Партизанская тайна

Прошли долгие минуты, прежде чем Йозеф расслабил руку и она невольно свисла вниз. Артём перестал оплакивать умершую и начал вытирать слёзы рукавами. — Взрослый мужик… Ай… Какой же срам. Как будто юный шкет пред отцовской рукою. Не должны мужики плакать, постыдное это дело. Он встал, начал ходить кругами, чтобы согреться и нагнать краски на лицо. Размял руки, чтобы кровь прилила к обмёрзлым конечностям, растёр ноги. — Знаешь, так или иначе я рад, что выговорился. Однако этим заставил тебя, Йозеф, встать и утешать взрослого мужика. Давай кочуй на боковую, мне компания больше не нужна, — Артём помахал рукою, чтобы немец его понял. Этингер ушёл, а Винокуров снова остался один. Как бы не отреагировал Андрей, но он заслужил знать эту новость.

* * *

Утром Логанов понял, что болезнь отступает. К нему стали возвращаться силы, хватало выносливости, чтобы сесть в кровати, дойти самостоятельно до туалета и вернуться обратно. В тяжёлые дни хвори его сопровождали либо Йозеф, либо Зоя Тарасовна. Сколько они тут сидят на шее у старухи? Пора бы уже и делом заняться… Винокуров постучал. Примечательно, что за время их знакомства он запомнил, что Логанов не любил, когда кто-то врывался к нему. «Заходи», — прозвучало в ответ. — Я должен тебе рассказать… — сразу выпалил Артём, стоя у порога. Только вот нужные слова не лезли. — Что? — Я получил письмо. И… — на мгновение замолчал. Долго упрямился и спорил сам с собой, но по итогу не смог долго сопротивляться. — Держи, прочитай. Логанов взял из дрожавшей руки письмо, начал беглым взглядом осматривать строчки. Уже в самом начале сердце пропустило удар. — Это правда? — только и спросил он. Артём кивнул. Андрей продолжил чтение. Дочитав, отложил бумагу. На его лице Винокуров не прочитал ни единой эмоции. — Понятно. Погибла, значит, при родах. Вместе с ребенком. — И ты ничего больше не скажешь?! — мгновенно рассвирепел партизан. — Она ради тебя чуть ли не жизнь положила, а ты реагируешь на это так беспечно?! — Разве я просил её? — прошептал Логанов. Стиснул зубы. — Да как у тебя язык поворачивается такое говорить! Блять, Андрей, я не этой реакции ждал. Логанов вздохнул. — Я теперь должен реагировать, как ты хочешь? Иди к чёрту со своими обвинениями. Стараешься играть в мамку? Со мной это не прокатит. Не делай вид, что мы лучшие друзья, ладно? Винокуров остолбенел. — Да мы же… Ладно, я понял. Возвращайся в отряд, как только станет лучше. Координаты и местоположение укажу. Без Йозефа. Партизан на это фыркнул. — Андрей, я конечно знал, что ты ублюдок, но чтобы настолько… Да, я любил Ксюшу, она много для меня значила. И для тебя она тоже не была пустым звуком. Поэтому ты не имеешь права распаляться такими речами, будто тебе было совсем всё равно на неё. Признай этот факт, и станет легче. С этими словами он покинул его. Андрей прилёг на подушки и посмотрел в потолок. Аксинья… Умерла? Почему же партизан ничего не почувствовал? Попытался найти причину, почему он остался равнодушен к её гибели. У него ведь и ребёнок от неё, и сама она… Так как же… Неужели совсем чудовище, раз все происходящее приносило абсолютное ничто? Тихо выдохнул, повернулся на бок. Сколько всего между ними было, а ее… Уже нет. Как и Димы, как и Антона. Она тоже теперь призрак в его недолговечной человеческой памяти. Все моменты, проведённые с ней, ныне живут с ним. И некому больше будет о них рассказать. Артём напоследок оставил карту, какие-то письма и покинул их. Йозеф видел, как недоволен и разочарован он был после разговора с Андреем. Партизан опять всё испортил? Все-таки он неимоверно сложный человек с наглым и упертым характером. Смотря на Логанова можно было подумать, что он совсем кремень, однако это было не так. Андрей боялся проявлять чувства. Иногда Йозеф мог их видеть, но было это настолько редким явлением, что пришествие Иисуса казалось более вероятным. Слегка ухмыльнувшись, прошёл к Андрею, спросил о его самочувствии. — Всё нормально, — скучающе выдавил он. — Делом бы заняться. Йозеф настаивал, чтобы он продолжал отдыхать, пока полностью не поправится, и возвращался в отряд. — Я без тебя ведь пойду, справишься тут один? Этингер предчувствовал, что он попросит его остаться. Тем не менее злости немец не испытывал: несмотря на то, что они снова встретились, Андрею необходим отряд. А Йозеф будет ждать его столько, сколько потребуется. — Я обо всем предупрежу Зою Тарасовну, останешься ей помогать. Если откажет, Бог с ней. Не имею права и о таком просить. Хозяйка хлопотала на улице: стирала белье, кормила скотину. Сейчас они могли спокойно побыть наедине друг с другом. — Сомневаюсь я, конечно, что она согласится. Немец чувствовал сильную усталость, ведь после разговора с Артёмом он так и не смог заснуть. Теперь накопившиеся негативные эмоции он захотел высвободить путем глубокого и приятного сна, поэтому отправился на печку.

* * *

Ночью стало хуже: кошки на душе заскребли. Присутствовала тяжесть на сердце; объяснить своё самочувствие Андрей не мог. Как будто опухоль образовалась, которую нельзя ничем заткнуть. И так знобила она, так чесалась… Жаль, дотянуться до неё было нельзя. В голове крутились беспорядочные мысли, думалось только обо всём плохом, что у него в жизни совершалось. Выйдя на улицу, вспомнил обо всех потерях: верного друга, старшего брата, нелюбимой, но родной подруги. Веки защипало, но он только выругался: дескать, не слабохарактерная размазня. Он все эти смерти выстоит, станет выносливее. Постепенно отлегло: холод начал пробираться в конечности. Размяв пальцы, он продолжил стоять на морозе. Неважно, была она до сих пор жива или мертва. Он потерял так много людей в своей жизни, что уже не мог скорбеть по каждому. Казался себе бесчувственным уродом: может, Артём, все-таки прав? Ведь Ксюша не была просто «одной из партизанок», она являлась почти что членом семьи. И вот так хладнокровно относиться к её смерти… Стоя на морозе, он неосознанно наказывал себя за нескромную дерзость. Даже когда уже было тяжело неподвижно стоять из-за онемевших рук, Логанов стоял. И только когда Йозеф приблизился к нему, Андрей вышел из оцепенения. В его глазах стояли слезы, но партизан быстро пришёл в себя и отвернулся. — Что ты тут делаешь? — недовольно пробурчал он. — Тебя слишком долго не было, начал переживать. Логанов дёрнул плечами. — За меня некому переживать, не выдумывай. И отправился в дом. Йозеф понял, что тревожить его было не самым мудрым решением. Медленно поплелся обратно, не решаясь приблизиться к Андрею. Он весь на нервах, и лучше бы им расстаться сегодня на хорошей ноте. Но не волноваться о его самочувствии Этингер не мог. Потому решил не останавливаться. Ворвавшись в комнату, где последнее время ночлежничал, Логанов потёр лицо руками и попытался прийти в себя. После холода жгло кожу, а тело подверглось воздействию стужи. Не самые приятные ощущения, они только раздражают. Всё раздражает. Логанов сел на постель прямо в одежде. Йозеф просто пристроился рядом. Может, Андрей пытался от него закрыться, но вряд ли это его истинное намерение сейчас. Может, он хотел остаться один, чтобы прогнать свою боль прочь? Чтобы никто его больше не видел? А может, желал, чтобы немец был рядом? Он не знал. Лишь облокотился на его плечо и закрыл веки. Так и заснул.

* * *

Ночью его разбудил скрип входной двери. Андрей снова куда-то уходил. Йозеф чувствовал себя настолько сонным, что даже не мог открыть глаза, чтобы проверить, что происходит. Позже все-таки проснулся, уселся в кровати, когда он вернулся. — Wo warst du? — Das ist nicht wichtig. Может, я гулял. Может, что-то другое. Логанов медленно подошёл к нему и присел на корточки. Йозефу казалось, что всё это время он будто находился во сне. — Я скажу тебе, наверное, в сотый раз. Мне всё это непривычно. Но я не хочу, чтобы ты страдал из-за моего характера. Прошло несколько мучительно долгих секунд, прежде чем он произнёс: — Verzeih mir Йозеф и правда поверил, что это сон. Что именно натолкнуло партизана извиниться перед ним? То, от чего на душе было плохо Артёму? — Расскажи, что случилось. Из-за этого ты сейчас ведёшь себя так непривычно? Логанов помрачнел. Присел на край кровати. Несколько секунд обдумывал, что сказать. — Aksinya ist gestorben. Йозеф сначала не поверил. Переспросил, услышал тот же самый ответ, чуть более раздраженный. Андрею нельзя сказать и слова поперёк: он как пороховая бочка. Неужели это и есть та самая причина, по которой у них с Артёмом произошёл раздор? — Es tut mir leid… Он лишь отмахнулся и встал. Андрей не располагал к чувственной беседе. Йозеф тоже поднялся и протянул руки к его плечам. Медленно приблизился. Партизан никак не отреагировал. Медленно пальцами прочертил линию скул. Пальцы его были холодными, несмотря на протопленную комнату. — Каждый раз, когда вижу твоё лицо, не понимаю, что мне испытывать. Благоговение, идущее откуда-то из глубины души, то ли презрение. Я желаю поцеловать тебя, и я желаю оттолкнуть. Хочу знать о тебе всё и одновременно ничего. Думал, что это пройдет со временем, но пока только… Йозеф прикоснулся к его губам, не давая договорить. —… каждый раз чувствую желание, и ничего не могу с этим поделать. Меня влечёт. К тебе. Если бы перед ним стояла женщина, он бы никогда не испытал смущения или неловкости. С Йозефом было иначе. Всё в принципе наоборот. Они не могли уединиться: в хате спала хозяйка. Единственное, что они могли себе позволить, это закрыть шторку. Хорошо, что хоть Зоя Тарасовна спала за закрытой дверью. Андрей погладил Йозефа по волосам, дотрагиваясь до ушей, спускаясь до мочек. Приятная дрожь прошлась по телу Этингера. Они редко друг друга исследовали. Такие моменты выдавались нечасто. После головокружительной близости Йозеф мечтал хотя бы ещё раз попробовать окунуться в те сладострастные моменты. Андрей слегка поднял его голову, держа за волосы. Открылась покусанная им шея. Ему нравилось, что он обладал Йозефом. Все следы, что он оставлял на его теле, принадлежали Логанову. И это чувство дурманило разум. Йозеф старался не издавать звуков. Хозяйка могла подумать что угодно. Да и уважения она к нему не питала. Содержание Этингера было для неё лишними хлопотами, ведь как она объяснит его загадочное появление? Загребут в ГУЛАГ. О нём все немцы слышали. На мгновение в доме встала необычайная тишина. Они отвлеклись, глубоко дыша. Но долго удержаться не смогли: Йозеф опустился на скрипучую кровать, а Андрей встал на колени. Ему не хватало поцелуев, похоти. Животные чувства овладели всем его существом. Он положил свои руки на колени Йозефу. Смотрел на него, слегка прикрыв веки. Не мог не признать, насколько очарователен был Этингер. Опустил голову к внутреннему бедру и через ткань прикусил кожу. Йозеф втянул воздух через приоткрытые губы. — Не стоит… Хозяйка… И Андрей остановился. В те мгновения он мечтал, чтобы это наслаждение никогда не заканчивалось. Но получить большего в этих условиях, увы, не удастся. Андрей слегка потеребил свою одежду, пытаясь согнать пот, затем решил вновь выйти, а Йозеф в это время закрыл глаза, приходя в себя.

* * *

Через пару дней прощались. Даже Зоя Тарасовна вышла из комнаты, но наблюдала только издали, не решая приблизиться. Йозеф не мог обнять Андрея. Он мало что в принципе мог сделать. Говорил, что будет скучать и постарается не натолкнуться на новые проблемы. Логанов напутствовал, чтобы не сбегал по надуманной причине, а дождался его. Приедет нескоро: много дел предстоит сделать прежде, чем они смогут снова встретиться. У Йозефа также имелось много задач. Мало того, что необходимо было доказать Зое Тарасовне свою беспричастность к преступлениям против русских, так ещё и завоевать её доверие. А это требовало куда больших усилий: будь он по-прежнему юнгманом из NAPOLAS, он бы самолично придушил себя. Якшался с русскими, врагами немецкого народа, что за позор! Было непросто отпускать Андрея. Хотелось отправиться с ним куда угодно, лишь бы не оставаться в четырёх стенах наедине с пробудившимися мыслями о своей прошлой жизни. Андрей предотвращал любые попытки его разума обдумывать и осознавать нынешнее положение. На плаву он держался только благодаря постоянной заботе. Когда Андрей уйдёт, станет хуже. Несомненно хуже. Он ощущал свою зависимость от партизана. Как будто что-то железной и крепкой цепью приковало к нему. И так хорошо было не отвечать за свою жизнь, когда рядом находился кто-то смелее и отважнее. Но не могло это долго продолжаться. Вскоре Логанов поговорил с Зоей Тарасовной. Она понимающе кивнула и даже выдавила что-то наподобие улыбки, хотя, видимо, не очень хотела этого делать. Этингер сглотнул. И вот, Андрей уже направляется к выходу вместе с вещмешками, бросает на него последний взгляд, улыбается и выходит. От грохота двери он пришел в себя и огляделся через плечо. Хозяйка стояла с полотенцем у косяка и ухмылялась. «Что он ей пообещал? Маска у неё, конечно, невообразимая. Как с таким лицом вообще ходят?». — Знаю я, дорогой, шо ты не разумеешь ни капельки из того, о чем я кумекаю. Но я тя научу говорить. Будешь у меня, как шёлковый. В её руках появилась книга. «Пощади Господи!». — Почему, хочешь спросить, помогаю? Мне за это ничего не будет, как мог подумать. Мы, русские, намного доброжелательнее к вам, немцам. Знал бы, сколько я таких на своём веку перевидала. Санитаркой была в Первую Мировую. Как на костях ходили тоже видала. Оторванные руки, разорванные животы и лица — я много чего насмотрелась, чего ты, немец, за всю жизнь не встречал. От вас ничего хорошего ждать не стоит, так как вы сначала напали на весь мир в четырнадцатом, а теперь и сейчас, в сорок первом. Сыновья мои прямо сейчас на передовой против вас, чертей, воюют. А сколько женщин вы обесчестили, скольких повесили?! Режим ваш приносит страдания всем честным людям. Ворвались, ироды, порядки свои строют. Йозеф молча стоял, смотря на неё вопросительно. — Жаль, что ничего не понимаешь. Хоть бы кто нашёлся, кто правду-матушку в лицо бы тебе высказал, фриц. А то зазнались вы больно, немцы. Вот поэтому и обучу, чтобы люди тебе могли выговариваться. Не выгнала и ладно. Тяжело, когда не знаешь о планах другого человека. Если бы он хоть толику понимал из того, о чем говорила Зоя Тарасовна, было бы несомненно проще. А теперь, так или иначе, ему предстояла нелёгкая работа в пути освоения языка. Он ещё раз кинул взгляд на книгу и поморщился от неудовольствия. И зачем ей это? Это Андрей ее упросил? За какую вещь она решилась помогать? Артём тоже вон пытался, не получилось. С ней то же самое будет.

* * *

Дни стали тянуться крайне медленно. Возможно, это происходило оттого, что Йозеф ежесекундно смотрел на часы. Ждал, когда стрелка пройдет путь от одного до шестидесяти, и пробьёт новая минута. И так нудно и плавно она двигалась, что казалось, будто бы проходил целый час. Понимая, что часы не приблизят его встречу с Андреем, стал учиться по букварю. И то потом забросил. Учение учению рознь. Лучше бы занялся физической активностью. Однако выходить за пределы хаты запрещалось: везде же люди, увидят поди Господи! Так и сидел он, несчастный, у старинных часов и отсчитывал время. Вот и Зоя Тарасовна обед принесла. Сегодня у неё пресный суп, но очень вкусный хлеб с сыром. В период голодухи все невкусное вкусным казалось. И даже этот тоненький ломтик безвкусного сыра виделся тем, что боги каждый день ели на завтрак. — Danke schön, — произнёс он. — А по-русски говорят «спасибо», — отметила хозяйка. — Скажи «спа-си-бо». — Спасибо, — произнёс он с ужасным акцентом. Провалиться б сквозь землю! Зоя Тарасовна расхохоталась от души. Потом лицо её стало строже. Она пододвинула к нему злосчастную книгу. — Учись. Я помогу. Даже поесть не дают, что за беда… И он учил. В лагере для военнопленных он пытался этим заниматься, но только из-за того, что тогда выдалось очень много свободного времени, а с кем-то поговорить он не мог. Вместо этого зубрил, по крайней мере пытался зубрить алфавит, однако без помощи кого-либо со стороны выходило худо. Поэтому он забросил всякие попытки. И сейчас его снова тыкали головой в это обучение. Не любил Йозеф учиться, это факт! Однако если настало время для скрупулезного засиживания за учебниками, то придётся этому подчиниться. Вдруг это польстит хозяйке? Йозеф рассмеялся своим мыслям: «Я учу русский язык, чтобы меня не выгнали». Хотя так ли это плохо на самом деле?

* * *

Оставшись наедине, он начал неосознанно вспоминать своё прошлое. Тогда оно крупицами связывалось с уже имевшимися воспоминаниями. И раньше он бы никогда не стал об этом размышлять. Его не волновало, что он о многом забыл. Потому что был уверен, что никакой радости эти воспоминания не приносили. И, как оказалось, был совершенно прав. Чем больше ключевых моментов всплывало в памяти, тем сильнее это отражалось на нем. Господин Шнайдер… Он всегда о нем помнил, но не все их встречи мог воспроизвести в памяти. И каждый раз, когда он пытался найти хоть что-то успокаивающее в тех воспоминаниях, не мог и забрасывал. Каждый раз появлялась тревога, становилось тяжело дышать. Из-за него. Это всё случилось из-за него. Именно Шнайдер стал причиной, по которой Йозеф начал принимать первитин и не мог остановиться. Он мечтал, больше жизни желал прекращения… Но, забросив приём, вернулась бы та угнетенная реальность. Вернулись бы боль, страдания и надругательства. Всё это время он старался не обращать внимания на то, что было, если что-то и помнил. Но после подрыва немецкого состава что-то вдруг неожиданно проявилось в его памяти. С того момента начался отсчёт возвращения воспоминаний. И многое из того, что с ним совершали, вернулось, ударив в несколько раз больнее, чем тогда. Благо, Андрей не видел пробуждения всего самого жуткого. Он ещё о многом не знал, лишь о самом основном. Йозеф так и не смог рассказать ему о Шнайдере. Сам того не ведая, он напоминал Марину: она тоже ушла в это с головой, не сумев вовремя опомниться. Стала заложницей положения. Может быть, она и хотела в моменты близости с кем-то замахнуться, прокричать что-то вроде: «Я ухожу» и действительно сбежать. Однако этого не происходило, и Йозеф прекрасно мог понять, в чем заключалась причина. «Ты не можешь просто так уйти». Если погрузиться в бездонную яму, оттуда не выбраться своими силами. Марине не встретился тот самый человек, который увидел бы в ней мученицу. А ему? Случайная близость с Андреем… Была ли она всё-таки случайна или Йозеф уже изначально знал, что партизан окажется его спасителем? Этингер повернул голову, сжимая хлопковую ткань подушки. За окном стояла ночь и даже ветер не завывал, как обычно. На удивление было крайне тихо. Йозеф вновь подумал о том, что пережил в Германии. Шнайдер, первитин, смерти… Много смертей. Снова заснул.

* * *

Возвращение Андрея восприняли с радостью. Тогда же он, не медля, принялся за свою работу, сетуя, что так много упустил. Только Артём ему рад не был. Видимо, помнил сказанные им слова. Так или иначе, но в тот момент Аксинья стала камнем преткновения между их взаимоотношениями. В некоторой мере Андрей мог его понять. Однако в то же время не искал причину всех бед в себе. Не будет же он лить слезы, ничего не испытывая? А расчувствовался бы он, не будь в живых Йозефа? Этот вопрос заставил его крепко задуматься. Через несколько дней их объединили с отделом НКВД, проводившим так называемые «радиоигры» с фашистскими организациями. Андрей согласился рассмотреть предложение по непосредственному участию в этом мероприятии, предугадывая, что ждёт его нечто довольно интересное. И оно ждало. Он познакомился с Котовым, подполковником госбезопасности. Тот с силой пожал ему руку и присел на табурет. Внешностью он выделялся не сильно: в возрасте, конечно, но ещё не старый. Только вот звание, до которого он дослужился, заставляло несколько завидовать. Андрей в принципе на чины не смотрел, но в этот раз отчего-то пришёл в изумление. — Рад знакомству, начальник Логанов. Я о вас много наслышан. И о вашем героическом предчувствии беды, и о прекрасном руководительском таланте. Как вы распределяли задачи под Ростовом тоже знаю, — Андрей нервно поёрзал на стуле. — Жаль, что нелёгкая вас сразила и пришлось много времени провести в отдалённом пункте. Но вы в строю, поэтому и я сейчас здесь. — Да что вы… Так нахваливать… Я обычный человек, стремящийся сделать полезное дело. За это не нужно благодарить. Тем не менее Котов продолжил перечислять его заслуги, и тогда Логанов плавно поменял тему в нужное русло. — Да… Как вы уже знаете из пришедшей к вам телеграммы, я здесь не просто так. Руковожу в качестве замначальника третьим отделом. И знаю, что в отряде вашем попался один двойной агент. Логанов впал в ступор. Котов отметил его замешательство. — Понимаю, что вы могли быть не готовы к такому, ведь для каждого начальника штаба слышать весть о том, что подчинённый, и неважно, его или кого-то ещё, — один из немецких шпионов, не самая приятная… Но позвольте объясниться. «Так значит Быков был прав? В его отряде действительно орудовал лжепартизан, и он знал об этом?» Его задумчивость не укрылась от цепкого взгляда Котова. — Вероятно, вы подозревали нечто подобное, я прав? — Верно, — протянул на одном дыхании партизан. Скрестил руки на груди и отвёл взгляд, чтобы не было видно, как сильно он взволнован. А эта новость обеспокоила его немало. — Кто это? — Николай Васильевич Лазутин. Отвечал у вас за… — Я помню, за что он отвечал, — бесцеремонно перебил его Логанов. — Меня больше волнует, почему я не заметил этого сразу. «Это наверняка из-за того что я возился с Йозефом и упустил множество важных деталей. Если бы его не было, то я не подверг бы никого из партизан опасности». Котов поспешил вставить свои пять копеек. — Сейчас это уже неважно. Важнее то, что несмотря на вербовку Абвер-командой и переброс сюда, он сам сдался органам госбезопасности и согласился на добровольное сотрудничество. Назвал отряд, руководителя. Лазутин все ещё может представлять собой опасность, но для нас это редкий шанс начать радиоигру с нацистской Германией. Логанов откинулся на спинку стула. Котов предоставил ему свои документы и даже доверять ему было можно. Но сука! После того, как Андрей не заметил пропажу партизана и ничего не сделал для его вызволения, то доверять своим глазам он больше не мог. А документы всегда можно подделать. — Не смею сомневаться в искренности ваших намерений, но требую циркуляр от НКВД СССР. Котов этому нисколько не удивился. — Будет сделано. Также могу связать вас с начальником операции. — Благодарю, — несколько колко произнёс Логанов. — А пока перейдём от слов к делу. Я так понимаю, как начальник штаба, я теперь должен регулировать деятельность товарища Лазутина? Котов поднялся с насиженного места, начал мерить комнату шагами. — Нет, начальник Логанов, в ваши обязанности это не входит. Подобным занимаюсь я. К тому же связь с Берлином уже установлена и от вас потребуется только играть свою роль. Логанов посмеялся. — И что мне уготовано? — Стать одним из членов небольшого антисоветского отряда. Скажем так, состоять в «пятой колонне». — Отказываюсь! — немедленно отреагировал Андрей, но позже сник. Такое стоило дважды, не то трижды обдумать. Пока не услышит, что это всё не фарс, ни за что не поверит и не согласится участвовать в этом безумии. — Смотрите, цитирую прямо: «Пробраться в крупный партизанский отряд, завербовать партизан против советского правительства и ига большевизма, образовать «пятую колонну», раз в две недели созваниваться с немецкой разведкой». Лазутин сдался на первом же этапе, — Котов выдержал паузу. — Расстреливать его нельзя: для нас это редкая удача. Поэтому важно, чтобы Лазутин сумел «переманить» главу, начальника одного из штабов, дабы позже создать антибольшевистскую группу. Начальник штаба — это сердце отряда. И если пойдёт он, то за ним наверняка пойдут остальные. Набрать добровольцев будет несложно, требуется исключительно ваше согласие, товарищ Логанов. Андрей ничего не произнёс. Он очень тщательно всё обдумывал. Что, если он снова ввяжется в антиправительственную игру против своей воли? Подумает, что это во благо Отечеству, а в итоге станет помогать нацистам? — Мой ответ останется тем же: буду ждать доказательств начала операции, иначе весь наш разговор — это пустой звук. — Безусловно, всё необходимое будет предоставлено. Однако знаете, сомневаться в назначениях НКВД равносильно сомневаться в самом себе. Вы же понимаете это? Логанов хотел было упомянуть сотрудничество с Быковым, но вовремя замолчал. Проговорись он хоть на слово, то мгновенно бы раскрылся тем, что хоть и неосознанно, но все же помогал фашистам. А за такое полагался только расстрел. Стыдливо опустил взгляд в пол, руки положил друг на друга. — Имею представление. Я подумаю над вашим предложение и сообщу всё в ближайшие сроки. Котов улыбнулся, пожал ему руку, снова крепко, и вышел из квартиры на лестничную клетку. Логанов потёр лицо руками, оказалось горячим. Поди разволновался от разговоров с НКВДшником. Да и к тому же чуть не ляпнул о Быкове. Сама судьба отвела его от подобных изречений. Что касаемо Лазутина… О нём он практически ничего не ведал, хоть от злости и сказал Котову, что всё знал. Фамилию помнил, может, даже в лицо видел, но содержался он в другом штабе под чужим руководством. Тем не менее просчеты всего штаба он воспринимал ровно как свои. И мысль о том, что то самое нежелательное событие произошло, не могло не цеплять душу. Теперь ими заинтересовался НКВД. Лишь бы изменником родины не прослыть. Хотя был ли он уже тем самым партизаном — Андреем Логановым? Сейчас он воспринимал себя предателем, потому что повёлся с Йозефом. Однако не мог он его просто оставить: в нем химия перемешалась. Такая сильная, что даже в это нелёгкое время партизан хотел вернуться. Логанов подошёл к двери, прислушался к звукам снаружи: тишина. С облегчением запер дверь. Ему хотелось остаться одному. Благо, в квартире была оборудована неплохая ванная комната, поэтому он включил свет и осмотрел местный интерьер. Он чем-то напоминал его родную квартирку в Горьком. Но в такой момент вспоминать о семье не хотелось; было бы совсем неловко. Подошёл к ванной, включил кран: вода побежала тёплая, приятная. Разделся и опустился в воду, опираясь на плиточные выступы. Спустя пять минут лежания захотелось спать. Голова стала ватной. Но не успел он задремать, как в дверь громко постучали. — Да что это такое! — недовольно выкрикнул он, но всё же встал и еле нацепил одежду на мокрое тело. На пороге стоял взволнованный Демьянко. — Там драка между твоими, Артём и ещё кто-то. Их нужно немедленно остановить! Логанов удивленно поднял брови, сразу же закрылся и стал спешно собираться. Не получалось, поэтому он так часто ругался, что вынудил стоявшего за дверью Демьянко спросить, всё ли в порядке. Громко прокричал, что да. Отчего-то нехорошо на душе стало. Тот душевный разговор на повышенных тонах стал отправной точкой для того, чтобы они перестали контактировать друг с другом. Волосы он намочить не успел, поэтому не стал надевать шапку-ушанку, а оставил её лежать на комоде; потом за ней вернётся. Вместе с Демьянко спустился по лестнице и выбежал во двор. Там как раз собралась толпа из партизан, громко кличущих Артёма. Андрей пробрался через толпу и встал в первый ряд, поняв, что действительно произошла драка. Битва была неравной: бессознательный противник лежал на земле в луже крови, а Винокуров бил его, как мясную грушу. Логанов приподнял рукава и, приблизившись к Артёму, толкнул его. Тот не ожидал внезапного удара, но, будучи мужчиной с более плотной комплекцией, не упал, как мог любой другой, а лишь сдвинулся с места. Он обернулся: казалось, что глаза его были налиты кровью. В таком состоянии с ним не то, что разговаривать было затруднительно, даже рядом проходить! Андрей обратился к зевакам: — Что смотрите?! Помогите раненому, я сам разберусь. И так противно стало от этого прилипчивого внимания… Партизаны, так стойко отбивавшие вражеские атаки и успешно противостоявшие им, спокойно стояли и смотрели на то, как бьют беззащитного человека. И не абы кто, а самый добрый и мирный солдат. До чего доводит нелёгкая, представить трудно. — Когда стало можно бить лежачих? — задал он вопрос скорее для того, чтобы из ответа узнать настрой Артёма на беседу. — Он оскорбил меня, мою честь и Аксинью! Шавки подзаборные! — Винокуров расправил руки в стороны, отчего стал казаться шире. — Разойдитесь, иначе и вам всыплю! Дважды просить не пришлось: остались только наиболее приближенные к ним люди. — А ты, Андрей, стой здесь. Если, конечно, не считаешь себя слабаком и не спрячешься в конуру, как плешивая псина. Андрей не понял, к чему было замечание Артёма. Тот стоял уверенно, только кулаки в крови слегка дрожали. Мозг посылал сигнал: «Опасно», но Андрей упорно не реагировал. Ему хотелось разобраться с тем, что только что произошло и не пасть в глазах, как руководитель, как опора. — Что ты хочешь выяснить? Если ты недоволен мной, то говори прямо, что тебе не нравится! — Андрей закипал. Ему не понравилось, что Артём позволил себе вытворить подобное, посчитав всех остальных круглыми дураками. За такие поступки назначалось серьёзное наказание. — Ты мразь последняя, Логанов. Не друг, не товарищ и вовсе не лидер. Я долго обдумывал всю ситуацию… — Люди вокруг снова начали собираться в плотный круг, —… как ты можешь быть безразличным к смерти возлюбленной?! Вокруг начался шёпот. Логанов бесцельно осмотрел безликую толпу. — Мы говорили на эту тему уже много раз… Завидев, что на него надвигается кулак Артёма, он поспешно отпрянул, уворачиваясь. Ещё чуть-чуть, и его бы задело. Винокуров больше не был расположен к разговору. Им овладела кровавая ярость за погибшую Ксению. «Не принимай на себя. Он просто выговаривается». — Она тебя любила… заботилась. А ты, последняя скотина, ничего не сделал для её спасения! Тебе было совершенно все равно, куда она поедет рожать. Это твой ребёнок! Твой! Логанов моментально растерял весь боевой дух. Он уже клеймён Артёмом; теперь ещё и людьми, что стояли с открытыми ртами. Он не мог осмотреться по сторонам: гадкое чувство того, что всюду к нему приковано пристальное внимание, в такие моменты только усиливалось. И Артём, как сайгак, скакал туда-сюда, чтобы его выловить. — Неправда, и ты сам это знаешь. Мы с ней не были парой, а возлюбленными уж тем более. Я не возился с ней так, как ты. Артём остановился, сжимая кулаки. Через плечо бросил: — Вот значит как? А то, что ты возился с… Договорить Винокуров не успел. Андрей своей ногой подбил его ступню, сбивая. Партизан потерял равновесие и грузно приземлился на землю. — Боишься?! Андрей почувствовал, как его сердце забилось быстрее. Вокруг стояли любопытные проходимцы и что-то говорили. Логанов чувствовал, что скоро не сдержится, и его охватит безотчётная паника. Артём лежал на спине, медленно поднимаясь. В любой момент он мог рассказать всем о том, что Андрей сотрудничал с немцем, и тогда всё могло пойти наперекосяк. Они же доверяли ему… На нём такой пласт ответственности… Страшно. Отчаяние пронизало всё его существо: паника охватила конечности, кончики пальцев. Дрожь объяла его тело, словно на него вылили ушат ледяной воды. Впоследствии Андрей считал себя полным трусом. В тот момент он будто превратился в тряпку, неспособную никак повлиять на ситуацию или хотя бы чистосердечно признаться в преступлении. Артём знал об этом, а если и нет, то наверняка догадывался. Понимал, что Логанова совесть заест. Не только за плохую работу и отсутствие контакта с остальными партизанами. Но и за знакомство с немцем, который был на вражеской стороне. Не стоило в это ввязываться. Ой не стоило! Андрей находился в таких глубинных мыслях, что его не отвлекло от них даже приближение Артёма с кулаком наготове. Партизан ощутил острую боль в правой скуле. — Я помню все твои слова о ней. Будь она жива, то непременно обрадовалась бы тому, что я наконец проучил твою безмозглую голову. Логанов понимал, что терял сознание. Неприятно сосало под ложечкой, голова кружилась. Последним, что он услышал, было: —… Немедленно разойтись… Совсем что ли очумели?!

* * *

Когда Логанов пришёл в себя, тело выло. Он сидел на кушетке перед лицом осторожной санитарки. — Что не поделили? — спросила она сразу же, как только Андрей открыл глаза. Видимо, разбудил его нашатырный спирт. — Девушку, — отречённо бросил он, избегая прямого контакта взглядом. Куда важнее было разболтал ли Артём о Йозефе или у него сохранились последние остатки достоинства и уважения. Впрочем, заслужил ли он его? Санитарка покивала головой. — У нас так с нянечкой, Раисой Олеговной. Прекрасная и цветущая молодая девушка. А вокруг женихов вьётся… — протянула она последний слог. — У нас много красивых женщин, зацикливаться на одной никогда не стоит. Особенно, если она отказала. Бывает, что не отталкивает, но и не подпускает. Тогда сложнее становится. Андрей посчитал, что это он был скорее тем, кто не подпускал и не отталкивал. Если бы у него была возможность вовсе не звать в тот злополучный вечер никакую Аксинью, а самому обдумать, что он чувствует по отношению к Йозефу, то он бы с радостью её использовал. Но былого, к сожалению, не воротить. Как и не воротить ее беременность, постоянное появление Артёма на горизонте, его ревность… Логанов заметно помрачнел при мысли о нем. Теперь между ними окончательно всё разрушено. Он жалел о словах, что сказал ему в пылу. Андрей в принципе о многом жалел сейчас. Ему хотелось успокоиться хотя бы с помощью спорта, но боль в щеке сиюминутно дала о себе знать. — Больно? Крепко вас приложили. Совсем близко к виску, оттого сознание потеряли. Чуть выше вас ударь, вы бы в кому впали. Андрей невесело улыбнулся. — У вас такие познания… Надеюсь, хоть вы не пришли мне отомстить. Девушка помотала головой. — Нет, что вы! Просто это мои размышления о важном и неважном. Многие солдаты поговорить любят, особенно тяжело раненые. Для них это отдушина, вот я и подумала… — Всё в порядке, — утешил он. Обвел взглядом помещение. — Кто меня приволок? Андрей чувствовал, как смертельно устал. Не поднимались руки, губы почти не шевелились. После недавно перенесенного гриппа он стал гораздо менее выносливым. — Высокий солдат, усатый. Симпатичный на глаз, да и фамилия у него своеобразная. Андрей сразу догадался. — Котов? — Возможно. Ах да, — вспомнила санитарки, складывая аптечку, — Он сказал, что как только вы придёте в себя, загляните к нему в кабинет. — Слушаюсь, — без энтузиазма протянул Андрей и встал. Вокруг все ещё, конечно, покачивалось. Санитарка немедля подошла к нему и схватила за талию, усаживая обратно. — У вас скорее всего небольшое сотрясение. Самое маленькое. Оно пройдёт скоро, если вы не будете излишне себя нагружать. Андрей от злобы ударил кулаком по кушетке. — Да что-ж такое! Одно невезение за другим следует. Отцепятся от меня хоть когда-нибудь эти неприятности? Девушка наконец собралась, но всё не решалась уйти. — Всё хорошо будет. Вы лучше скажите, где этот Котов сидит, а я его позову, коли дело срочное. Партизан лишь отмахнулся, мол, не нужно ничего делать, я тут пока побуду. Тогда она благодарно кивнула и вышла из комнаты. Андрей снова остался наедине с собой. Прилёг на кушетку и провалился в сон.

* * *

У Йозефа дела пошли на лад. Сначала он выучил русские приветствия, затем слова благодарности. Зоя Тарасовна оказалась довольно неплохим учителем. К концу марта он уже мог частично понимать то, о чем она говорит. — В люди тебя надо вывести, — приговаривала она. — Старикам помощь нужна, а молодых тута нет, солдаты наши не заезжают в эту глушь; дети ещё работать сами не могут. И так пыхтят со своими-то тонкими ручонками. Глядишь, жалость берет: поломают себе шо-то. — Что надо? — произнёс он на русском. Этингер понял, что от него требуется некая «помощь». — Не «шо надо», а «чем помочь?». Мы люди пока ещё, не звери. Поможешь им дрова колоть, мясо разделывать… Йозеф мгновенно помотал головой. Никаких убийств животных, к такому он не готов. — Ну хорошо, поможешь чем сможешь. Ховор ты наш поймёшь, но притворяйся уж тогда немым. Контуженным маленько. Йозеф понял, о чем она толковала. Значит, как и тогда, нужно было притворяться больным и ничего не говорить. — А зачем? — Шо зачем? Помогать? А ты шо, просто так приютился у меня? Думаешь, я тут содержать буду лба здорового? Так ещё и немца?! Много хотите вы, молодые люди. Я все ещё помню условия нашего доховора, вот буду им следовать. — П-п… Понял. — Молодец, ступай пить чаю с калиной. Он многому научился у этой женщины. Считать, писать, немного говорить. Он на пятьдесят процентов понимал значения её фраз, предложений, по интонации смотрел, как и что она выражала. Вместе с этим к нему вернулась жуткая апатия, потому что мучили воспоминания. Этингер не мог спать ночью; кричал, вырывался, когда вбегала хозяйка и с ужасом на лице наблюдала за сонным бредом. Кошмары становились все чудовищнее. В них он всегда был в отцовском поместье, чувствуя, как ужас пробирается сквозь пальцы. Всегда звучал выстрел из дробовика. Потом крики стихали. Он громко и отрывисто дышал, боясь, что его заметят. Но каждый раз просыпался именно тогда, когда чьи-то ноги подходили к его двери. Йозеф боялся думать о себе. Ему казалось, что если он чуть глубже заглянет внутрь своей личности, то произойдёт нечто неотвратимое. Поэтому он держался от своих мыслей подальше и скрывал душевные метания за приветливой улыбкой. Зоя Тарасовна вряд ли догадывалась о том, что творилось на душе у Йозефа. И вряд ли бы смогла. Она не росла в Германии и совсем не знала о местных порядках. Этингер часто думал об отце с мачехой, временах, когда жил в поместье. Теперь всё это казалось несбыточным и давно утраченным. Он больше не юнгман, больше не терпит наказания от герра Шнайдера. Он больше не в составе немецкой армии и не охотится на людей. Больше не находится на поле битвы, а странствует с Андреем, ютясь у добрых людей. Как он был им благодарен! Никто прежде не проявлял к нему такой душевной доброты, как все эти советские граждане, которые, несмотря на его гнилую немецкую натуру, приняли его у себя. Наверняка им было страшно, очень страшно, ведь такой человека, как Йозеф, отпетый фриц, мог с лёгкостью навредить им. Но этого никогда не случалось. Он был благодарен и Марине, и Артёму, и Аксинье и всем тем, кто участвовал в его жизни. В особенности тёплые чувства вызывал Андрей. У них по-прежнему было все сложно, скомкано и крайне запутанно. Но он решился пойти на крайний для себя шаг. Йозеф не мог не испытывать трепет по отношению к Логанову. Ему хотелось гораздо большего. Хотелось через тонкую стенку, вдали от людских глаз, в любой момент и любое время. Йозеф у казалось, что в такие сакральные моменты он сам сведёт себя с ума. Сперва безудержная страсть, затем сладкая приятная влюблённость. Прошло чуть больше полутора месяцев с их разлуки, и он уже скучал. Понимал, что ждать телеграммы не придётся, ровно как и его прихода. Логанов всегда был занятым человеком, и если у него начнутся завалы в партизанской работе, он сначала выполнит ее, и только затем отправится к Йозефу. Но его это не расстраивало. В такие моменты он понимал, что им это полезно. Однако часто перед тем, как заснуть, Этингер думал о том, как проводит своё время Андрей.

* * *

Как только ему стало чуть лучше, Андрей направился к Котову. Адрес знал, трудностей возникнуть не должно было. Единственное что: на правой скуле красовался лиловый синяк, оставленный Артёмом. Присутствовала небольшая припухлость, но основной отёк уже спал. Теперь он совсем уж урод… Благо, что хотя бы наложили повязку, а то совсем бы сгорел со стыда. Котов располагался недалеко от местного НКВД. Да и неудивительно это было, от НКВДшника то… Логанов вспоминал номер квартиры, нажал на кнопку. Вскоре поднялся на нужный ему этаж, попутно проклиная высокие ступеньки, и постучал в дверь. Открыл ему сам Котов, словно бы готовый идти на парад: по крайней мере, такое впечатление сложилось от его идеально выглаженной формы. Они прошли в его рабочую комнату. Логанов не произносил ни слова, и тогда первым тишину нарушил подполковник. — Уже успели разукрасить? Кто этот человек? — Бывший товарищ, пропади он пропадом, — с горечью выплюнул Андрей. Больше разговаривать на эту тему он не хотел. Котов это подметил, поэтому быстро повернул разговор в другое русло. — Начальник у нас человек занятой; все дела будут иметься со мной. Так что, вы согласны? Логанов кивнул, потому что внимательно рассмотрел циркуляр. Спросил, не навредит ли это его репутации. Однако тон его был таким удрученным, словно он о каторге говорил. — Для вашей репутации безвредно. А по безопасности гарантировать что-то не могу, дело нелёгкое. У Лазутина переносная радиостанция имеется, уже конфискованные двадцать тысяч рублей и оружие для небольшой группы. Сейчас он содержится в тюрьме НКВД и вызволять его оттуда мы в ближайшее время не планируем. — Неужели он пришел и сам сознался? — спросил Логанов. — Да, сразу же пришёл с повинной. Его тогда, конечно, долго допрашивали. Начальник штаба отметил, что вернулся он совсем недавно из немецкого плена. Странным ему это не показалось. Андрей вспомнил, что некогда подписывал нечто, связанное с этим партизаном. — Видимо, мой косяк. Я должен был больше времени уделять командообразованию. Котов поднялся с места, достал спирт. Предложил Логанову. Сначала он хотел было пропустить стаканчик-второй, но позже вспомнил, чем все это обычно заканчивалось. «Нет, спасибо», — составил его ответ. — Так вот, ими был отдан предупреждающий сигнал, если он ненароком в плену радистов окажется. Тогда просили дату называть в самом конце. Хитрюги они, конечно. Аж до Берлина связь тянется. Технологии… Андрей вздохнул. — Почему меня взяли, а не другого начальника? Насколько я помню, у них Тюрин командир. — Это я по советам одного гражданина выбирал. Очень уж он хотел, чтобы вас взяли на эту должность. И кто это был…? Андрей не смог ответить на этот вопрос. — А кто будет заниматься составлением дезинформации? — Генштаб РККА. К тому же отряд будет собран из знающих людей, которые действительно разбираются в местности, знают, где в случае чего оставить телеграммы или провести встречу. Только не в Ростове вам придётся оставаться, а в западные леса идти за передачкой. Потому как от гнёта их мы уже, к счастью, освобождены. Андрей участливо кивнул. Если по рекомендации, так по рекомендации. Может, что-то хорошее из этого выйдет. Они обговорили все необходимые моменты и спорные вопросы и только затем партизан вышел. Возвращаться обратно к Артёму совершенно не хотелось, поэтому он решил прогуляться. Местные суетились, занимаясь восстановлением разрушенных зданий и сооружая крепости. Убирались трупы, чистилась территория — наконец действительно освобождены. Андрей понял, что в этом моменте и заключается вся военная жизнь. Строительство того, что вскоре в очередной раз неизбежно падёт. И жертв ростовских было не сосчитать, и гадов немецких по-прежнему ловили. А он просто прогуливался по городу, держась рукою за повязку и наблюдая за ходом человеческой жизни. Было не так холодно, зима уже прошла и начиналась весенняя пора. Приятно. Вскоре он вышел к парку и вдохнул свежий воздух. Здесь не пахло ни гарью, ни металлом. В относительной чистоте, парк все же потрясал безмятежным спокойствием. В те мгновения Андрей не хотел ни о чем думать. Присел на лавочку, откинул голову, наблюдая за тем, как на город медленно опускается закат. — Молодой человек, помогите пожалуйста! — окрикнул его кто-то издалека. Логанов лениво повернул голову и заметил, как к нему мчалась девушка. Она остановилась прямо перед ним, держась руками за колени. — Отдышитесь, пожалуйста, и расскажите, что произошло. Тон его был спокойным. Девушка восстановила ровное дыхание и суетливо произнесла, что человеку плохо и нужна скорая помощь. А никого рядом, кроме Андрея, не оказалось. Тогда он, чтобы удостовериться, действительно осмотрелся и понял, что был тут единственным прохожим. Он согласился и побежал вслед за ней, вскоре оказавшись у старой лечебницы непрезентабельного вида. — А точно… — Точно, точно. Это старый блок, здесь никто не содержится. Но пройти нам надо как раз через него. Он продолжил следовать за ней прямо в полумрак. Глаза, привыкшие к свету, не могли ничего увидеть в темноте. Это начало его настораживать. И только когда сняли предохранитель с ППШ, он понял, что дело пахнет керосином. — Бросай на пол всё свое оружие и становись к стенке, — её голос звучал уверенно и твёрдо. Уговорить не стрелять не получится. Но раз они оба находятся в не самых выгодных условиях, то и привыкают к темноте скорее всего одинаково. Для неё ситуация осложнялась тем, что она стояла лицом ко выходу, откуда лился солнечный свет. На это и рассчитывал Андрей, круто приседая и быстро крадясь к девушке. Она выстрелила в воздух и попала в старую несущую стену. Логанов оказался за её спиной и сдавил одной рукою шею, а второй попытался дотянуться до оружия. Есть. Он уложил её на пол за считанные секунды и сильно придавил голову. Ему самому было все ещё нехорошо после взбучки от Артёма, да и в глазах предательски двоилось. Если бы она была чуть сильнее и проворнее, то сразу бы отметила это и нашла способ его одолеть. Благо, она обычная девчонка. — А теперь рассказывай, кто такая.