Партизанская тайна

— Чтоб тебя! — выкрикнула она. Дабы избавиться от группы, что должна была окружить их по любому её зову, Логанов зажал ей рот и вывел обратно на улицу, держа путь прямо в НКВД. — Если не собираетесь ничего рассказывать, то разговорят вас совсем другие люди. О поверьте, церемониться они не будут. — Я видела тебя с Йозефом, — произнесла она на немецком. Фольксдойче, значится. — Каким Йозефом? — сыграл он в дурака. — Не прикидывайся! Я знаю, что ты был с ним в той гостинице. И что вы вместе выходили из города. Йозеф Этингер. Логанов положил руку ей на плечо и сильно сдавил. Издалека могло показаться, что бок о бок шла любовная чета. Только вот девушка постоянно пыталась вырваться. — А теперь послушайте меня внимательно: я понятия не имею, кто это такой. И если вы наговариваете на меня, либо пытаетесь избавиться от моей персоны, то в НКВД вас примут с распростертыми объятиями. Она не отступала. — Не ври. Зрение меня ещё не подводило. Я думаю, ты знаешь, что я хорошо подготовилась к нашей встрече. И если ты сейчас же меня не отпустишь, тебя подстрелит снайперская группа. Андрей рассмеялся. Девушка не успела опомниться, как они тут же ворвались в подъезд многоквартирного дома. — Блефуете, meine Liebe! Обстановку я здесь знаю, кто где как и при каких позициях может стрелять, тоже ведаю. Если вы пытаетесь запудрить мне мозги, то гробите этим сами же себя, — на самом деле он ничего не знал. Только прикидывался. — Мне говорили, что ты можешь быть сколько угодно харизматичным шутом, чтобы избегать неудобных тебе тем, — от негодования она даже перестала дышать. — Я всё равно знаю, где он. Андрей не сдержался. Схватил незнакомку за шею. — Ничего не расскажу. Никогда в жизни! — Значит подохнете собачьей смертью! — также в ответ выкрикнул он. Послышалась суета с более верхних этажей. Андрею пришлось отпустить девушку и снова впиться мёртвой хваткой в её плечо, выводя на улицу. Они продолжили путь. Тем не менее долго продержаться она не смогла. Наступила фаза сделок. — Если ты меня отпустишь, я перестану искать Йозефа. — Разбежался и упал. Буду я верить на слово немецкой шпионке. — Тогда что тебе надо от немецкого юнгмана? — уколола она, но Андрей не повёлся на её провокацию. Вокруг сновали люди, говорить на повышенных тонах было нецелесообразно. Он увёл её в более тихие места. — Дернетесь — убью, попытаетесь напасть — убью, — сухим фактом озвучил партизан. Незнакомка только недовольно цокнула. — Веду я вас, моя дорогая, на допрос. Если вы, конечно, внимательно слушали меня. Вместо обещанной реакции трусливого побега она ничего не предприняла. Позволила себе быть уведённой прямо в лапы мощной советской машины. — У вас как там? По-прежнему эксперименты над людьми ставят, евреев и русских жгут в печах концлагерей? Логанов почувствовал, как напрягаются её плечи. — Ты так ерничаешь, хотя сам же недалеко ушёл от звания немецкой шавки. Иначе бы не водился с господином Этингером. Логанов вздернул брови, улыбаясь во все тридцать два. — Что вы заладили? Господин Этингер, Йозеф. Может быть, вы о каком-то Йозефе из своего прошлого толкуете? Если так, то он страсть как хорош. Такой чертовке, как вы, простые парни в душу явно не западут. — Ах ты мерзавец! Вас, мужчин, видимо, только это и интересует. Отпусти меня немедленно, потому как иначе я разведу шум. Скажу, что пытался убить. Кому из нас тогда больше поверят? Андрей не мог сдерживать смеха. Тем не менее решил позволить ей идти самостоятельно. — Видимо, слабой беззащитной незнакомке, которая десять минут назад пыталась убить меня из ППШ. Вы не контужены случаем? А то очень уж похожи. Она впервые промолчала на его колкость. Интерес разогревался: Логанов всё же решил узнать от нее об Этингере, хотя моментом назад даже не хотел заикаться на эту тему. — Если скажете, что знаете о Йозефе, то только тогда обещаю, что отпущу и даже не выстрелю в спину при побеге. А то мне тоже очень интересно, кто это такой, — не мог не добавить он. — Ни за что, — процедила она сквозь зубы. — Вот и славно, продолжаем двигаться дальше. Она повиновалась без сопротивления. Все так же еле семенила чуть впереди него, словно бы обдумывая своё положение и ища в нём выгоду. — А расскажите о Йозефе, вы его хоть раз в жизни видели? А то может быть это плод вашего безграничного воображения? — Видела я его, — раздражённо откликнулась она. — Лечила. — А, так значит лечили. Ну что, понравился? Может, между вами ещё что-то было? — Тебе, мерзавцу, это так важно? — Очень! Больше жизни важно. — Предатели NAPOLAS меня не интересуют. — Опа! — радостно воскликнул Андрей. — Теперь нам открылось что-то крайне интересное. Предатель Родины... — медленно протянул он. Незнакомка хмуро вздохнула. Компания Андрея была ей явно не по душе. Вскоре замаячило знакомое ему здание. — А здесь, милочка, располагается НКВД. Там есть всё, что нужно, для самых отпетых предателей. Он пытался надавить на её чувство страха и ответственности. И это сработало. — Ладно! Я рассказываю, а ты платишь за информацию и отпускаешь, договорились? — Само собой, — согласился Логанов, отводя её на ближайшую лавочку. Девушка медленно присела, и что-то металлическое сверкнуло в её пальцах. — Дура вы. Сказал же, что убью. — А мне умереть не страшно. Вздохнула, всё же спрятала нож обратно. — Сначала оплата. Без неё и слова не вымолвлю. Андрей покопался в вещмешке. С неудовольствием отметил, что ценного там было мало. Табак, шоколад, продукты первой необходимости, вода... Хоть что-то ценное тут имелось? Незнакомка отметила замешательство, вмиг проявившееся у него на лице, и надавила: — Тебе есть что мне предложить? — Да погодите вы. Здесь столько сумок, что не разберёшься. «Что же предложить?..» Краем глаза в куче безделушек заметил фамильное кольцо. Это было единственной ценной вещью. Когда-то досталось ему от мамы, а ей от бабки. Оно красивое, с драгоценным камнем. Но пришлось его отдать. Фольксдойче мгновенно выхватила его, покрутила между пальцами и радостно воскликнула: — То, что надо, — выдержала паузу. — Я по приказу Бернхарда Этингера. Он приходится ему старшим братом. Изначально мы просто выслеживали Йозефа, смотрели, что он делает, с кем водится. Брат знал, что просто так он не согласится уйти с ним: пришлось придумывать план похищения.Тут и ты объявился, Бернхард взбесился страшно. Мне пришлось долго с ним разговаривать, чтобы не убивать тебя сразу. По итогу он поручил это дело мне, а дальше ты сам знаешь. Андрей внимательно слушал, устремляя взгляд в зелёную гущу. — И зачем этот Йозеф вам нужен? На лаконичный вопрос он услышал неожиданный ответ. — Неудивительно, что он ничего не рассказал. Кому захочется иметь дело с отцеубийцей? Да быть не может такого. Отпираться от того, что эта информация была ему в новинку, Андрей не стал. — И когда это случилось? — Тебя это волновать не должно. Единственное, чего желает Бернхард, — это добиться справедливости. Йозеф ему не сдался никоим образом. Да и будь я на его месте... Она ненадолго замолчала. — Он вам не сдался, но убить меня вы были готовы. — Око за око, кровь за кровь. Повторюсь, что Бернхард стремится восстановить справедливость, добиться равновесия. Если что-то забрать у человека, жди, что когда-то он заберёт это у тебя. — В ваши намерения входит моё убийство, но неприкосновенность самого виновника остаётся? Интересные у вас взгляды на справедливость. Фольксдойче внезапно вскочила. — Не о чем нам больше разговаривать. Бывай. И побежала в сторону, откуда они пришли. Логанов не стал её догонять; смотрел вслед удалявшейся фигуре. Его больше заботило известие о том, что Йозеф убил своего отца. В мышлении советского человека такая мысль попросту не укладывалась. После всего произошедшего вот таким образом узнавать о преступлении, которое он совершил? Разговаривая с ним, любуясь им, наслаждаясь им, Андрей никогда бы не подумал, что человек хранит столь мрачную и тёмную тайну. Как это произошло? Почему так случилось? Он жаждал узнать ответы на эти вопросы, но понимал, что встретиться им предстоит ещё нескоро. Да и после этой новости Андрей уже не хотел видеть его лицо и понимать, что этот человек повинен в страшном преступлении. «Никогда бы не подумал». Андрей понимал, что тоже не святой. Он убивал, калечил и оставлял на верную гибель немецких врагов. Но он бы никогда в жизни не притронулся к близкому человеку. У них единая кровь, как можно столь беспечно к ней относиться? Разве у Йозефа нет этого щемящего чувства, когда смотришь на мать, на отца? Не ощущает ли он, насколько крепкими могут быть кровные узы? Медленно опускалась ночь, солнце скрылось за горизонтом. Андрей чувствовал обстановку вокруг, но не внимал ей; хотелось убежать от этой реальности далеко и надолго. Его напрягала эта незнакомка, неизвестно-откуда появившийся брат Йозефа и нависавшая над ним угроза раскрытия. Утро вечера мудренее. Он решил возвращаться.

* * *

Ещё когда Андрей был рядовым солдатом, его учили готовить полевую кашу. Рис, гречка, грибы и вода. Обыденный рецепт, но довольно сытный. Да и в отряде он всем нравился. Взяв в руки горячую миску, он уселся в партизанский круг и начал слушать местные россказни. — Девку бы мне... Михаил Михалыч, а вы были когда-то влюблены? — Я? Ещё спрашиваешь! Конечно, был. Увидал её на дискотеке. Она прямо цвела и пахла сиренью. И всё с меня взгляда не сводила. Помню, как кружилась в танце и разглядывала постоянно. Но ноги завертелись, каково оно обычно бывает, и чуть девка не упала. Её ловко подхватил местный паренёк, а через год она за него замуж выскочила. Никогда этого не забуду. — Любовь зла... — сетовал кто-то. — А у тебя, Сеня, как на личном? Нашёл кого? Тот фыркнул. — Кого искать? Мы хоть и не на самом фронте, но баб нет, а мне бы хозяйку какую. Сейчас одни проблемы. Либо их нет, либо все с немцами. Толпа недовольно забурчала. — Не все такие! — Да что ты знаешь-то? Сеня пьяно выкрикнул: — Я это... Если ваши чувства тамошние задел, вы меня извините! А я по опыту говорю, что неясыти они. Им все равно, кто под ними лежит: хоть немец, хоть русский. Бабы есть бабы — им от нас только секс нужен. — Не прав ты, Сеня. Тебе неправильные, видимо, попадались. Есть хорошие. А кого винить надо, так это нас, мужиков, что баб таких оставили без гроша, одних с детьми, — мужчина вздохнул. — Им наша помощь нужна, но нету нас, понимашь? Нету! Мужчины начали спорить. Громко стучали ложками и парировали аргументами. — А ты, Андрей, чего молчишь? Чью сторону принимаешь? Евошнюю или мою? Логанов медленно поднял голову, оглядел партизан. — А на это обязательно отвечать? Некоторые прыснули со смеху. Андрей их радости не разделил. — А чего ему отвечать? Он свою барышню в гроб завёл. Не хочешь этим поделиться, а, брат? Логанов перестал двигаться. Ну конечно же о нём слухи ходили. Как до этого не догадаться ? Артём ведь так громко об этом кричал, что только глухой мог не расслышать. — Что именно вы хотите узнать? Историю любви? Не было её между нами. Всё, что Артём наговорил, полная ересь. — Мужик ведь тоже такое просто так не скажет, — подхватил кто-то из толпы. Андрей постарался отыскать в толпе вопросившего. Спросил, нужно ли кому ещё каши. Ответом было пронзительное «нет». — Если влюблен, то любой бред наговорит, лишь бы оправдать собственное бессилие. Я скажу так: она была влюблена в одного человека, но отвергла второго. А возлюбленный ей чувствами не ответил. — Но перепихнулся? — язвительно отозвались из круга. — Не факт, — соврал Андрей. В груди стало тяжело дышать от собственной никчёмности. Лжет, чтобы оправдать себя, поступок настоящей сволочи. В душе сам себе не может признаться, что загубил всё: что из-за него нет больше на свете ни Аксиньи, ни её дитя. Как же хорошо, что Артём этого сейчас не слышит: новой потасовки было бы не избежать. — Ну коли так дело было, ничего сказать не смеем. Однако интриги у вас покруче, чем во многих исторических романах, товарищ Логанов. Вы бы это, книгу написали: её разобрали бы, как горячие пирожки. — Не моя стезя, — отмахнулся Андрей. Он уже жалел, что оболгал всех, а себя выставил ни в чём не виноватым. Хотя он-то и заварил эту кашу. — Мы не знаем, как всё было на самом деле. Но я своей вины не умаляю. Он произнёс это только для собственного облегчения. Но долгожданного успокоения не наступило. — Ладно, мужики. Нам пора делами заниматься. Мне так точно. — Ступай, Андрей, мы тут ещё посидим. Редко когда есть возможность застать спокойное время. На войне вообще фиг когда найдёшь место, где можно просто отдохнуть. Всё пули и снаряды бушуют...

* * *

Через два часа он уже стоял рядом с Котовым у тюрьмы НКВД. Там под охраной содержался радист Лазутин. Подполковник посоветовал Логанову пока что познакомиться со шпионом и поинтересоваться, как у того идут дела, иногда использовать психологические приёмы, которые позволят ему чуть больше узнать о личности агента. Андрей согласился (иного выхода по сути и не было) и направил свой путь к камере. Прошёл через охрану, подошёл к камере допроса. Там его и встретил Лазутин собственной персоной. В кандалах он не был. Да и вообще передвигался довольно свободно для преступления такого масштаба. Это наверняка из-за того, что фашистов предал и на сторону Красной армии перешёл. «Тоже мне, герой», — произнёс Котов. Скепсис из него прямо-таки струился буйным потоком. «Ничего не поделаешь. Такому человеку верить только на слово». «Они могут такую абверовскую подготовку пройти, что и не присниться. Им лучше даже на слово не верить. И постоянно проверять». Ответив лаконично «Принято», Андрей вышел от него. Диалог проходил ещё вчера. Сегодня же партизан был полон неудержимого энтузиазма, хотя, видимо, это чувство временное. Вот сейчас-то он точно сделает что-нибудь стоящее. Андрей вздохнул, немного размял ноги, перекатываясь с носка на пятку и возбужденно разводя руками, и зашёл в логово к хищнику. — Здравствуй, радист Лазутин. — Здравия желаю, товарищ Логанов. — Ну, историю я вашу знаю, повторять её особого смысла не вижу. Я здесь в качестве нанятого. Вас уже уведомили? Лазутин кивнул. Его усы дёрнулись. — Приходил подполковник Котов, да, извещал. — Вот и отлично. Насколько мне известно, вам необходимо встретиться с курьерами фашистской Германии через неделю ближе к западу от Ростовской области. Местность там пологая, если что пролетит, есть где приземлиться. Ожидать будет Гюнтер Рихтенгден. — Об этом меня оповестили. Гюнтера Рихтенгдена я лично видел, так что никаких сомнений у него не должно возникнуть. Андрей сложил руки на груди. — А сам Абвер? Какая там обстановка? Спрашивал из чистого любопытства. — Ничего хорошего, товарищ Логанов. Всюду над тобой кружат, следят, пытают. Ждут, чтобы к идеологии их склонился. Здесь либо искусным актёром надо быть, либо действительно принять на веру всё, что они говорят. — Вы не одни там были. Выдали информацию о сподвижниках? — При первом же допросе, — Лазутин посмотрел в сторону. — А меня помните? — Нет, совершенно не помню. Меня пленили в марте сорок второго. С тех пор я там отсиживался. А как пришёл, так сразу своим сдался. — Понятно, — тихо протянул Андрей. Ничего интересного он не выпытает. Но Лазутина он узнал, а это значит, что этот человек не притворялся кем-то другим. Правда, все же его снедал червь сомнения. Тяжело верить предателям на слово. Не понаслышке знал. — Расспрашивать не буду, оставлю отдыхать. — Да мне бы компанию какую... — жалобно повесил голову Лазутин. — В четырёх стенах сижу целыми сутками. — К сожалению, ничем помочь не могу. Мимолетно в памяти пронёсся эпизод с допросом красноармейца. Свело челюсти, а к горлу подкатил ком. Зря вспомнил.

* * *

В последнее время он чувствовал себя максимально уязвимым. Его трогали любые мелочи, события. На нем отражались действия отряда, сказанные в его адрес фразы. После драки с Артёмом он в принципе не мог чувствовать себя в полной безопасности. Хоть Винокуров и не знал, но с Йозефом их связывало нечто больше, чем простое сотрудничество. Если он расскажет хотя бы об их контактах, то конец всему, к чему Логанов так долго стремился. «Око за око, Тём?» Он понимал, что заслужил это. В глубине души, но все же понимал. Поплатился за все, что вытворил. Лёг на тёплую постель. Ощутил, как мягкое одеяло приятно щекочет кожу. Медленно поднял руки, сосредоточившись на ощущениях. Ничего не летит, за окном тихо, как тёмной ночью. Он едва сдерживает желание закрыть глаза, смотрит в протекающий потолок. Кажется, вот-вот сон сморит...

* * *

— Бомбят! Авианалеты! Спасайтесь кто может! Крик был слышен отовсюду: бежали люди, стояла паника. Росла суматоха: из казармы нельзя было выбраться. Андрей стоял в эпицентре столпотворения и не мог ни за что ухватиться. Жар, одышка, плотно стоящие люди. От этого вскипала голова, а в глазах мутнело. Если он упадёт, то больше не встанет. С улицы слышны бои орудий и грохот падающих бомб. Андрей пытался выбраться из этого кошмара, но был зажат в тисках. Не видать ни Димы, ни знакомых парней: повсюду белые, как мел, лица. Страх и пот плотно смешались воедино. Именно этот запах Логанов прозвал смертельным. Здесь умрут. Точно кто-то умрёт! Он громко окликал теснящихся рядом, кричал, чтобы все немедленно остановились, но без толку. Очередной разряд пробил землю гулким ударом. Хилая постройка зашаталась. Пользуясь паникой и пробираясь через живой щит, Андрей выбежал на поле боя. Полчища немецких самолётов, бегущие от опасности люди, а вдалеке горящий зловещим багрянцем лес. Всё прямо, как бабка рассказывала. В груди сжималось от тяжести. Но он не мог отвести взгляда. Тёмное тучное небо, низко плывущие неприветливые облака... Кто-то оттащил его, и через несколько секунд в этом месте взорвалась бомба. Логанов приземлился на ягодицы, ошарашенно смотря в ту точку, где сейчас клубился дым. — Ты с ума сошёл?! Быстрее отсюда, в укрытие! Дима кричал ему почти на ухо, но он ничего не слышал. Его внимание захватили медленно едущие немецкие танки. Бомбы продолжали падать, неистово круша все вокруг. Рядом с ним оказалась чья-то оторванная конечность. Тогда он и очнулся. Попытался встать, но из-за негнущихся дрожащих ног напоминал скорее новорождённого оленёнка, который еще не научился ходить, потому и упал. Дима испарился, словно его не было тут. Логанов растерянно огляделся. Он был здесь совершенно один, на этом огромном минном поле среди кучи трупов. Не веря своим глазам и ушам, Андрей неспешно поднялся. Его трясло и тошнило. Как же так... Он и правда остался совсем один. Логанов не понимал, куда шёл. Ему хотелось только покоя. А впереди поднимались только клубы дыма. Кто-то крикнул по-немецки. Андреем завладела истерия. Он помчался вперёд, не обращая внимания ни на дым, ни на запах горелого мяса. Ему не хотелось думать о том, что внутри под ним что-то хрустело и хлюпало. «Мне показалось. Это неправда». Одна и та же мысль сотнями раз пролетала в его голове. Андрей тщетно старался концентрироваться на том, что ждёт его за другой стороной, где нет войны. Мать была права. Сюда только умирать едут. Долго Логанов не смог продержаться. Он споткнулся на чьей-то обмякшей ноге и упал прямо в котлован. Только спустя несколько секунд он осознал, что лежит над чьим-то телом. В ноздри пробился запах металла и паленого мяса. Его дрожащие пальцы держали чей-то влажный мундир. Казалось, все вокруг пропиталось кровью и несмываемой грязью. Ему хотелось очиститься, наконец принять душ. Но Андрей понимал, насколько это сейчас безумное желание. В ушах звенело от нескончаемых взрывов, в горле першило, сердце билось неравномерно, а сознание путалось от пережитого шока. Андрей хотел было встать, но заслышал немецкие голоса. Ничком упал прямо на холодеющий труп. Распластался так, чтобы он тоже напоминал мёртвого. Но грудь отчаянно вздымалась и опускалась. — Давай уже! Чего его тащить? Взял и сбросил. Рядом грузно приземлилось чье-то тело. Враги были близко, но Логанов не мог даже поднять на них взгляд. В тот момент он чувствовал себя полным трусом. Он старался не то, чтобы двигаться, даже дышать в тот момент. Казалось, что побудь они тут ещё минуту, и тут же раскроют, что он жив. Тогда уже без опасения совести расстреляют кучку лежащих внизу людей. — А проверять будем? Вдруг кто-то ласты не склеил? — Я к ним прикасаться даже не хочу. Валяй, если хочешь испачкать руки в крови стадного народа. Эта колкая фраза отрезвила солдата. Он решил не испытывать судьбу. Послышался звук удалявшихся шагов. Тошнило, пристал ком к горлу. Отвратительные запахи стояли в этой яме: пот, грязь, моча, кровь. Андрей чувствовал, как затекают конечности и начинают ныть. Но пока немцы были рядом, он только и мог, что лежать живым среди горы трупов. Под громкие возгласы врагов чьё-то очередное тело упало прямо рядом с Андреем. Он не вздрогнул. Но настолько запаниковал, что чуть себя не выдал. Ему хотелось домой... Под вечерние майские закаты, когда солнце опускается так низко, что цвета становятся сочно-алыми, под обыденные семейные разговоры ни о чем, под шум утренней улицы где-то на крытом рынке... Андрей с удовольствием бы променял всё это безумное отчаяние на привычную безмятежность. Не нужно войны... Не нужна она! Побег из реальности помогал ему отвлекаться от смердящих запахов и хруста костей. Помогало не обращать внимания на фашистов, галдевших где-то недалеко. Сверху было только серое и бездушное небо, обрамленное мириадами туч. Всё, что оно хотело сказать, было: «Ты совершенно один». Вечерело. Один раз он еле пошевелил ногой. От этого она разразилась тупой болью. — Сука... — шептал он. Трупы окоченели. Андрей решил осмотреть мёртвых. Первого он не знал, зато второй был из его роты. На его губах наблюдалась пена и высохшая струйка крови. Кожа побледнела, стала синеть. Правой руки и ноги не было, вместо них кровавыми ошметками крепились ткани и мышцы: скорее всего, оторвало взрывом. Опираясь на локти, чувствуя рядом с собой землю, Андрей стал понемногу двигаться. Неприятные ощущения словно молнией пронзали тело. Он падал на живот и не мог заново подняться. Хотелось проклинать все, что стояло на этом свете. Ещё пару часов назад он планировал прогуляться с Димой в лесу: поупражняться, побегать на скорость и, разводя руками перед небом, вкушать оранжевый закат. Но вместо этого планы судьбы поменяли свой ход: он лежал в земле, грязи и крови посреди смрада и гниения. Глаза слезились от едкого запаха, нос не ощущал свежего воздуха, а состояние желудка напоминало о себе периодическими приступами рвоты. Постепенно темнело. Логанов невидяще смотрел на тело, что лежало прямо перед ним. Сперва яркая красная кровь почернела, высохла и привлекла рой насекомых. Андрей по-прежнему не двигался. За это время к котловану спустили ещё несколько тел. Его не тронули, видимо, только по той причине, что он вымазался в крови. — Жечь когда будем? — спросил немец, бросая очередной труп, как мешок с картошкой. — Да вот, к ночи. Дизентерия нам не нужна, а от этих русских только её и можно получить. — Принято! Логанов не мог поверить. Он представлял себя в совершенно ином месте — мирном уголке. Веки закрывались, а тело просило о пощаде. Но он не мог спать. Если даст слабину, то точно не выживет. А стóит? Кто он? Чего хотел? Хотел войны, Родину защищать. А в итоге умрёт, как и большинство солдат в этом адском пепелище. Растерзанный взрывами, пулями или голодом. Нет смысла сражаться. Тем не менее, когда солнце полностью село, а вокруг начали зажигаться огни, Андрей понял, что настала пора собираться. Медленно пошевелил конечностями рук и ног. Боль не была столь нестерпимой; он уже свыкся. Медленно поднялся на четвереньки, чувствуя, как мутит желудок; бросил последний взгляд на тела товарищей, изъеденные плодами войны, и неуверенно встал. Завидев вдалеке мерцающие огни, стал выбираться из ямы. Тело не слушалось. Он безуспешно пытался поднять хотя бы левую ногу, но она настолько отекла за часы неподвижного лежания, что отказывалась двигаться. Казалось, что каждую секунду в неё впивались острые иглы. Его не волновало ничто, кроме собственного выживания. В такие жизненно-тяжёлые моменты человек становится настоящим зверем, который инстинктивно начинает себя защищать от любого внешнего воздействия. Андрей преодолел боль; в нём проснулся адреналин, который частично притупил её. Это позволило солдату бежать. Он не ведал, куда направлялся: пробирался сквозь танки, прятался от немецких солдат. Впереди возвышался тёмный густой лес: оттуда по-прежнему поднимался дым. Неважно, кто там живёт и кто из хищников опаснее: нет никого страшнее человека в этом мире. Ночью холодно: пробирало по телу крупной дрожью. Будучи мокрым, грязным, чувствуя, как до самых костей доходит жуткий спазм, Логанов всё же вышел на людей. И первым среди них он выцепил Диму. — Андрей, Боже! Как же ужасно ты выглядишь. Он не спорил: рухнул на колени и свесил голову. Ничего не хотелось говорить. В таких случаях оставалось только молчать. Если бы Йозеф спросил тогда, был ли Андрей таким же отважным и храбрым, как сейчас, то он бы сказал, что нет. Его таким сделала война.

* * *

Логанов проснулся от ночного кошмара. Гулко билось сердце, в горле пересохло. Он немедленно поднялся, чтобы выпить стакан воды. Что ему только что снилось? Почему вспомнился именно этот эпизод? Андрей никогда ранее не думал о том, что происходило в начале войны. Ему не было до этого дела. А сейчас, когда его положение стало столь щепетильным, видимо, начали вспоминаться его прошлые слабости. Как он мог просто ныть, а не собраться с силами и сделать, что может?! Хоть как-то спасти людей, что оказались в военном плену. С Димой и ещё несколькими солдатами они попросту сбежали и доложили обо всем главнокомандующему. Он тогда не высвободил страдавших, а пёкся только за свою задницу. За окном стояла глубокая ночь. Партизан подошёл к подоконнику и оперся на него руками. Если бы тогда он остался в Горьком и не стал вмешиваться в военный конфликт, гляди, отправили бы его не на фронт, а охранять куда-нибудь близлежащие территории. Это казалось ему куда более благополучным исходом, чем то, что он имел сейчас. Потерял верного друга, брата, целый отряд. Вступил в партизанскую группировку, встретил Артёма и Аксинью. Йозефа... Нет, никакого Йозефа! Медленно сжал пальцы в кулак, внимательно смотря на него. Сейчас того, что было раньше, уже не осталось. Из-за непростой ситуации в личной жизни он совсем забыл о семье, поэтому достал из вещмешка потрепанную бумагу, задержал взгляд на чернильной ручке и стал уверенно выводить буквы. Он много раз зачеркивал слова, переписывал целые предложения. В конце концов, готовое письмо было помещено в конверт и утром передано разведчику. Он так и не смог заснуть этой ночью. Все думал о произошедшем, пока Котов снова его не вызвал.

* * *

— Ваше прямое участие здесь не нужно. Единственное, что вам предстоит сделать, это явиться на встречу с Гюнтером Рихтенгденом. Потребуется собрать часть состава вашей роты и убедительно отыграть роль дезертиров. Товарищ Логанов, вы потомок фольксдойче. Я наслышан о вашем прекрасном владении немецким языком. Так используйте его во благо Родине. Непременно буду ждать новостей. Андрей кивнул. Несколько заразился воодушевлением подполковника, но оно тут же испарилось, как только партизан заметил Артёма. Они почти что столкнулись, но Логанов вовремя дипломатично отошёл в сторону. Винокуров лишь фыркнул и хлопнул дверью. Теперь их дружбе пришёл настоящий и неминуемый конец. Через несколько дней начали собираться. Все это время Андрей оставался в квартире, потому что не мог преодолеть себя, чтобы наконец выйти в люди. Он знал, что о нем шептались и пускали слухи, но ничего с этим не делал. Партизан мог позволить себе только ходить внутри четырёх стен и жаловаться на жизнь. Тем не менее пару вылазок он совершил. Отряд был в курсе начавшейся радиоигры. Но не весь; может, это и сыграло с ним злую шутку. — Не хочу я с ними видеться. Так бы и разодрал в клочья, — Демьянко плюнул через правое плечо. — Верно говоришь, — ответил Миша. Имя у этого фрица конечно не выговоришь. Гюнтер Рихте-шмельде... Как-то так его. Компания дружно рассмеялась. — Андрюх, расскажи анекдот про Гитлера. — Ну хорошо. Смотрит Гитлер на свой портрет, а тот на стене висит. Спрашивает: «Чем война кончится?» Портрет отвечает: «Мы местами поменяемся». «А как это?». «Меня снимут, а тебя повесят». Мужчины громко захохотали. — О, а я ещё один знаю. Заболел как-то Гитлер, и к нему врача вызвали. Он говорит ему: «Лечиться надо купанием». Гитлер спрашивает: «Каким образом?». А врач отвечает: «Надо окунуть больного два раза, а вынуть только один». Галдёж не угомонился. — Потише, мужики! — громко крикнули откуда-то справа. Миша поцокал. — Давайте лучше не о немчурах говорить, а про быт наш партизанский. — И что ты хочешь услышать? — спросил Демьянко. — Как вы день свой проводите, товарищи. Все крепко задумались. — Ну-с, я спросил, тогда я же и начну. В девять утра ме-е-едленно и долго просыпаюсь... Андрей хлопнул себя по лбу. —... пот-о-м иду на вкуснейший завтрак от кухарки Тоньки. Сами знаете, что она из ничего может сделать просто потрясающие лакомства. Дальше я иду упражняться. Это все из-за Андрея. Заставлял нас раньше, а теперь и сами жить не можем без нагрузки... — он на мгновение замолчал. — Потом я на охоту с Федькой в один день, в другой — на разведку иду. Только женщины не хватает рядом. Взгляд у меня отличный от Сеньки, а к нему больше тянутся. — Боже, кто-кто, а он все о бабах! Достал! — недовольно заворчал Фёдор. — А если в разведке подрываешь пути, тоже время на тренировку есть? Ты уж как-нибудь разграничивай круг деятельности, а то такое чувство, точно мы малину едим, да в самогоне купаемся. — Мой день, — кашлянул Олег, — начинается далеко вне лагеря. Мы с товарищами по утрам наблюдаем за свежей росою, за тем, как птицы поют. Потом встаём на патруль, прочёсываем территорию. Обычно мы никого из чужаков не видим. Но я помню один случай, когда мы приняли вой ветра за надвигающуюся армию. Тогда что-то выпили чутка и понеслось... Ветер поднялся, дождь крапал, а мы все осматривались по сторонам, думая, что всё — хана! — Сдаётся мне, тебе ни грамма в рот брать нельзя. Да и кто на рабочем месте бухает?! — озлобился Демьянко. — Да мы так, по случаю праздника, — вяло отмахивался Олег. — Всё же сейчас хорошо. — А могло закончиться крайне плохо, — вставил Андрей, поджав губы. — Вы поставили под опасность целый отряд, товарищи. Нельзя так делать. В воздухе повисла неловкая тишина. — Олеж, а что там ещё интересного в патруле? — рассеял кто-то напряжение. — А я сейчас расскажу... Андрей краем уха слушал то, о чём они говорили. Ему в целом не было дела до того, кто что делал и как жил. Он о своих ошибках думал. И считал, что сильно накосячил во всем. Не давалась ему спокойная нормальная жизнь. А заниматься самобичеванием тоже дело пустое. Тем не менее он не мог сосредоточиться хоть на чем-то, кроме ситуации с Артёмом. Йозеф не так сильно волновал его мысли; к нему он хотел вернуться позднее. — А что вы, парни, о рейде думаете? Не нравится мне это сотрудничество. Демьянко тут же согласился и распластался по земле. Закинул руки за голову, стал что-то мычать. — Верно говоришь, брат. Даже с предателями Родины стоять тошно, но не так, как с Абвером. Сидят себе там в верхушке и думают: «Здорово мы их облапошили». А вот и нет! Загрыз бы до смерти и костями бы не побрезговал. Таким, сука, мразям, только одна судьба — нашей земле удобрением стать. Компания поддержала говорившего. — Ну и когда мы начнём? — Несколько дней осталось, — ответил Андрей. — Дальше на лошадей, и бегом. — А чё не на полуторке? — Заподозрят, что мы выезжали через населённые пункты, а значит, кто-то да увидел из местных, пожалуется в случае подозрений со стороны командования немецкого. Следы от грузовиков куда заметнее выглядят, чем примятая трава от копыт лошадей. — И то верно, — согласился Мишка, садясь в позу лотоса. — И что нам делать-то надобно будет? — Играть уготованные роли. Натаскаем вас за эти пару дней. На том и порешили. Вскоре от Котова были направлены циркуляры и инструкции, по которым Андрей занимался с партизанами. Взяли немного человек, в числе которых был и Артём. Что он тут забыл, Андрей не ведал. Сталкиваться не хотел, тем более, что Винокуров ничего ему не простил и прощать явно не собирался. Пока они отрабатывали речь, грузный партизан сидел на лавке и исподлобья глядел на Андрея. Потом уже перестал скрываться — начал конкретно пялиться. Логанов буквально ощущал этот острый взгляд в спину, но ничего не делал, хотя предательский холодок все же проходил по телу. С партизанами он вёл себя как обычно, но при любом удобном случае разглядывал Андрея. Тот уже начал думать, что Винокуров собирается его прикончить. В любом случае, просто так он не сдастся!

* * *

Йозеф вытер потный лоб. Выращенный в тепличных условиях, никогда ранее не выполнявший хозяйских работ, он на своей шкуре познал всю тяжесть сельской жизни. Появилось уважение и к садовнику, стригшему кусты роз Кордеса, и к дворнику, метущему мощёные дорожки, и к прачке, что стирала вещи у речки и вывешивала белые полотна на прищепках. Все эти люди делали неимоверно трудные дела и всегда справлялись со своей задачей. Этингер впервые убирал за скотиной. Конечно же, ему больше по душе было бегать за курицами и искать в гнездах яйца. Доить худощавых коз и коров ему тоже нравилось. А вот убирать за ними навоз и отправлять для удобрения почв — дело уже не такое приятное. Тем не менее свыкся. Зоя Тарасовна всё же вывела его в люди. Но стыдно ей стало за укрывательство, вот и решила признаться обо всем старосте. Утром весеннего четверга, когда уже сошёл снег, а природа начала цвести и благоухать, Йозеф был разбужен тормошащей рукою хозяйки. — Что баклуши бьёшь? Вставай давай, будем знакомиться с жителями. Как только Йозеф услышал об этом, захотелось сжаться в комок и провалиться глубоко в эту скрипучую металлическую кровать. — Хорошо, — сказал он по-русски и попросил Зою Тарасовну выйти. Та размяла руки и отправилась к печке, напутствуя, чтобы долго не задерживался. Сердце забилось быстрее, а в животе появилась неприятная тяжесть. Он ничего не ел, но уже хотел вывернуть желудок наизнанку. Предстоящая встреча с местными настолько его пугала, что не хотелось даже двигаться. Но усилием воли он все же преодолел это неприятное чувство и начал медленно вставать. Сперва пальцы ног коснулись холодного деревянного покрытия, затем уже и целая ступня. «Не хочу... подниматься...», — жаловался Йозеф. Да они его в клочья раздерут! Он не выберется оттуда живым: хозяйка ведёт его на медленную, но верную смерть. Рефлекторно сглотнул, хотя слюны во рту не было. Со стороны жилых помещений доносился манящий аромат выпечки. — Как... Знакомиться? — спросил он первым делом, когда заспанный прошёл в комнату и сел за обеденный стол. Зоя Тарасовна хлопотала у печи и вытаскивала пироги. Йозеф их ещё никогда не пробовал. Эти месяца выдались голодными. — Откуда? — спросил он, намекая на наличие продуктов. — Из запасов моиха. Давно я не делала пироги. С тех пор, как сыновей забрали на фронт. Она часто говорила о своей семье. Йозеф не мог слушать её в такие моменты. Для вида кивал, что-то спрашивал, если понимал, но разумом находился в другом месте. Он считал, что не должен тут быть. Пару раз он говорил, что уйдёт, так как не может больше оставаться: обстановка давила на него. Но Зоя Тарасовна каждый раз уговаривала его остаться, ведь без его помощи её хозяйство просто погибнет, да и сыновья не дождутся мести. Он не мог допустить голода или разрухи в её владении, поэтому продолжал помогать, чувствуя, как на душе становится все хуже из-за надвигающегося переломного момента. И вот, в конце концов, этот день настал. Он поел, хотя не чувствовал аппетита, и начал собираться. В имении хозяйки для него нашлась одежда её сыновей. На нем она висела лохмотьями, но чем богаты, тем и рады. Этингер кинул беглый взгляд на пистолет и сначала даже захотел его взять, спрятав в одежде, но решил, что это плохой и неблагодарный поступок за кров и еду, что предоставила Зоя Тарасовна. Решил собраться налегке. Они направились к деревенскому старосте. Йозеф еле плёлся, опустив голову. Он не мог смотреть прямо в глаза своей судьбе, хотел спрятаться. Когда ноги начали подниматься по скрипучим ступеням, он решил наконец собраться с силами. Открылась дверь; Йозеф оказался в протопленном помещении, где горели только коптящие свечи. — Зоя Тарасовна? — казалось, удивился мужчина. Женщина уверенно сделала шаг вперёд. — Судьбу надо решать, Евгений Петрович. — Чью же? — спросил он недоумевающе. — Евошнюю. Хозяйка указала на Йозефа. Тот стоял, как истукан. Староста задал закономерный вопрос: — Это кто? — Сейчас я расскажу, только не волнуйтесь. Некоторые обороты речи Этингер понимал, но какие-то не мог. Лицо старосты менялось с каждой новой развилкой. Сначала он был безмятежен, точно удав, потом начал хмуриться, напрягаться. В конце рассказа он стал уже кричать и требовать немедленно отправить немца восвояси, пока местные его не убили. — Растерзать, скормить собакам! Повесить, расстрелять! Это всё, что нужно делать с немцами, Зойка! Кого ты к нам притащила, подумала? Мужчина поднялся. Йозеф осмотрел его: небольшая сутулость, вялость и гипсовое лицо, на голове приметный убор. Он подошёл к Йозефу и отвесил оплеуху. Немец не сдвинулся с места. — Если ты так уверена, что он хороший, то давай в этом убедимся. Если он сейчас хоть что-то мне сделает, отправится на тот свет. Пугливость отразилась на её лице: она стала бледной, как смерть. Тем не менее, она не попыталась остановить старосту. Йозеф получил второй удар рукой, за ним последовал третий. Никакой реакции не последовало, только кожу жгло. — Созывай Совет, Зойка. Будем решать, что с немцем станется. Она выбежала. Мужчина остался наедине с Этингером. — Скотина ты фашистская. Запудрил бабе мозги, прекрасно понимая, какие же они глупые и доверчивые. Перед ними пальчиком покрути, и они скакать за тобой будут. Из-под рукава старосты показался ножик. Мужчина прикоснулся лезвием к щеке Йозефа, чуть надавив. Алая кровь струйкой начала спускаться по его лицу. А он неподвижно, словно забитое в угол животное, смотрел на старосту. — Чувствуешь боль? Это за пролитую кровь наших солдат, мерзкая сука. Он вытолкал его на улицу и захлопнул дверь. Продрогший и озябший, он остался ждать на улице, пока капли крови падали на деревянные уступы.

* * *

Совет состоялся в этот же день. Как только Зоя Тарасовна увидела рану, она тут же захотела приложить тряпку, но Йозеф демонстративно отошёл. Пусть она останется. Женщина насупила брови: этот жест ей не понравился. Затем, через несколько часов, они оказались в том же месте, куда его в первый раз привела хозяйка. Там на стульях расположились местные жители, а среди них в самом центре — староста. Кто-то недобро сверкнул улыбкой. — Садись, — прошептала она, и немец сел на стул. Теперь он был в центре их внимания. Местные жители о чем-то перешептывались; староста изучал что-то в книге, нацепив очки на нос. — Вы же понимаете, Зой Тарасовна, что вы убийцу покрывали? — Понимаю. И принимаю тяжесть преступления, которое совершила. Опять... Опять кто-то за него впрягается! Сколько можно?! — Нет! — выкрикнул он. — Я буду отвечать с-сам. Кто-то из Совета брезгливо произнёс: — Как вы могли, Зоя! У вас сыновья на фронте, а вы немца в дом приютили... Я бы все понял, если бы русского бедного партизана устроили б у себя в хате. А фашиста, фрица... Нет у меня ума таково понимать. Вклинился и Евгений Петрович: — Вы надеялись на нашу милость? Никогда в жизни. Сдадим вас Красной армии, расстреляют за измену Родине. Йозеф воскликнул: — Это я. Не надо её. — До тебя мы, немчура, ещё доберёмся. А пока у нас дело к Зое Тарасовне. Йозеф раздувал ноздри от негодования. Она и правда надеялась на милость старейшин! Неужто не знала, насколько опасно его прикрывать? Стыдно стало?! Выгони уж, сама убей, зачем страдать из-за него! — Я помню вашего отца, Тараса Прохоровича. Он был великим человеком: застал кровавые времена нищеты и голода, участвовал в первой мировой войне, разжигал революцию, воевал против Белых. Погиб, как честный советский гражданин. А что с вами-то сталось? Хотите запятнать честь своего отца и сыновей? Зоя Тарасовна вышла вперёд. — По какой причине, люди добрые, я всё это делаю? Уговор у нас с ним: сыновья мои убьют его. Отомстят за пролитую кровь людей русских. В разговор впервые вмешалась женщина, что до этого времени тихо сидела в уголке. — Зоя, у мене тоже есть сыновья. И они также на фронте воюют. Но не смогу я принять в дом врага. Это предательство высшей степени. — Я ведь к вам за помощью пришла, потому что мне стыдно стало. Не могу я такое больше проворачивать. Хотела, шоб увидели вы, что мы можем использовать рабочую силу, что он предлагает, — умоляла Зоя Тарасовна. — Шо вы хотите сейчас со мною сделать? Я вся во власти закона. — По хорошему: устроим немчуре самосуд. Вздёрнем его на ветви ивы, что стоит у въезда в деревню. Заодно покажем всем врагам, что не стоит с нами устраивать ссоры. Зоя Тарасовна совсем опустила руки. — Неужели нет другого выхода? — А что вы предлагаете? — спросил Евгений Петрович. — Отпустить иво, а самим сделать, шо хатите со мной. Я совершила ошибку на старости лет. Сына напомнил мне, вот и захотела мшения. Люди начали совещаться между собой. Йозеф совершенно не понимал, о чем ведётся речь. Но они точно не захотели помочь Зое Тарасовне. «Вот же дерьмо. Я так и знал, что не стоило сюда соваться. Теперь она в опасности. И снова виноват я. Не нужно было ни к кому приходить. Зачем Андрей вообще заварил эту кашу? И зачем я тут остался?». Спустя несколько долгих минут староста наконец прокашлялся и заявил: — Мы готовы озвучить наш вердикт предательнице Родины и фашисту-немчуре.