видимо, такой ответ устроил. Она грузно поднялась, подошла к кастрюльке и, с помощью деревянной ложки, попробовала суп, сваренный на скорую руку. Понравился. — Разложи по тарелкам, дорогой. Мои скоро будут. Андрей сменил Йозефа. Быстро пробрался ко входу, взял из рук местной семь тарелок: в две положил еду; остальные она вызвалась наполнить сама. За это время так никто и не пожаловал. Логанов смотрел на это с тихой жалостью. Она не представляла никакой угрозы ни ему, ни Йозефу. Завтра уже стоило отправляться дальше: отряд вряд ли будет стоять на одном месте. Каждый из них сейчас в эпицентре событий, а вот Логанов расхаживает по дерёвням и мается бездельем. Лучше бы воевал, ей богу, чем торчал здесь с умалишенной. Йозеф вернулся через пару минут: слегка встревоженный неожиданным поворотом, которым поделился Андрей. — Садитесь, кушайте, — любезничала женщина. Она уже не казалась столь одинокой, в своей голове она действительно была с близкими. — Поля, это тебе. Держи, Ваня. Оля! Ты самая старшая, получишь позже всех, лучше помоги мне. Эту порцию возьмёт себе Коля. А эту отдадим Саше. Оля! В этот раз накладываю уже тебе. Держа тарелки с супом в руках, она медленно перекладывала их на крохотный обеденный стол, присваивая каждой имя своего ребёнка. Ласково приговаривая, она чуть ли не плакала. Может быть, где-то в душе она все и понимала. Логанов молча наблюдал за происходящим, сложа руки на груди. Иногда он посматривал в сторону Йозефа, явно понимающего весь смысл её действий. Из его губ хотелось вырваться: «Какой ужас!», но он молчал, сдерживался. Таковы, увы, плоды, выращенные кровавой войной. Вряд ли это самое страшное, что они могли увидеть. Многие женщины обезумели после потери своих детей и мужей. Могли выйти за порожек, оглядывая местность (вдруг вернутся обратно). Могли походить по округе, поспрашивать (вдруг кто видел). А могли тихо сойти с ума, запертые в одинокой избе, давящей извне плотным обручем. Немцы отняли спокойную жизнь у всех семей. Не было больше покоя. Всему крах: сёлам, деревням, городам. Нет спокойных мест, везде опасно, а кругом враги, полицаи и сумасшедшие. Йозеф решил не задерживаться и оставил хозяйку наедине с собой. Логанов тоже не стал ей мешать. Оба прошли обратно в конюшню, решая наконец собираться в путь. Уже выходя, Андрей спешно поблагодарил через открытую дверь, но в ответ ничего не услышал. Ему, к сожалению, нечего было оставить в качестве гостинца, поэтому вышли они в мороз с немногочисленными пожитками, которые у них остались. Андрей долгое время искал в городе свой отряд, прятался от нацистов вместе с Йозефом, постоянно держал автомат в руках. Но никакого присутствия советских партизан не обнаружил. Если бы он хоть что-то оставил после себя! Но нет, всё сейчас совершенно бесполезно и крайне ненадежно, учитывая обстановку. Преодолели пару километров, ещё раз вернулись к стоянке: тут дело тоже принимало пренеприятный оборот. — Что делать? — Не знаю, — вздыхал Андрей, закрывая глаза руками. — Отсидим здесь пару дней, либо направимся сразу в станицу. Выбирай сам, я отдохну. На природе тихо, нет никаких признаков присутствия людей. Могут разве что птицы пролетать, вяло махая крыльями. В остальном никого не наблюдается. Только издалека, больше, чем за километр, может, кто-то копошится. Но немецкого солдата узнать будет легко, подойти ему не дадут. Йозеф не стал разжигать пламенный костёр, лишь растёр руки, прилёг, чтобы взять более лучший обзор, и оставил Андрея отдыхать у плаща-палатки с небольшим костерком в жестяной банке. Время клонилось к закату. Андрею к ночлегу на открытом воздухе было не привыкать. Сейчас его волновали беспокойные мысли и Йозеф никак не мог ему помочь: если бы он знал, как связаться со штабом, то немедленно бы дал совет. А так, единственный выход — писать в Центр, засесть в какой-нибудь станице и ждать ответа. По пробуждении Андрей согласился именно на этот вариант. По карте определились с более менее крупным поселением и отправились в путь. Выбрали станицу подальше, так как у окраин города могло находиться ещё много фрицев. А лишние телодвижения им были ни к чему. По дороге встретили русских солдат. Легенда та же: глухонемой партизан. Андрей сам объяснил ситуацию, поинтересовался, знает ли кто о местонахождении» «Народных мстителей» , даже документы показал. Но красноармейцы покачали головой, отрядом отправились дальше. — Ладно, ещё не все потеряно, — сетовал Логанов, провожая идущих долгим взглядом. Йозеф молчал. Путь их был ещё долог через мерзлую землю, хрустящие кустарники и собачий ветер. Вечером вышли к поселению. Кое-где в окошках горели одинокие огоньки, но в целом властвовала темнота, съедавшая очертания домов. Направились они к первому попавшемуся на пути. Андрей постучал в дверь, затрясшуюся при первом же ударе. К ним вышла немолодая женщина, уже старушка лет шестидесяти. — Кхто вы? — только и спросила она, сверля обоих взглядом. — Пусти нас, мать, тогда и расскажем, — напросился Андрей. Советские люди добрые, не откажут. Она молча отворила дверь нараспашку и пропустила бойцов в неброскую комнату, во главе которой стояла большая белая печь. — Одни живёте? — поинтересовался Логанов, оглядывая скромный интерьер хаты. — Ан-нет, — женщина отвергла предположение партизана и сама начала рассказывать о жизни нелёгкой. — С мужем я, двумя детками. Всех на войну отправили. Сижу, ожидаю, а на душе кошки скхребут, да так, что иногда слезы сдержать не могу. Изверги они, немчура эта. Им никого не жалко, всех переубивают ради фюрера своего. — Тяжёлая ноша вам выпала, мама. Но есть у меня пару дел к вам. Он присел на стул, подозвал к себе Йозефа. Тот молча встал рядом. — Он немец. Глаза её округлились в мгновение ока, а рот приоткрылся. Казалось, что слова вышли раньше, чем она успела совершить движение губами. — Окаянный! Полицай?! Логанов вздохнул, зная, что это все равно придётся объяснять. Неважно, сейчас или потом. Это все равно уже случилось. Наверное, некоторые люди имеют право знать, с кем он всё-таки ходит. Он достал документы, передал их женщине. К счастью, она оказалась образованной. Прочитала все от корки до корки и вернула. — Не верю я вам. Уходите, черти. Весть о вас всей станице разнесу, шоб неповадно было. Мужики наши прихлопнут вас обоих. Партизан промолчал. Видимо, она права. Возможно он пытался доказать себе, что ничего не изменилось, но все-таки в итоге сменил курс: теперь его можно приравнять к предателям. И неважно, что ничего он не делал, не предугадывал и даже не думал — всё уже очевидно. Место ему среди закоренелых преступников. Медленно вздохнув, взглянул в глаза женщине. И как ему не стыдно? Вместо него должно быть мокрое место. — Этот немец не опасен и давно сражается за сторону советских войск. Есть партизаны, которые его в лицо знают. Если не верите, я напишу в штаб и доложу. Есть те, кто перестал в нём видеть фрица и стал различать обычного мирного человека. Война нужна лишь безумцам, как говорилось в... — Не понимаю, о чём вы, — цокнула женщина. — Я хоть и образованная, но разглагольствований ваших умных не разумею. Не потерплю присутствия немца в своём жилище! Какая у вас есть совесть, если вы рядом с собой убийцу держите! Йозеф молчал, поджав губы. Ему хотелось отправиться восвояси, чтобы не испытывать чувства позора и бесконечной вины за то, чего он не делал, но совершали граждане его страны. Он не мог поднять даже умоляющий взгляд — все его действия казались фальшью и притворством. Кто он такой, чтобы осуждать эту женщину, наверняка кого-то потерявшую в этом неистовом танце пуль? Кто он такой, чтобы поднимать на неё взгляд, протягивать дрожащие руки? Он не достоин даже стоять на коленях перед ней! Йозеф почувствовал, как у него пошла кровь из носа. Он быстро протянул руку к губам и почувствовал на пальцах металлический запах. Желудок скрутило, и он медленно опустился на пол, пытаясь кистью остановить кровотечение. Логанов заметил, что с ним что-то не так, и сразу принялся искать в вещмешке ткань. Но женщина, внимательно наблюдавшая за ними, из угла с хламом уже несла платок Йозефу. Опустилась на корточки, подняла его лицо за подбородок. Кровь хлестала алая. — Вы чудовище, — приговаривала она, держа платок у его ноздрей. — И человек, к сожалению, тоже действительный, живой. Она устало вздохнула и повернула голову к Андрею, который опешил и явно не торопился помочь. Он подумал, что сейчас наилучший момент для того, чтобы хозяйка вынесла свой вердикт. Когда Этингер почувствовал облегчение, ведь больше ничего не заставляло его испытывать недомогание, то откинулся на стену и замолчал. Закрыл глаза, чтобы совсем никого и ничего не замечать. — Мене можешь звать Зоя Тарасовна. Места у мене немного, отдам вам на распоряжение парадную. Большего предложить не сможу. — Почему вы решились нам помочь? — вместо благодарности выпалил Андрей. Если уж разнести вести хотела, сейчас бы могла. По доброте душевной немца в дом принимает?! — На сына он моего похож. Я смотрела на него и думала о том, как мои дети сейчас на войне погибают вместо чертей этих. Если весною вернутся в дом отчий, этот немец умрёт. Таково моё условие. «Безумие на безумии», — декларировал Логанов. — У него и спросим, как проснётся. Я не могу решать за кого-то его судьбу. Женщина аккуратно укрыла Йозефа конопляным одеялом и тряхнула полы юбок. — А вы сами шо в нём нашли? Не верю я, смотря на вас, что Родину свою предавать станете. Андрей замешкался. Ничего не скроешь. Пару секунд обдумывал ответ, прежде чем произнести. — Он доказал мне, что не будет вредить русским людям. Такой человек, как Йозеф, не может не сдержать свое слово. Зоя Тарасовна рассмеялась. — Значит, ваш союз держится на слове честном? Умора! А если все-таки доложит на вас, шо робить будете, хлопец? Её любопытство превышало все мыслимые и немыслимые пределы. Хотелось громко ответить: «Не лезь не в свое дело, старуха!», но он твёрдо понимал, что здесь не хозяин. Его могли выгнать на мороз, а то и вовсе разнести весть по станице, чтобы разъяренные местные жители уж точно не оставили в покое. Приходилось изворачиваться, как уж на сковородке, чтобы бабка старая точно ничего не проведала. Хотя партизан уже убедился, что нюх у неё явно собачий, если не волчий. — Отправлюсь на самосуд. Этого достаточно? Погибель от своих же не так страшна, как жизнь с вечным позором. Немца также придётся убить, — вдовесок добавил он, чтобы снизить бдительность настороженной Зои Тарасовны. Его не волновало, поверит она или нет. Главной задачей сейчас было заполучить ночлег для Йозефа. Сам он мог и на улице переночевать, не впервой. Она ничего на это не ответила. Лишь только закинула кизяк в топку и чайник поставила в печь. Послышалось: — Чай у нас травяной, собираем осенью, когда уже всё отцветает. А зимой готовим настойки. Присаживайся.

* * *

Этингер очнулся уже глубокой ночью в парадной спальне, где стояли две железные кровати. Видимо, от её сыновей остались. Он медленно поставил ноги на холодный скрипучий пол и отправился в освещённую комнату. Там сидел Андрей, корпя над картой Ростова. Прикидывал, как сейчас идёт ход дела. Йозеф давно заметил, что это было его хобби. Он старательно выводил карандашные линии, чертил схемы, логически прикидывал, как и что совершится в ближайшее время. Как только Этингер заметил его, партизан отчеканил: — Я в Ростов завтра отправлюсь письмо передать. Оставлю весть о том, что здесь нахожусь. Главное, чтобы уведомили меня обо всем происходящем. А то я, знаешь ли, переживаю. Этингер мягко улыбнулся. Присел на табурет и оперся подбородком на локоть. — Только бабка эта совсем из ума выжила. Хочет, чтобы тебя убили к весне. Немец остался на удивление спокойным. Как будто бы знал, что нечто такое действительно может случиться. — И каковы условия? Андрей выдохнул. — Если весной вернутся её отпрыски, отправишься на суд. Условий-то особо и нет. Она это констатировал, как факт. Ей нужна твоя смерть. Это не произвело никакого впечатления на Йозефа. — Неминуемая смерть ощущается как облегчение и бессмертный покой. Может, уже подходит моё время. Андрей моментально прервал его. — Не лей эту брехню мне в уши. Ты не можешь просто так уйти из жизни. — У нас отсутствует выбор. Если хочешь, я найду способ доказать ей, что моя смерть не выход. Но для этого потребуется приложить большое количество бесполезных усилий. Логанову пришлось обречённо согласиться. Это решение, когда Йозеф осмелился пойти на подобную авантюру, не могло не заставить Андрея беспокоиться. Бабке необходима смерть Йозефа. А другого укрытия они больше не найдут, потому что врать уже невозможно. Как Этингер покажет всем им, что достоин пощады? Как доказать охотнику, что не жертва, а такой же полноправный охотник? Это казалось невозможным. Настолько, что переживания об этом преследовали его всю ночь, пока он думал о битве под Ростовом, Зое Тарасовне и сумасшедшей из станицы. Утром у него обнаружился грипп. Йозеф услышал бредовый шёпот, исходящий со стороны Андрея. Немедленно встал, подошёл, тронув за лоб, и понял, что у того жар. Жестами подозвал Зою Тарасовну, чтобы та его осмотрела. — Хворь у него. Дай бог выберется. И ушла пропитывать марлевые повязки настойками. Йозеф в это время приготовил чай, добавил в него сухой шиповник, лежащий в баночке, и напоил Андрея. Тот почти его не видел. Если замечал сквозь белую пелену, то просил не закапывать его раньше времени. «Что же делать?» — паниковал Йозеф. До этого они обходились без болезней, ведь были осторожны и предусмотрительны. Чего не знали — не ели, раны обрабатывали быстро и перевязывали туго: так, чтобы внутрь не проникли опасные бактерии. Даже с волосами все было в порядке! И тут как обухом по голове. Грипп. Он уносил жизни многих солдат, и это Йозеф знал не понаслышке. Чудом его обходила эта зараза, но Андрею не повезло. Йозеф сидел у его кровати, не зная, что делать. В голову не приходило ни одной разумной идеи. Он был вынужден наблюдать, как партизан справляется с болью самостоятельно. И даже если бы он осмелился выйти в люди, то немедленно был бы заклеймен предателем и повешен в наказание немцам на виселице. Единственный человек, который предоставил ему укрытие, мог также избавиться от него в мгновение ока. Когда основная поддержка истощена, сил собраться уже нет. Он спрятал голову в коленях. Сидел долго, не смотря на время. Иногда приходила Зоя Тарасовна с отварами в чашке и медленно поила Андрея. Йозеф лишь молча наблюдал за ней, чувствуя абсолютное бессилие. — Помочь хотите но не можете, верно? Этингер услышал её вопрос. Интуитивно понял, к чему она клонит. Как тут не понять?.. Промолчал, смотря в пыльный пол. Но женщина опустилась рядом с ним и потрепала по плечу. Её рука раскрылась, и на ладони показалась ягода рябины. Йозеф, как завороженный, посмотрел на неё. — Соберите мне рябину, раз заняться нечем. Я бы с вами пошла, но старая уже, немощная. На глаза местным не попадайтесь, старайтесь держаться от людей подальше. Этингер кивнул. Он ничего не понял из всего того, что она сказала. Но точно знал, что ему нужно собрать ягоды. Принялся немедленно собираться, закутываясь в ватник; прихватил с собой оружие Андрея, ещё раз глянул на него, глубоко дышащего во сне, и вышел в яркий свет, ослепивший его со всех сторон. Никого вокруг не замечалось, но казалось, будто бы из окон выглядывали и следили за каждым шагом. Потому Йозеф обошёл хату с боковой стороны и последовал в густой лес. С елей и сосен иногда падал снег, создавая под стволом мягкие сугробы. Андрей как-то рассказывал, что в феврале зима последний раз пытается укутать Ростовскую область в стужу, пуская сильный влажный ветер, заставляющий задыхаться от одышки, чувствовать, как высыхают ноздри. Температура опускается до минус десяти-пятнадцати, но по ощущениям — все минус тридцать. Даже под тёплой одеждой чувствуется, как ветер охлаждает нежную кожу. Йозеф вспомнил об их разговоре именно тогда, когда ощутил на себе все неприятные симптомы. Но ягоду красную все равно хотел найти. В лесу хорошо. Где-то сверху пели птицы, кто-то прыгал по деревьям и валил кучу снега на нижние ветви. Йозефу было радостно, что здесь остались животные. Если бы их не было, знал бы, что место мёртвое. Он не представлял, как выглядело дерево рябины и где оно должно находиться: брёл наугад. Когда впервые наткнулся на гроздья ягод, не смог сдержать вздоха удивления. Потряс ветку, чтобы стрясти снег, укутавший дерево, затем дотронулся до рябины. Она уже не была спелой: период её созревания пришёлся на месяц раньше. Видимо, особый зимний сорт. Йозеф потрогал ягоду: на холодеющих пальцах остался лёд, который сразу же растаял. Он принялся срывать ягоды, складывая их в тканевый мешочек. Некоторые не подходили: были слишком маленькие, либо почерневшие и исклёванные птицами. Этингер отобрал самые лучшие, какие смог найти и до каких сумел дотянуться. Надеялся, что этого хватит. По возвращении его встретил запах ароматных трав, будто собранных на знойном солнце. Это напомнило ему о доме: когда на охоту ездили через разные Земли, то видели виноградные, пшеничные и огуречные поля, засыпанные снегом. У отца тогда было второе поместье, предназначенное для отдыха. То была весна, когда в воздухе уже чувствовалась свежесть. Снег медленно таял, разносясь журчащей речкой по промерзлой земле. Сапоги хрустели и хлюпали. Рядом скакал конь отца, вороной. Потом его продали где-то задорого. Но Йозеф всегда любил лошадей и старался обходиться с ними, как с людьми. Именно поэтому Андрей обнаружил его в конюшне: уход за лошадьми и обеспечение им доступа к воде и пище осуществлялось благодаря Йозефу. Он упросился за лишнюю копейку сделать несложную работу для человека, который всю жизнь жил рядом с этими могучими животными. Конечно, тогда он знатно испугался, когда Логанов направил на него оружие. Он спрятался за стойлом, потому что не хотел попадаться никому на глаза. Казалось, что это было так давно... Но прошло уже куда больше, чем полгода с момента их встречи, и они по-прежнему рядом. Конечно, иногда их пути вынужденно расходятся, однако они так или иначе все равно друг друга находят. Если бы он не оставил то письмо, отыскал бы его Андрей? Смог бы преодолеть чувство обиды и злости и все-таки сказать «да» новой встрече? Этингер прошёл в проветренную комнату. Рядом с Андреем сидела Зоя Тарасовна и читала книгу. Она подняла на него взгляд из-под толстых стёкол очков. Йозеф, не дожидаясь, когда она нетерпеливо протянет руку, сам отдал ей тканевый мешочек. Она кивнула: только это Йозеф мог понять безусловно. Женщина поднялась, опираясь на стул, и просеменила в кухню. А Этингер тем временем опустился к Андрею. Ему все равно, заболеет он или нет, если прикоснется. Ему хотелось забрать на себя хотя бы часть той заразы, от которой хворал Логанов. Тем не менее в последний момент рука дрогнула и он отстранился, обхватывая пальцами железные крючки кровати. Лицо Логанова такое бледное и умиротворенное... От этого Йозефу стало не по себе. Он прикусил щеку и полез в вещмешок: вдруг найдётся что-то ещё. На дне обнаружился только аспирин. Зоя Тарасовна, придя с чем-то горячим в руках, попросила немца жестами передать ей то, что он держал. Тогда она цокнула, видимо, недовольная тем, что спасительного средства так мало. Что-то проговорила, поставила две чашки на письменный столик и, закутавшись в тёплые лохмотья, вышла из курени. Йозеф остался наедине с Логановым. — Прости, что так получилось. Он облокотился на шкаф, задремал, и проснулся, когда хлопнула дверь. В дом вернулась хозяйка. Она несла в руках и мази, и таблетки, и какие-то настойки. Медленно приговаривала что-то успокаивающее, даже Йозефа попросила выпить отвар, предназначавшийся ему с самого начала. «Danke schön», — ответил он и принял в руки уже остывший чай. Пахло чем-то целительным и таким знакомым, что на мгновение он забылся в мимолетных приятных воспоминаниях о немецких лугах. Он никогда не говорил, какие цветы ему нравятся. Но обязательно это сделает, как Андрею станет лучше.

* * *

Андрей ещё до болезни написал письмо. Сказал Этингеру, что передумал и посвятил его не Центральному штабу, а своей команде. Хотел передать хоть кому-то, кого встретит по пути. В лучшем случае, Артёму. Йозеф плохо спал. Хозяйка положила его на печи. Немец и сам прекрасно знал, что оставаться с Андреем было опасно. Утром Зоя Тарасовна все так же хлопотала у постели Логанова, иногда заставляя его подниматься, а Этингер засобирался в длинный поход в Ростов. Партизан рисовал карту — вот она ему и пригодится. Медленно скатал ее в рулон, положил в вещмешок, потому что больше было некуда, и, осмотрев себя в мордоглядке, вышел. Женщина не отговаривала его: и знать не знала, что он замышляет, но догадывалась, что относит эти карты своим приятелям фрицам, чтобы позже на их станицу обрушилось настоящее бедствие. Зоя Тарасовна понимала, что всех немцев согнали с земли ростовской, но предполагала, что могли все же дезертиры остаться, чтобы выслужиться перед начальством и не пойти на виселицу. А этот, улыбаясь так невинно и беззаботно, на блюдечке преподнесёт все тайные сведения. Впрочем, Андрей был зачарован этим немцем: хозяйка курени прекрасно это замечала. Дело было хотя бы в том, как именно он относился к классовому врагу: с нежностью, как к младшему брату. Не до слез ей было: холить и лелеять будущее горе не в её характере. Она решила подождать, когда немец вернётся, чтобы не рубить с плеча.

* * *

До города он добрался за несколько часов пути. За день потеплело, да так, что ноги утопали в тающем снегу и промокали. Он часто ругался на переменчивую погоду и фыркал. Тем не менее, вёл себя тише воды и ниже травы: не знал, где планировали устроить засаду. Издалека видел группы солдат: с такого расстояния невозможно было подметить, за чью сторону они воевали. Но люди это в целом опасное явление. Они страшнее животных и машин. Сверяясь с картой, подошёл к Ростову, и неприятные воспоминания начали накрывать с головой. Он не представлял, как выжил. Каждый день походил на предыдущий, и всё было настолько однообразным, что дни слились воедино. Утром вставал, шёл патрулировать улицы от нападения советских партизан, кои тоже проводили свои собрания в закоулках далеко от влияния и назойливых глаз немецких солдат: всячески старались подрывать их деятельность. Далее шёл на обед, которые местные преподносили под угрозой расстрела. Вечером публичная казнь преступников и нарушителей режима. В основном вешали подростков, так как они составляли весомую часть партизанского движения. Молодняк весь на войне, остались только немощные. А немцам было без разницы: хоть старики, хоть дети. Им было жизненно важно не допустить восстания и потери контроля над территорией. Смертная казнь как рисующее грань, где ты можешь свободовольничать, а где — помалкивать. Йозеф не убивал. Конечно, он замечал на себе ненавистные и молящие взгляды, чувствовал, что словно находится на сцене, где вокруг стоят безмолвные тени, хватающие его за локти. Они как будто в глотку проникают: настолько слышен их безмолвный плач и сильнó влияние на него. По вечерам прогуливался по городу. Иногда на него совершались неудачные нападения. Один раз сбили с ног и попытались задушить. Видимо, недостаток противоборствующих сил заметно сказался на отряде местных партизан. Йозеф дал отпор, замахнувшись кулаком на нападавшего. Тот заскулил, слегка ослабил хватку, и этого оказалось достаточно, чтобы немец смог ударить его ногой по солнечному сплетению. Когда атаковавший лишился чувств, Этингер подполз к нему и опустил кусок ткани, скрывавший лицо. И понял, что это лежала женщина. Его брови удивлённо взметнулись вверх. Впервые на него напала женщина. До этого он только Аксинью видел, да и то она так рьяно в драки не рвалась. Особенно учитывая, что она и беременна оказалась. В тот момент из-за личной злобы по отношению к Трофимовой хотел сдать нарушительницу немцам. И даже потащил за подмышки поближе к людям. Только вот передумал. Яростная вспышка, мимолётно засевшая в его сознании, утратила свое влияние. И Йозеф пришёл в себя. Стараясь ничего ей не сломать, опустил женщину на каменную плитку и, как ни в чем не бывало, стал дальше прогуливаться, бормоча что-то себе под нос. Больше он её не видел. И даже вины не чувствовал. Будь она на смертном одре, тогда бы тоже ничего не почувствовал. В то время он сам не понимал почему. Обычно советские в нем пробуждали только стыд за свое существование. А сейчас что-то поменялось, как будто бы обстановка развязала ему руки. Принципиальное значение имеет то место, где ты находишься. Когда есть контроль, мораль и этика, нет того зверства, что пробуждается в душе. А когда нет ничего, что делало бы человека похожим на человека, то и место там только варварству, крови и разврату. Умеренный шаг, мягкий хруст снега возвратил его в реальность. Он был уже на подходе к Ростову. Свои вещи периодически щупал за спиной, в очередной раз убеждаясь, что с ними все в порядке. Где и кого искать, не ведал. Планировал улочками рыскать. Лишь бы не поймал кто первее. Сперва заглянул в окна местной пивной. Лейтмотивом вспомнилась история о спасении рабочего и его ребёнка. Никого не обнаружив, немец прошёл дальше. Смотрел в другие окна, избегал людей, прятался, как только слышал шаг красноармейцев. Ни с чем не спутать. Несмотря на прохладную погоду, ему было жарко. Мечтал не заболеть, планировал завершить миссию Андрея. Рыскал до заката, потом сел между мусором в тёмной подворотне и опустил голову на колени. Шанс найти хоть кого-то из партизанского отряда млел с каждой минутой. Да и как он, немец, сможет хоть что-то объяснить? Его язык и так чистым никогда не был, всё диалекты; его приводило в удивление, когда Андрей понимал его с полуслова. Может, это от того, что мать его жила в той же Земле, что и он? Иначе объяснить такие познания попросту невозможно. Просидел он недолго: через десять минут уже начало саднить конечности от холода. Поднялся, попрыгал на месте. Постоянно думал об Андрее: справится ли он? Пугающие мысли приходили ему а голову, но отогнать их Йозеф не мог. Одно только представление о том, что Андрей может вот так погибнуть, приводило его в ужас. Следуя за адреналином, снова начал высматривать знакомых партизан. Десять вечера, двенадцать... Он большую часть дня провел на улице, сидел в тёмных укрытиях и постоянно думал. Мозговая головоломка изрядно поколебала его решимость. Но, несмотря на глубокие раздумья, выбирался на площади, проходил через людей, взглядом осматривал местность. Не хотелось думать о том, что кто-то узнает его, доложит солдатам. И тогда заметил макушку Артёма. Сердце забилось чаще. Побежал, что есть сил, и, догнав, развернул его к себе. Только вот не Винокуров это оказался: от него в этом мужчине ни капли не было. — Чё? — нисходящим тоном спросил он. У Этингера задрожали руки. Он моментально бросился прочь. — Эй! Максим, догони чудака! Больно он нервный. За ним пустились в погоню. Какую же ошибку он совершил, предположив, что это был Винокуров! Не знал он его толком, а признаваться себе в этом не хотел. Не запомнил особо его внешности, видел нечасто. А сейчас вкушал последствия от недальновидного выбора. Тело не слушалось: от усталости хотелось только упасть ничком к земле и больше не вставать. Руки от паники было некуда деть. Но Йозеф постарался скрепить их в замок, чтобы не подстрелили ненароком. До него доносились отрывки чужеязычных разговоров: — ... не палить, тут люди вокруг, темнотища... — ... кричи, что немец! Толпа сама загрызёт... — ... Среди нас полицай, не упустите его из виду, добрые люди... Йозеф понял, что настал его конец. На другой стороне улицы уже ждали солдаты с оружием наготове. «Готовы стрелять», — заключил он. Этингер остановился. Терять было нечего. Сзади уже нагоняли, а дальше выхода не было, ведь люди объединились в плотный ряд. Человек, что стоял поодаль, начал медленно подходить. Видимо, командир. Йозеф смиренно ждал смерти. — Добрый вечер! Из полутьмы показалось лицо Демьянко. Йозеф встал в стойку. — Откуда-то помню тебя. Эй, Тём, подойди ближе, узнаешь может? Второй человек начал медленно подходить. На улицу ночь опустилась, фонари едва горели. Но Йозеф всё-таки узнал его. Запомнил, таки. Хотел было залезть рукой в вещмешок, но услышал, как заряжается винтовка от Демьянко. — Дурья башка ты! Не трожь его. Иначе шею сверну. Винокуров оглядел испуганного Йозефа с ног до головы. — Ну тебя и жизнь потрепала. Доставай, что надо. Протянул руку, чтобы немец хотя бы интуитивно понял, чего от него хотят. Полез в вещмешок и все же выудил письмо Андрея. Винокуров схватил его и принялся жадно вычитывать строки. Этингер оглянулся: вдали стояли люди, скорее всего любопытные зеваки. Подходить ближе они не решались, однако роль им была уготована другая: они живой щит. — Бедный Андрюха. Надеюсь, ласты, не склеит, — пробормотал Артём и приказал всем сложить оружие. После приблизился к Йозефу. Тот застыл от вида столь могучей фигуры перед ним. Заботливо потрепав плечо, партизан приказал: — Направишь вот по этому письму меня прямо к нему, — для наглядности потряс бумагой. Этингер кивнул. В горле встал ком. Он целый день шлялся по округе, но так и не нашёл никаких признаков присутствия партизан, а как только попал в передрягу, был мгновенно вытащен. И не кем-то, а тем, кого искал. — Отправляетесь утром? — поинтересовался Демьянко, подбоченившись. Артём призадумался, потом выдал. — Да. Но снегопад прогнозировали по радио. Как бы самому не слечь с ангиной или чем похуже. Не нашлось никого, кто бы ответил на эту реплику. Тогда Винокуров приказал всем следить за Йозефом, а сам пошёл в первом ряду. Там же его догнал Демьянко, не переставая возмущаться. — Зачем к нам его ведёшь?! Брось в снегу, в улочке какой, да дело с концом! Не нужна нам его помощь: сами найдём. Возражения Артём не принимал. И не объяснить товарищам, что немец не плохой. Ах война, как ты жестока!

* * *

Этингер привели в лагерь под открытым небом. Партизан в нём находилось немного: многие предпочли ютиться в тёплых квартирах и куренях вместо холодной весенней улицы. Только Артём и его группа сидели вокруг костра и пели песни. Йозеф сидел в отдалении, грея об исходящее от костра тепло свои мерзлые руки. Он охранялся двумя партизанами, которые особо за ним не приглядывали. Видимо, их бдительность спала из-за реакции Винокурова на его появление. Впрочем, даже если бы он сбежал, то был бы мгновенно убит: не стоило недооценивать таких противников. Но Йозеф продолжал мирно сидеть. Вскоре к нему подошёл Артём и протянул миску с похлебкой. Этингер благодарно ее принял. Партизан присел неподалёку и стал пристально оглядываться вокруг, словно бы боясь упустить что-то из виду. Немец ничего не смог ответить: лишь обратил взгляд в ответ. Если бы Винокуров знал немецкий или хотя бы Йозеф русский, то проговорили они бы всю ночь. У них явно есть что-то общее. Вскоре партизан хлопнул в ладоши и нацепил шапку-ушанку, начиная пляс. К нему присоединились остальные, подключились гармони, народные инструменты. Пели о победе над фашистами, захватившими Ростов. А Йозеф держал горячий суп в руках и наблюдал за их весельем. — «Гитлер ждал ответа от Наполеона: Ты скажи, чем кончу я с Россией бой? Тот ему ответил из могилы сонно: Я, мой друг, подвинусь, ты ложись со мной». В его глазах плясали оранжевые огоньки. Кажется, что и костёр внимал их победе. — «Доктор молвил фрицу: ваше дело худо, На Кавказ поехать надо вам к весне. Фриц ответил хмуро: я уже оттуда, Разве не заметно по моей спине?». Всё вокруг танцуют и смеются. Голова ватная. Хочется спать. — «С песней боевою вел полки Суворов, С песнею Кутузов шел врага крушить. Мы любую злую вражескую свору С этой песней били, бьем и будем бить!» Нужен он кому в этом безнадёжном и пустом мире? Есть ли жизнь без войны? Его ли судьба, как и любого другого солдата, — умереть под градом пуль?

* * *

Наутро немец проснулся разбитым. Он давно не пил, но складывалось ощущение, что всю ночь провёл в пьяном бреду. Даже след на щеке остался от помятой одежды. Было тяжело продрать глаза, подняться на руках. Пошатываясь, встал. Партизаны рядом спали, на караул вместо одних встали другие. С ним никто не заговаривал. Поняв, что свидеться сейчас с Артёмом не получится, сел обратно на холодное одеяло, начиная согревать руки. Костёр давно потух; недалеко проходили тихие разговоры, совещания. Люди потихоньку просыпались ото сна, чтобы вновь лицезреть серый и грязный мир. Но они были счастливы: Ростов наконец отбили! Начали отгонять врагов и освобождать территории. Где-то слышались восторженные, где-то горькие голоса. Артёма Йозеф нигде не заприметил: в эту ночь он так быстро заснул, что, казалось, прошла целая вечность, прежде чем он вновь проснулся. К счастью, холодно тогда не было. Разведчик, появившийся неожиданно откуда, начал громко горланить, требуя позвать Винокурова. Тот вышел не сразу: уставший, невыспавшийся, со всклокоченными волосами. Отошёл вместе с разведчиком. Йозеф искоса наблюдал за их разговором: сначала партизан вскрыл конверт, затем начал читать письмо; ноги его не устояли, Артём упал на колени, прикрыв рот рукой. Пару раз откладывал письмо, затем снова читал, раз за разом добивая себя. В конце он не сдержался и просто медленно побрел куда глаза глядят. Этингер не обратил внимания, куда. На душе стало неуютно: о чём же таком узнал Артём? Спустя время Винокуров все-таки подошёл к нему: бледный, словно смерть, с обмякшими плечами и уставшим, постаревшим лицом. Передал в руки письмо, постучал по нему дрожащим пальцем и сказал: — Веди меня к Андрею. Этингер кивнул. Собравшись, только он и партизан, что несколько часов назад все ещё выглядел довольно живым, отправились из Ростова в станицу. По пути Йозеф постоянно оглядывался: не свалится ли Артём без сил? Весь его внешний вид только и говорил о том, что этот момент скоро наступит. Но партизан держался стойко, не позволяя жизненным трудностям сломить его боевой дух. По снегу было идти тяжело: заметив, что Винокуров начал терять равновесие, Йозеф подбежал к нему и удержал. Артём тихо поблагодарил: разум его был занят не тем, что сейчас происходило. Этингер продолжил медленно вести его. Все это время Винокуров молчал: пропало его вчерашнее задорное настроение, им завладело всеобъемлющее горе. Когда показались первые вечерние огоньки, Йозеф понял, что они на месте. Жилище хозяйки стояло недалеко от окраины, поэтому добрались до него сразу же и без лишних хлопот. Открылись двери, тотчас к ним выбежала женщина. — А вы кто такой?! Тоже с немцем? — Не к тебе я, старая. Увидев Артёма, она не стала даже спорить. Молча сникла, провела в комнату, где находился Андрей. Йозеф остался ждать.

* * *

Андрей открыл глаза сразу же, как понял, что к нему кто-то зашёл. Морозец, исходивший от человека, заставил его тело съежиться. Так холодно! Узнав в незнакомце Артёма, взгляд его потеплел. Нашёлся-таки. — Откуда пришёл? — Прямиком с Ростова. Твой привёл. Снова «твой». Он хотел было уже возмутиться, но что-то насторожило в поведении товарища. Притихший. — Как здоровье? — Креплюсь. Мне в строй надо возвращаться, — на самом деле вокруг всё вертелось. Высокая температура, ком в горле, лихорадка — не всё, что он пережил за пару дней. Физически недомогал он только в лазарете после обстрела. Да и нога не болела так сильно в сравнении с тем, как он хворал сейчас. Даже полученная пуля, когда он вызволял Йозефа, была не так страшна, как эта зараза. — Андрей, я... — начал Артём, но запнулся на полуслове. Несколько долгих секунд выдали его сильное беспокойство. — Ничего, забыл уже. Логанов, пребывая в своих мыслях, даже не расслышал последние реплики Артема. Тот свободно выдохнул. — По работе... Говорили недолго. Андрей скоро стал неважно себя чувствовать и отвернулся к холодной стене, таким образом заканчивая диалог. Артём вышел чуть бодрее, но скоро его запал прошёл. Попросился переночевать, на что Зоя Тарасовна дала ворчливый утвердительный ответ. Отужинал хозяйским добром, выполнил дела и отправился на боковую. Йозеф всё это время исподлобья наблюдал за ним. Видимо, товарищу не рассказал, судя по тому, как был спокоен Логанов. Конечно, самочувствие его оставляло желать лучшего, но потихоньку он выбирался. Единственное, чего желал Этингер, это чтобы Андрею стало лучше. Заснул быстро: целый день проведя на ногах, усталость немедленно сморила его. Так приятно было ложиться на тёплую печку! Ночью разбудили всхлипы. Приоткрыв веки, осторожно спустился. Глаза уже привыкли к темноте, поэтому осмотреть пространство было не в тягость: Артём находился у входной двери. Оттуда изредка доносился тихий плач. Пару секунд Йозеф колебался, но все же решил хоть чем-то помочь Винокурову. Дверь скрипнула, отчего тот сразу же выкрикнул: «Уходите». Однако Йозеф не сдвинулся с места. — А, это ты... — небрежно заметил Винокуров. Рукой похлопал рядом с собой. Йозеф принял предложение сесть. Здесь было холодно, бежала дрожь по телу. Но, видимо, Артём думал, что это поможет ему отвлечься от боли. — Мне всегда говорили: крестись на образа. Его взгляд был направлен прямо вперед. — И потолок здесь как будто нарочно низкий. Поклонись им, покрестись. Кто нас услышит из них? Если тот, кто выше, допускает всё это, кому они молятся? Не цель ли Всевышнего — спасение? Или мы должны умирать от войн и бедствий, теряя близких? — он прервался. Сделал глубокий вдох.— Я не знаю, как рассказать об этом Андрею. Он совсем потеряет рассудок, если я хоть как-то поделюсь этой новостью с ним. Меня, мужика, страх обуял, понимаешь? Этингер обнял ноги, чтобы сохранить тепло. Половицы скрипнули под его весом. — Мы с ним познакомились после его выздоровления. Он хромой, как лошадь, неспособный даже ружье держать, и я — высокий, пышущий здоровьем и молодостью. Андрей умел располагать к себе. Он многим не нравился, хоть и признавали люди его талант мастерски заговаривать зубы. Логанов семью тогда потерял, целый отряд. Тяжело было, я без слов это видел. Помню, как он преисполнился ненавистью к немцам. Ему всё равно было, кто и какого ранга перед ним: убивал без допроса. Потому и немцы прознали о том, что есть условный безбашенный партизан, и начали остерегаться, куда попало не соваться. Боялись на глаза ему попадаться, Андрей тогда шуму навёл. Без понятия, в курсе ли ты, но его Аксинья лечила. При упоминании её имени, голос его дрогнул. Йозеф слишком хорошо знал о ней, чтобы не обратить на это внимания. — Ксюша однажды поведала мне, что, оказывается, они с одного института. Тогда я был просто поражён. Её подруга попросила через Андрея передать письмо Трофимовой. Их встреча была совершенно случайной. Сама судьба свела их вместе. Только не понимаю, почему он её невзлюбил. Йозеф молчал. Ему не хотелось прерывать монолог Артема. — Всегда относился, как к рабе. Я ругал его за это, потому что она только хорошего ему желала. Жену найти, чтобы ребёнка родила, и жить где-то припеваючи. А он обычно: «Что ты, женщина, в этом понимаешь? Ни отношений, ни мужа, а советы раздаёшь». И продолжал немцам мстить. Как будто смысл жизни видел только в их истреблении. А как в лагерь отправился, как будто переклинило в нём что-то. Это, наверное, после встречи с тобой. Неважно, что и как было тогда. Когда думаешь о том, что сейчас, куда паршивее становится. Йозеф перевёл дыхание. Артём снова закрыл лицо ладонями. Не зная его горе, немец переживал те же самые чувства глубокой утраты. Положил левую руку на его плечо, несильно сжимая. Видимо, этот жест окончательно выбил партизана из колеи и он не сдержался. Хотелось высвободить все накопившиеся эмоции, и если поначалу делать это рядом с едва знакомым человеком было совестно, то потом и это стало безразлично. Йозеф продолжал слегка поглаживать его плечо, смотря куда-то в пол. Фоном ему служили рыдания Артёма. Даже холод уже не беспокоил. Только духовное опустошение.