Партизанская тайна

Эта жизнь стала его обыденностью. Каждое утро, просыпаясь, он замечал синяки на искалеченном теле. И каждое осознание, приходившее, как гром среди ясного неба, всё больше заставляло его исполняться ненавистью к своей физической оболочке. Что-то действительно кошмарное происходило по ночам. Он не мог вспомнить хоть один эпизод, но знал, что потом было мучительно больно. Подозрения в преступлении падали только на господина Шнайдера. Происходящее совершенно неправедно! Кому и зачем это нужно? Что дурного он сделал этому несчастному миру? Тело ломило от каждого прикосновения, кишку разрывало от боли, а перед глазами ядовитым воспоминанием стояла сцена из ванной комнаты. Ещё ни разу не получилось бодрствовать ночью; что-то происходило против его воли. Как же это невыносимо. Некому рассказать, потому что не поверят. Отправят в психиатрическую лечебницу, закроют на металлические засовы и подвергнут опытам. Коллеги отца часто повторяли эти слухи, когда приезжали с новостями. В столовой Йозеф старался не есть, отодвигал от себя любые подносы; в конце концов похудел. Вскоре уже не мог без дрожи в пальцах держать автомат. Подозрительность ко всем росла в нём параллельно со стыдом к себе и ненавистью к человеку, который с ним это совершал. Каждый раз усиленно натирал мочалкой отметины, чтобы на них появились новые, перекрывающие старые; терпел боль, что себе приносил. Он никогда не мог подумать, что будет столь беспомощен в своём горе. И это понимание приносило ему неимоверные муки. Куда горше было осознавать, что равнодушных оказалось намного больше. Господин Рихтер, который подмечал синяки на кистях и локтях, фрау Беккен в медицинском пункте, ставившая прививки. Глаза в пол, разговоры о пустом. Это повергло Йозефа в такое уныние, что он стал через силу посещать занятия. Утром обычно скручивался от голода, повторяя себе, что всё происходящее с ним из-за еды: туда наверняка что-то подмешивали. Чтобы предотвратить ночные похищения, нужно только не есть. И каждый раз срывался. Было так голодно, противно и одиноко, что он давился тем, что ему давали, плакал, молился, лишь бы продержаться еще один день. Встав в очередной раз перед зеркалом, Йозеф ужаснулся своей отвратительности. От привлекательного спортивного тела остались разве что худоба и виднеющиеся рёбра. Он не мог смотреть на себя. Ему казалось, что это всё не его, из «его» только этот разум, а все остальное — просто оболочка. Но не его. Совсем не его. Он не был таким, не должен быть. Этингер отказывался признаваться в том, что с ним что-то происходило. Хотелось по-прежнему верить, будто всё в порядке, как и было раньше, где главной проблемой выступала лишь неблагодарная семья. Но когда дело касалось его самого, то всё в корне менялось. Теперь он имел значение и должен был с собой что-то делать. «Ты виноват», «Не ешь», — как мантра повторялось каждое утро, когда он, разбитый, вставал и медленно брел в туалетную комнату. Он запомнил эти жёлтые плиточные стены наизусть. Как и пожелтевший унитаз, на который часто опирался при рвоте. Йозеф постоянно ждал подножки от юнгманов, ведь кто-то точно имел ко всему этому отношение. Этингер желал быть чистым перед первым партнёром. Однако больше не сможет быть хоть с кем-то, потому что каждый раз будет вспоминать о происходящем, как о настоящем ночном кошмаре. Альфред видел изменения в Йозефе. От становления нервозности вплоть до паранойи. — Мне что-то подложили, я уверен! Прошу, давай поменяемся порциями. Юнгман поднимал брови и не понимал, в чем крылась его проблема. — С тобой всё хорошо? Этингер забывал, как дышать. — Да, я просто пошутил. Помощи он больше не просил. Часто тщетно прятался в укромных местах. Кто-то знал даже о тайной комнате, которую он отыскал с товарищами. Медленно стал обдумывать своё положение. Может быть, кто-то из друзей подсоблял преступника? Если так подумать, то это мог быть только Томас. В ту ночь он подозрительно себя вёл. Как-то обойдясь без воды целый день, Йозеф обнаружил, что смог проснуться ночью. — Я сошел с ума, — смеялся он, стоя у раковины. — Вдруг мне всё это приснилось? Нет же. Я не сумасшедший, правда? Мысль о безумии вызывала животный страх; немец боялся довериться самому себе. Воду пил из крана ванной комнаты, а обедал в столовой. Казалось, жить стало чуть легче, но ровно до одного случая.

* * *

Преподаватели не замечали в нём перемен. Йозеф старался держать себя на высокой планке, чтобы не мараться своими чудовищными мыслями. Когда стрелял по мишеням, представлял образ человека, приходившего к нему. Когда дрался с соперником, обдумывал, что же он сделает преступнику. При своей худобе он неплохо справлялся с боевыми искусствами, но это было единственным его достижением. Все остальные были крепче — опаснее. Порой ему казалось, что они смотрели на него с целью отравить. Каждому нужна выгода от этого садизма. Йозеф не мог попросту разбрасываться своим доверием. Этингер отдалился от компании. А юнгманы даже не имели понятия, что с ним случилось. Постепенно он превратился в параноика, и любой, кто его знал, это прекрасно видел. Он стал зависим от яда. Когда хотя бы пару дней не пил отраву, то чувствовал себя настолько плохо, что не хотелось жить. При питье странное чувство лёгкой эйфории возвращалось. Круг окончательно замкнулся. В голове плелась несуразица. Йозеф винил себя за то, что не мог никому доверять. Даже себе, ведь зрение и слух его обманывали. По этой причине он, вероятно, попал в настоящую беду. Что произошло в ту ночь, когда он впервые попробовал алкоголь? Могло ли это точно быть виски, вином? Вдруг уже тогда всё было предопределено? Никто не мог знать его лучше, чем господин Шнайдер. Кто, как не он, сотворил с ним нечто настолько несуразное и жестокое, чтобы называть это слово вслух? В ту ночь Йозеф решился проверить свою догадку. Если преступник по-прежнему отравлял воду, то он и думать не мог, что юнгман раскусил его. Оставалось только ждать. И ждал он долго. Однажды ночью в коридоре послышались чьи-то шаги. Этингер сжался в комок от страха, объявшего его. Сейчас этот кто-то обязательно зайдёт и совершит надругательство. Он не смотрел на дверь, на перемещавшиеся тени. Только сердце могло быстро биться, и больше ничего. До ужаса холодно. Дверь тихонько отворилась. Йозеф намеренно повернулся к выходу спиной, чтобы точно никого не заметить. Так долго ждал этого момента, чтобы поймать преступника, но так и не смог в нужный момент уличить его в злодеянии. Этингер притворился спящим, ощущая, как дрожь накрыла его тело. Альфред здесь? Он надеялся, что тот спит некрепко, чтобы можно было его разбудить. Иначе преступник просто закроет ему рот или заставит дышать чем-то опасным, что помутит сознание. Тише воды ниже травы — видимо, это то, что спасёт его от неминуемой гибели. Так он хотя бы сможет узнать ответы. С содроганием осознал, что шептался не один человек. Их было определённо двое. Один медленно подошёл, откинул одеяло, взялся за ноги. Второму предстояла задача сложнее: ухватить юнгмана за руки, что он осуществил без особых усилий. Йозеф молчал, надеясь, что действительно был похож на спящего. Вскоре он понял, что оказался в комнате рядом. Этингер хотел вопить от злости и досады, что вспышками проскакивали в его голове. Тогда же он открыл глаза. И перед собой он увидел Альфреда. Внезапность встречи парализовала не только Йозефа, но и его товарища, отчего он попятился назад, к окну. Этингер молчал, не в силах произнести ни слова. Обернулся ко второму, Миллеру. Тот тоже стоял с открытым ртом. Его внимание было целиком и полностью приковано к Альфреду. Йозеф не стал ни в чем разбираться. Ударил приятеля в живот, не метя ни в какое определённое место и сбежал, попутно вспоминая все эпизоды, возникавшие в его памяти. Этого не может быть! Всё лишь фальшь. Ему кажется. Кажется же? Только паника руководствовала им в ту злополучную ночь. Этингер бежал куда глаза глядят, не разбирая ни единого прохода. Преодолев несколько лестничных пролетов, он почувствовал, как Альфред крепко ухватился за его предплечье. С силой Йозеф освободил руку и, хватаясь за его одежду в ответ, дёрнул на себя. Рот не смог удержать равновесие, поэтому упал с лестницы. Повсюду властвовала ночь, сжимала, тянула когти к нему, а он безуспешно пытался от неё сбежать. Йозеф, не зная, что ему дальше делать, быстро вернулся в свою комнату и приставил тумбу к двери. Включил лампу и начал скидывать на пол все то, что принадлежало Альфреду. — Хоть что-то должно быть, хоть что-то! — шептал он сам себе в бреду. В голове покоилась только одна-единственная мысль: «Сбежать отсюда». Поиск среди вещей юнгмана не принёс результата. То, что он упал с лестницы, было сейчас, по крайней мере, лучшим утешением. Пусть бегут в медицинский пункт и тратят на него время, а Этингеру здесь больше не место. Он готов вернуться даже к отцу и вечным капризам фрау Йенсен. Здесь стало слишком опасно. И тогда в дверь постучались. Йозеф застыл, держа вещь бывшего приятеля в руках. Зрачки расширились, кровь прилила к голове. — Йозеф, давай поговорим, — послышался за дверью голос господина Шнайдера. — Убирайтесь вон! Этингер не скупился на оскорбления. Он был готов придушить мерзавца даже этой рубашкой, если он осмелится зайти. Никого видеть сейчас Йозеф точно не собирался и был готов провести в этом замкнутом пространстве хоть целую вечность. Юнгман не мог похвастаться телосложением Альфреда или физической силой Миллера. Но он был ловче, чем они, быстрее. Он обязательно покинет это опостылевшее место. Голосов за дверью больше не слышалось. Йозеф разбил стеклянную бутылку Альфреда и подобрал осколки. Это единственное средство самозащиты; больше у него, кроме рук, ничего нет. Через несколько часов он все же заснул.

* * *

В то утро ученики вряд ли могли видеть зрелище кошмарнее. Дверь медленно открылась и оттуда вышел Йозеф. В двух руках он держал осколки от разбитого стекла и направлял их на каждого, кто смел хотя бы приблизиться к нему. В его глазах бушевало отчаянное желание жить. Ради него он был готов даже убивать. По пальцам медленно стекала кровь, густая и алая. Она оставляла мелкие капли вслед за удаляющимся Йозефом. Он себя не контролировал. — Срочно, врача! Этингер сразу же обернулся на источник звука и быстро сбежал по лестнице, пытаясь ото всех скрыться. Те любопытные, что заглянули в комнату, заметили только вещи, устилающие собой деревянное покрытие, отодвинутую мебель и лужицу крови, которая осталась на кровати. Осколки были аккуратно сложены в углу. Юнгманы были поражены увиденным. В это же время Йозеф спустился на первый этаж, направляясь к злополучному подвалу, в котором, как он предполагал, мог находиться Шнайдер. На его пути попались офицеры, которые сперва остолбенели от неожиданного появления юнгмана. Только затем они пустились в погоню, требуя, чтобы Этингер остановился, иначе они применят к нему физическую силу. Посреди коридора он развернулся к ним. — Я желаю осмотреть подвал. Если вы так хотите, чтобы я прошёл с вами, то давайте сначала осмотрим его. Не было мольбы в его глазах. Только пустота в душе и едкое чувство паники. Офицеры неуверенно переглянулись между собой и сразу же набросились на Йозефа, скручивая ему руки. Осколки с громким лязгом упали на пол. — Отпустите, я хочу знать, что там! Альфред, Миллер, открывайте! — кричал он до хрипа в голосе. Слезы застилали его глаза, хотелось разорвать всех вокруг, чтобы не ощущать, как душит обида в горле. Он был крепко стиснут офицерами и не мог пошевелиться. Они заблокировали ему все пути отхода. Тогда один товарищ попросил второго всё же разобраться с этой железной тёмной дверью и посмотреть, врал ли юнгман. Йозеф умолял их отпустить его туда, чтобы он своими силами разобрался с предателями, но они не собирались его отпускать. Начали собираться зеваки, что прибежали с этажа, на котором жил Йозеф. — Что вы смотрите?! Все это герр Шнайдер устроил. Я ненавижу его. Ненавижу! Возгласы Йозефа заглушили, прижав голову к полу. Он больше не мог сопротивляться и стал медленно успокаиваться, постепенно приходя в себя. — Господин Майер, там пусто. Что прикажете делать? — Вызывай санитаров, у этого с головой не порядок. Этингер ничего не ответил. Если его увезут, будет намного лучше, чем если он останется вместе с теми, кто принял участие во всем том ужасе, что над ним систематически совершался. Никому нельзя об этом рассказывать.

* * *

Он сидел в медицинском пункте. Фрау Беккен перевязывала ему руки. От каждого прикосновения к ране он до боли кусал губы и втягивал воздух. Она его остерегалась: при любом движении юнгмана вздрагивала, точно он был готов сиюминутно ударить. Теперь именно в нём видели опасность. За дверью стояло несколько фигур: среди них значился директор и только потом господин Шнайдер. Йозеф не знал, как смотреть ему в глаза. Казалось, что в этот момент его поглотит чувство безмерной ненависти и он самолично придушит его. Йозеф всё помнил. И их первый разговор, и его угрозы, и его надругательства. Он больше не хотел оставаться с ним наедине. — Кто за дверью, знаете? Этого человека… — Когда я закончу, тогда и свидишься с ним, — перебила санитарка. Ей было не до разговоров. Йозеф позволил своим рукам быть обработанными и перевязанными. Саднило и болело. В тот момент ему больше всего хотелось, чтобы эта процедура никогда не заканчивалась. Потому что за дверью виднелись ноги. Ноги человека, который… Этингер не выдержал и потерял сознание прямо в кабинете. Открыв глаза по пробуждении, первым делом осмотрелся в незнакомом месте. Чей-то кабинет. Йозеф лежал на тканевом диванчике, укрытый пледом с витиеватыми узорами. Немец медленно откинул ткань и плавно поставил ноги на пол, привыкая к ощущениям. Предчувствие, что скоро кто-то должен прийти, немедленно заставило его подняться и открыть дверь. Но безуспешно. Она оказалась заперта. — Что же делать, — паниковал он, бегая взглядом по комнате. На окнах решетки: не открыть, а значит — не выбраться. Тяжёлые предметы, которыми можно было воспользоваться, отсутствовали. Видимо, ему придется столкнуться лицом к лицу со Шнайдером. Он не сомневался, что это преподаватель, ведь кто ещё стал бы такое проворачивать? К своему сожалению, он знал его характер и слабые стороны как никто другой. Когда начало смеркаться, Шнайдер вернулся. Отпер дверь ключом, медленно зашёл. Перед собой он заметил баррикаду из поломанной мебели, разорванных книг и предметов обихода. Йозеф стоял у больших округлых окон, держа перед собой мелкий перочинный ножик, поспешно найденный в ящике стола. — Йозеф, ты совсем неуправляемый. Тошнота подступила к горлу. — Проваливайте! Господин Шнайдер вымученно выдохнул. — Сколько раз до этого я просил называть меня Франциском? Мы не в тех отношениях, где приемлемо обращение «ученик» — «учитель». Думаю, Йозеф, ты и сам это прекрасно осознаешь. — Вы… Вы… — казалось, слов от растущей злобы не хватало, чтобы выразить всё негодование. — Обесчестили меня! Как я могу после этого жить? Мужчина рассмеялся. — В обеспеченных семьях юношей часто растят по особой модели воспитания. При ней им нельзя увлекаться алкоголем, сигаретами. Они обязаны быть вежливыми, доброжелательными. Покладистыми, когда предоставляется такая возможность. Вы непокладистый, дикий. Я всегда ценил эту юношескую дерзость к старшим. Этингер бросал на него вызывающие взгляды, но продолжал держать язык за зубами. Ему нечего было ответить. Им обоим не о чем было говорить. — Интересно, что с тобой будет дальше? — Шнайдер выдержал паузу, чтобы услышать ответ юнгмана, которого так и не последовало. — Тебя собираются закрыть в психиатрической лечебнице. Пока что эта ситуация не вышла за пределы пансионата. Но если об этом прознают в самом NAPOLA, тебе уже точно несдобровать. Хочешь стать безнадёжно больным, будучи совершенно здоровым? Хочешь пить горсть успокоительных препаратов, которые буду угнетать твою здоровую нервную систему? Собираешься ли ты стать бременем для общества, инвалидом, за которым никто никогда не будет осуществлять должный уход? Йозеф по-прежнему молчал. Он опустил руку, в которой лежал нож. — Давай на днях выберемся в одну из таких лечебниц. Я лично покажу, что такое — ждать неминуемой смерти. Этингеру показалось, что они закончили. Но его бдительность спала. Все это время Шнайдер подходил к нему, пока в один момент не оказался настолько близко, что набросился на него. Йозеф отлетел к стене, оказавшись зажатым между окнами. Соорудив баррикаду, он сам загнал себя в ловушку. Теперь перед ним представал кровожадный хищник. Франциск приблизился к его губам. — Сдохни, — плакал он. Йозеф пытался выбраться, избежать контакта глаз. И снова оказался здесь, как с самого начала загнанный в клетку зверь. Сильные руки сжали его шею. Этингер в тот же момент почувствовал, как ему не хватает воздуха в груди. Спустя мгновение руки Шнайдера его отпустили. Не успев опомниться, Йозеф был брошен на диван. Его живот придавило колено Шнайдера. Он быстро начал расстегивать ширинку и спускать брюки. — Я обещал, что сломаю тебя, Йозеф Этингер. Три года хранил это обещание. Йозеф был в прострации. Едва восстановив дыхание после попытки удушья, он снова стал разменной монетой для игр Шнайдера. Если бы кто-то постучал, кто-то отвлек, как в прошлый раз… Тогда бы он выбрался. Вырываться было бесполезно. Шнайдер вошёл. Искры боли отразилось на всем его теле: дрогнули даже кончики пальцев ног. Когда он был во сне, это невыносимое ощущение значительно притуплялось. Теперь, когда он испытывал все наяву, стало нестерпимо. Инстинктивно пошли слезы, но он молчал, стараясь не провоцировать Шнайдера на проявление большей инициативы. Ему было больно. Настолько, что хотелось выть от осознания ситуации. Больно было физически. В тот момент он действительно мечтал умереть. Шла кровь. Он помнил, как кричал. И как ему зажимали рот, вдавливая в углы дивана. Он почти падал в обморок. Иногда сознание прояснялось, и перед собой он видел довольное мужское лицо. Йозеф не мог ничего сделать. Когда поднимал руку в безвольных попытках ударить противника, её крепко прижимали обратно. Запах крови сводил с ума. Тошнило. Он ненавидел эти вялотекущие минуты, казавшиеся бесконечностью. Неужели Шнайдер не замечал, как ему было плохо? Это стоило минутного удовлетворения? Когда всё закончилось, мужчина ничего не выдал. Разве что оделся, поднялся и пошёл прочь. Йозеф из-под полуприкрытых глаз, раздетый, лежал на том месте, где над ним надругались. Он ничего не чувствовал, ведь разум его находился вне места преступления. Рука его безвольно свисала вниз, в глазах стояли слезы. Тело билось в слабых конвульсиях, ноги дрожали. Он понимал, что над ним не только надругались, но и оставили свой след, судя по белой сперме, что он обнаружил на своих пальцах. Рвота подступила к горлу. Пришлось опорожнить желудок. Прикусил язык до металлического привкуса. Внутри покоилось опустошение. Хотелось спать.

* * *

Как и обещал, Шнайдер взял его с собой в поездку в местную психиатрическую лечебницу. Всю ночь Йозеф провел, почти не смыкая глаз. Немец часто стоял перед зеркалом. Когда он только поднимал голову, хотелось тут же опустить её обратно. Он не имел права жалеть себя, как и смотреть на своё отражение, ведь он позволил этому случиться. Недалеко от кабинета Шнайдера располагалась предоставленная ему ванная комната. Там Этингер и провел всю оставшуюся ночь, пытаясь смыть с себя чужую грязь. Лежал в ванной одетым, поворачивал голову к решетчатому окну, рассматривал кафельную плитку. Тело чесалось, а кожу хотелось содрать заживо. Разум ничего не чувствовал, был выпотрошен жестоким событием. Переночевал в кабинете, затравленно забившись в угол. Пледом накрыл холодеющие конечности, а сам забылся в беспокойных кошмарах.

* * *

Наутро вернулся Шнайдер. — Кажется, придётся убраться самому, ведь ты не соизволил, — его слова как холодная вода ранней зарёй. — Заткнись, — прохрипел Этингер. Он мгновенно поднялся, направляясь через хаос, созданный им, подальше от Шнайдера. Мужчина внимательно наблюдал за его действиями, растягивая губы в кривой ухмылке. Руки его были сложены на груди, появились складки на выглаженной форме. — Разве я сделал что-то плохое, Йозеф? Ты ведь и сам в глубине души понимаешь, что заслужил всё это. Этингер отвернулся к окну; от ярости стиснул челюсть. — Я живу только ради того, чтобы вас убить! — голос неосознанно дрожал. — Если ты так осмелел, то дерзай, юнец. Впрочем, не понимаю, чем я мог заслужить твоей злости. Нам было хорошо, и это, пожалуй, важнее любых слов. — Мне жить после этого не хочется. Я вас ненавижу! — крикнул он. Слабак. Снова не сдержался в эмоциях. Шнайдер, остановившись в дверях, лишь произнес: — Успокаивайся, Йозеф. Через пять минут жду в машине. Ушёл. А Йозеф всё вытирал льющиеся слезы бессилия. Ему было мерзко от всего происходящего. Еще более мерзко ему было от самого себя.

* * *

Они подъезжали к зданию, стоявшему на возвышении. Он теребил рукава чёрной элегантной формы и прикусывал изнутри щеки. Слева за рулём находился господин Шнайдер. За это время они не произнесли друг другу ни слова. Йозеф в который раз отмечал, что им никогда не найти общих тем для разговора. Более того, в нём обострилось скверное и гадкое чувство, когда они подъехали ближе. Видимо, Шнайдер бывал здесь не раз. Они прошли мимо охранного пункта и направились прямиком к хмурой санитарке. Она едва подняла на них взгляд, затем отвела в сторону, что-то переключила на телефоне. — Маргарет, чудесного утра. — Смеётесь, Шнайдер? Здесь с таким пожеланием даже психи на вас посмотрят с сочувствием. Она пробурчала что-то ещё, но лёгкий румянец все же проступил на её щеках. — Как Георг? — Всё так же. Насильно отказывается от таблеток, процедуры не проходит. Сомневаюсь, что он даже осознаёт, где находится. Шнайдер осуждающе поцокал. — Вы для него олицетворение чистого разума. После встреч с вами он хоть на здорового походит. Дыхание у Йозефа сбилось. — А Людвиг? По-прежнему кидается на докторов? Или после лошадиной дозы транквилизаторов спокоен, как удав? Маргарет хмыкнула. — Нет, он часто спит и мучается от ночных кошмаров. Предпочитает ездить на инвалидном кресле, потому что считает, что у него отрезали ноги. Через неделю отмучается, наконец. — Что насчёт Эдварда? Он был самый буйный из пациентов. — NAPOLA избирает только сильных арийцев. Если ваши ученики так скоро оказались здесь, то сомневаюсь, что они действительно расово чисты. А Эдварда перевели в особый отдел. Его умерщвление назначено через пару дней. К счастью, в мир людей он уже не вернётся. Йозефу стало нехорошо. Так ещё и рука Шнайдера, неожиданно тяжёлой ношей лёгшая на его плечо, только усилила нервное напряжение. — Отведите нас к нему. Друг хочет его навестить. Йозеф попытался было отцепить руку мужчины, но она как цепкие когти: не выбраться. Хотел прошептать что-то оскорбительное, но тогда давление на плечо усилилось так, что проявилась боль. После вчерашнего происшествия его тело оставалось уязвимым, оттого ощущения Этингер испытал нестерпимые. — Мы идём, — приказал господин Шнайдер, опускаясь к его уху. Он мог сбежать, мог оттолкнуть, сказать, что Шнайдер вовсе не такой, каким кажется. Что это из-за его вины все упомянутые юнгманы здесь. Но он стыдливо замолчал и опустил голову. Страх взыграл выше него: ему не хотелось оказаться на месте этих несчастных. По этой причине он так спокойно последовал за Шнайдером, по этой причине он прошёл в блок для особо опасных пациентов. И именно по этой причине, когда санитарка удалилась на приличное расстояние, оказался выкинут в одинокую комнату. Дверь за ним захлопнулась. — Проведите друг с другом время, а у меня есть ещё пара незаконченных дел, — послышался голос мужчины из-за двери, а затем отдаляющийся стук каблуков. Йозеф не спешил выбираться. Более того, он даже не попытался. Оглянулся вокруг, заметив прикованного к кровати молодого человека. То был юнгман Эдвард, равнодушно глядевший в потолок. Он не говорил, не двигался и, казалось, даже не дышал. Сердцебиение участилось. Никогда Йозеф ещё не сталкивался с душевнобольными. А Эдвард находился так близко, что дыхание перехватывало, но не от воодушевления; от беспокойства. Мысли о вчерашнем надругательстве медленно вернулись в его голову. «Не думай, не теряй контроль», — приказывал он себе. Но, как по злому року, продолжал проваливаться в воспоминания, а тело откликалось ему болью. Этингер опустился по железной двери, чувствуя, как отрезвляющий холод заковывает его душу. Больно. Невмоготу. Тихое бормотание вернуло его в одиночную камеру. Йозеф поднял взгляд на Эдварда. — Ещё один? Непонимающее «Что?» вырвалось из его уст. — Ещё один?! — озлобленно выкрикнул пациент и принялся биться в постели, пытаясь выбраться. В тот момент Йозеф благодарил всех богов, что ремни оказались крепкими. — Кто?! — не сдержался немец. — Шнайдер. Шнайдер. Убью! Сука! Ублюдок! Его подозрения воплотились в действительность. Руки опустились. Если Йозеф продолжит бороться, сопротивление приведёт его сюда, на место Эдварда. Плечи задрожали. — Скольких он приводил? Эдвард не ответил. Йозеф повторил вопрос. И повторял, пока не понял, что это бесполезно. Как давно он находился здесь? Зачем Шнайдер заставлял проходить его через страдания других? Они все ему сопротивлялись? После нападения и оглушения немецкими офицерами, Этингер понимал, что проход в достойную жизнь ему закрыт. Из-за истерии и последовавшей за ней выходкой его могли оставить здесь. Если бы не заперли и ничего не случилось, то это бы сделал Шнайдер собственной персоной. Единственный выход — это начать подыгрывать ему. Отдавая тело, разум и мысли. Медленно проваливаться в яму, запирать личность от чьего-либо вмешательства и становиться послушной куклой. В этом ему поможет то, что подсыпáл ему господин Шнайдер. Так ему будет легче пережить эту боль. Эдвард больше ничего не говорил, потому что Йозеф его не провоцировал. Немец смотрел в голубую стену и почти не моргал. И просидел так ровно до того момента, пока не вернулся Шнайдер. Он открыл дверь и глянул на Йозефа сверху вниз. — Готов возвращаться?

* * *

— Зачем вы всё это показали? — тон Йозефа был безрадостным. Лечебница высосала из него все соки жизни. — Я показывал твоё будущее, Йозеф, — ответил Шнайдер так, словно Этингер был самым глупым человеком, который ничего не осознал. — После твоей выходки это то, что с тобой произойдёт в ближайшем настоящем. — А чтобы не произошло, я должен спать с вами? Вопрос застыл в воздухе. Мужчина рассмеялся. — Неужели я настолько жесток, Йозеф? — Что вам тогда нужно? Я могу отдать все сбережения и вернуться в родной город, чтобы вы больше никогда меня не видели. Шнайдер покачал головой. — Меня не устраивает формулировка «должен». Я желаю, чтобы ты хотел этого. — Но я не хочу, — сразу же ответил Йозеф, опуская голову к стеклу. Покачивания на дороге приводили к тому, что он слегка ударялся ей во время езды. — Тогда тебе придётся захотеть, ведь я уверен, что ты не планируешь отправляться в лечебницу. Ты знаешь, что я единственный, кто может тебе помочь. Я единственный, кому ты нужен. — Что вы мне давали? Шнайдер сразу понял о чем речь. — Первитин. — Продолжайте. Мужчина улыбнулся. Это уже другое дело. «Убей меня». По возвращении Йозеф на негнущихся ногах отправился в кабинет Шнайдера. Там он натянул одеяло, пытаясь безнадёжно согреться, и провалился в сон, полный кошмаров.

* * *

Он продолжал ходить на занятия. Только теперь он был предоставлен сам себе, потому что те, кого он называл товарищами, таковыми больше не являлись. Они воспользовались им, его добротой и доверием, предали его, склонили к насилию. Альфред уехал домой: выяснилось, что при падении с лестницы он сломал себе копчик, хотя первое время подозревали перелом позвоночника. В некоторой степени это утешало Йозефа. В то же время остальная компания продолжала вести себя как ни в чем не бывало. Весть о странной выходке Йозефа стремительно разрослась по всей школе. Много кто указывал на него пальцем, шептался. К нему никто не подходил, питался он в одиночестве, а вечерами глотал таблетки, чтобы ходить на встречи со Шнайдером. Первитин успокаивал его, отбрасывал все ненужные мысли: с ним он становился более сдержанным. Это было единственным, что помогало ему преодолеть боль после надругательств и угрызений совести по утрам. Появлялись силы, энергия. Потом всё оборачивалось в глубокую апатию. Он часто смотрел на ножи и пистолеты. Вот бы… Одергивал себя. С неудовольствием отводил взгляд. Продолжал учиться, словно бы ничего не происходило. И почти каждую ночь терпел чужие прикосновения, чтобы его не сослали в лечебницу. Вскоре успеваемость пошла в гору. На него перестали косо смотреть и даже уже не обращали внимания, когда он выкидывал что-то странное. Действие наркотиков притупляло его эмоции. Занятия физической культурой стали намного проще, чем раньше. В итоге он все же встал тем самым юнгманом, на которого когда-то опирался в двенадцать лет. Только цена, которую он заплатил за это, была неимоверно высока. Он мечтал быть спасённым. Хотелось, чтобы в момент пришёл тот самый герой. Но Йозеф был одинок. Ежедневно просиживая вечера в темной комнате, он постепенно привыкал к мыслям о суициде. Смотрел в окно и представлял, как поднимется на подоконник и сделает роковой шаг. Иногда улыбался этим мыслям. В зеркале он больше не видел себя. Вместо этого там расплывался силуэт неизвестного человека, которого он больше не знал. Он считал свое поведение проявлением трусости: любой другой на его месте пресек бы попытки домогательств. А он продолжал терпеть, стискивая зубы, концентрируясь на дыхании, стараясь думать о пространственном, отвлеченном от действительности. «Убей меня». Ему никогда не было приятно от этих прикосновений. Ему хотелось спрятаться от них, закрыться в себе, чтобы не испытывать яростное отвращение. Он научился сдерживать слезы, чтобы не провоцировать ими Шнайдера. Франциск ненавидел проявления слабости. Чудовище во плоти, он упивался преступлениями, которые совершал. Шнайдер любил садизм по отношению к юнгманам. И ни о чем другом, кроме предстоящего вечером, Йозеф не мог забить свою голову. Чем больше времени проходило, тем зазорнее становилось с кем-то этим делиться. Появились вечные синяки под глазами от недосыпа, акне и сильная слабость от приёма первитина. Он старался пить его нечасто, но иногда не сдерживался. В какие-то вечера Этингеру приходилось удовлетворять Шнайдера орально. Такие дни он ненавидел больше всего. Каждый раз тошнило от омерзения. После этого всегда вызывал рвоту. Ванную возле кабинета преподавателя он запомнил, как свои пять пальцев. Потерпеть — помыться, глядя в потолок, — отправиться в комнату, придумывая новый способ свести счёты с жизнью. Почему он продолжал только думать, а не действовать? Со временем понял, что цеплялся за жизнь. Как червяк, слизняк. Он будто находился под каблуком, имея шанс быть раздавленным, но, так или иначе, целенаправленно полз вперёд. Этингер не считал себя кем-то выше беспозвоночного. «Посмотри на себя: кто ты такой?» «Ты никогда не осмелишься сделать хоть что-то против меня. Есть сильные мира сего, а есть ты, Йозеф». «Люби меня, желай. Кроме меня ты никому больше не нужен». Он в очередной раз проснулся в комнате. Обнаружил влагу на щеках: давно не плакал. Не смог сдержать жалости к себе и опустил голову к коленям, позволяя разрыдаться. Изначальное сочувствие к себе сменилось злостью. «Убей себя». Ему больше не было дела до того, кто стоял выше, а кто являлся унтерменшем. Йозеф был поглощен своими проблемами настолько, что не замечал всего остального. А происходило много чего. Этингер бездумно согласился на то, чтобы отправиться в Райхенау для встречи с представителями гитлерюгенда. В те времена многие школы NAPOLA продвигали юнгманов в Гестапо, Рейхстаг на руководящие должности, а иногда был шанс попасть даже в СС. Для каждого арийского немца было знаком престижа обучаться в национал-социалистическом месте. Йозеф мало что слышал о гитлерюгенде. Знал, что организация схожа с NAPOLA. Главное, что далеко от Шнайдера. Он сиюминутно поднял руку, когда предложили попробовать себя в роли наставников. Сборы были назначены через два дня. Вместе с ним отправилось ещё пятеро человек. Их задачи пока что не объясняли, и немец не имел ни малейшего понятия, куда он конкретно отправлялся и что станет делать. Юнгманов, которых Йозеф считал товарищами, среди добровольцев не значилось. И это хорошо: он бы не выдержал.

* * *

В туманное весеннее утро они уже были в поселении на острове. Господин Йегерс распределил юнгманов по комнатам и оставил их до обеда. Йозеф сразу же улегся на кровать и заснул. Проснулся днём совершенно один. Заспанный и обессиленный, он все же поправил пиджак и пригладил локоны. Попытался посмотреть на себя в зеркало и сразу же отвернулся. Лестница была крутой и противно скрипучей. Хор голосов разносился из столовой, куда и направил свой путь Этингер. Юнгманы уже успели обзавестись хозяйскими хлебом и вареньем. Как только Йозеф вошёл, юноши тут же смолкли. Многие тогда запомнили помешательство Этингера и думали, что он способен сотворить то же самое. По правде говоря, немец действительно думал, что не сможет сдержаться. Любое упоминание о травмирующих событиях — и его трясло, как осиновый лист. Он тотчас переставал себя контролировать и пускал ситуацию на самотёк. Йозеф медленно взял в руки стакан, налил из турки кофе и разбавил водой. Пахло пряно и ароматно. Компания быстро отобедала и засобиралась на улицу. А Йозеф тем временем остался один, усевшись прямо посередине стола. Только вот времена, когда он был открыт к людям, давным-давно закончились. Поэтому вряд ли он бы смог поддержать разговор. Роль местного любимца больше не для него. Обстановка давила. Пастельные обои в ромбик, тёмные портьеры, большая, плавно покачивающаяся люстра. Место напоминало ему об отчем имении. Был ли у него действительно дом? Или всё, что было им когда-то, теперь осталось в его утраченных воспоминаниях? Йозеф с сожалением отметил, что забыл голос мамы. Он часто старался вспомнить, как тот звучал, напевал мелодии, которые пела она. Но так и не смог его воссоздать. Из нагрудного кармана он достал бумажку, сухими пальцами раскрыл её и вытащил первитин. Затолкал две таблетки в рот и залпом выпил. Опустил голову, опираясь на руки. Стал ждать, когда подействует. Спустя пару минут отлегло. Больше ни о чем не хотелось думать. И на душе стало спокойно. Этингер знал, что фальшивая безмятежность с ним ненадолго: к ночи вернутся кошмары. Всё это время ему снился Шнайдер. Пытаясь сбежать, Йозеф создал себе место, где ничто не напомнило бы о том, что с ним произошло. Йозеф всегда мечтал жить где-то высоко. Потому и воссоздал многоэтажное здание. Ему нравилась зелень — и она появилась. Только каждый раз, когда он пытался прожить жизнь, к которой он никогда не принадлежал, что-то тянуло его назад, обратно, туда, откуда всё началось — в подвал. Йозеф заснул прямо на столе и уже через двадцать минут очнулся. Внезапно вскочил, пытаясь осознать, где находится, затем, вспомнив о поездке, успокоился.

* * *

Место пугало его своей необъятностью. Это было лишь небольшое поселение, но он успел в нем заблудиться. От тревоги дрожали конечности. Погода стояла туманная и холодная. Снег уже сполз, остались только лужи и мелкие сугробы. Сквозило отчаянным запустением и враждебностью. Йозеф считал каждый свой шаг, чтобы дать мыслям прийти в порядок. Он нисколько не думал, что виноват первитин. Немец винил только свою несдержанность. Если бы он тогда не вышел из-под контроля, юнгманы не избегали бы его. Этингер не знал, куда идти. Улицы слились в единый ком. Он все оборачивался, но не мог найти дорогу к новобранцам. Не мог найти ни своих, ни чужих. Когда чья-то рука опустилась на его плечо, Йозеф немедленно отпрянул и выставил перед собой ладони. — Что же ты такой дерганый? Спрашивал юнец лет четырнадцати. Йозеф сразу же надел маску вежливости, словно ничего вокруг не происходило и было лишь плодом его воображения. — Запутался, — с улыбкой ответил юнгман. Заметив форму собеседника, понял, что он из гитлерюгенда. — Проведёшь? Мальчик кивнул. Наваждение ушло, и Йозеф вздохнул с облегчением. Пока что все наладилось. По пути он разглядывал хозяйства. Один из домов оказался расписан непристойными надписями. Мальчик в это время обернулся и кратко обозначил: — Jude. Их дома все такие. Йозеф ещё пару мгновений вглядывался в очертания разбитых окон, пока не понял, что ему эта тема столь же далека, сколько готовящаяся война. — Все уже на месте? — спросил Йозеф. — Без понятия, я ведь и сам только собрался. Никогда ещё не видел юнгмана NAPOLA собственными глазами. Ваши школы считаются очень уважаемыми. Жаль, что у моих родителей не хватило денег, чтобы отправить меня туда. Он с сочувствием развёл руками. Йозеф хотел ему возразить, но слова застряли в глотке. Да и что он мог сказать? Упомянуть Шнайдера? Ни за что. Холодно. Этингер уже стучал зубами. Щеки промерзли и покраснели, нос практически ничего не чувствовал. А шли они всего ничего — десять минут. Вот и клуб замаячил. Видимо, там и собирались местные представители гитлерюгенда. Вместе с мальчишкой он зашёл в здание и сразу же оказался в кругу новобранцев. Видать, остальные даже не подошли, поэтому Йозефу пришлось стать первым юнгманом не только для глаз юнца, но и всех остальных.

* * *

Вероятно, их отправили сюда не просто так. К этой мысли Йозеф пришёл, когда начал читать сводки новостей в вечернем выпуске газет. Стоили они совсем немного, благо, что на это время дали хорошее жалованье. — Я смотрю, ты им понравился, чокнутый, — сказал Лоренц, как только заметил Йозефа. Этингер сразу его запомнил: только он косился на него так, будто немец совершил что-то ужасное. Йозеф снова увлёкся газетой, спрятав за ней раздражение. Только обидчик не планировал отставать. — Чокнутый не хочет отвечать? Это приятно, а то я подумал, что за такие шутки меня ночью придушат. Он рассмеялся. Никого, кроме них, в комнате не было. Если Йозеф ничего не ответит, то потеряет в глазах провокатора всякое уважение. А уважения и так осталось немного. — Повтори, — сказал Этингер и поднялся. Юнгман переодевался и старательно избегал Йозефа. — Окно рядом, не боишься? Тогда юноша остановился. Медленно повернулся, держа в руках рубашку. На его лице обозначилось неутомимое ожидание продолжения. — Я слышал, что это произошло из-за Шнайдера. Что вы там не поделили с Альфредом? Девчонку? — Тебе и правда лучше закрыться. Я предупредил. Одно упоминание об учителе — и он уже зверь. Лоренц лишь осклабился: что ему до этого? — Иначе что, Этингер? Что ты мне сделаешь? И правда. «Посмотри на себя: кто ты такой?» Йозеф опустил руки и немедленно вышел из комнаты. Слезы на ветру безжалостно обжигали кожу. Первитин перестал действовать, а запасов больше не осталось — Шнайдер выдавал его только перед приходом Этингера. Как с этим справиться? Зачем он сбежал? Доказал, что трус не только по чужим сплетням, но и своими действиями. — Что я творю со своей жизнью? Он медленно осел на траву, цепляясь за неё пальцами, чувствуя на руках холодную землю. Он сгребал в руки грязь, лежал на ней и старался смотреть в это тёмное звёздное небо. Ему нужно остаться тут. Здесь мороз щекочет кожу, заставляет слиться с природой. Ни о чем не думается. Умереть бы. Что у него было за эту никчемную жизнь? Непутевый отец, нерадивый брат? Мать была его направляющей, а кто остался сейчас? Фрау Йенсен? Пусть катится обратно к чертям. Йозеф посмеялся. Сначала просто захохотал, потом пробилась истерика. Никогда ещё он так не смеялся над мачехой. — Выбрать моего отца — издевательство над собой. Какие же они все никчёмные. Поднял руки к небу, пальцами произвёл беззвучный выстрел — только губы его слегка приоткрылись — и разлёгся удобнее. — Они не достойны жить. Никто не достоин этого.

* * *

Лоренц почувствовал себя виноватым. Когда вернулся Бруно, так и сказал. — Глазища у него жуткие были. Я подтрунить хотел, сказал ему, что все его проступки помнят. Вот он и смылся. Уже как полчаса нет, а вещи свои тут оставил. — Его бы найти. А если насмерть замёрзнет? На кого вину повесят? Лоренц согласился. — Верно говоришь, товарищ. Тогда я за ним, а ты приглядывай за остальными. Чтобы его не заметили патрульные, тихо обошёл территорию и вышел на едва освещённую улицу. И куда мог запропаститься этот больной? Лоренц его боялся, потому и невзлюбил. Непонятно, на что тот был способен и кого он в них видел. Посягнул даже на Шнайдера. Все его уважали, как же можно было так испортить свою репутацию? Почему он все ещё не за решёткой? Увидел он Йозефа на земле. Весна холодная, а он тут полуголый лежал. Жутко стало, но что уж поделать, придётся вызволять. Трава хрустела под его ногами, но он все же подошёл к Этингеру и подал руку. Тот, к удивлению, принял помощь и поднялся. Отряхнулся. — Зачем пришёл? — Сдох бы — и кто отвечал? Не вешай на нас свои больные замашки. Йозефу стало неловко за сиюминутный порыв остаться здесь. На ком бы тогда лежала ответственность? Эти юнгманы ещё ничего ему не сделали, поэтому не заслуживают кары. Согласился с утверждением и отправился в дом. Больше Лоренц к нему не приставал.

* * *

Как наставники они научили юнцов обращаться с оружием, преодолевать сложные препятствия и создавать оборонные укрытия. Йозеф вёл себя как ни в чем не бывало. К своему удивлению, запомнился он многим и числился на хорошем счету. В тот момент ему казалось, что есть в этой жизни смысл, есть белый свет, когда на него с воодушевлением смотрят эти пары не наученных жизнью глаз. Они столь чисты, столь невинны… И Этингер когда-то таким был.

* * *

Практика закончилась быстро. Время всегда мчится мимолетно, когда этого не хочешь. Йозеф снова оказался в стенах ненавистной школы. Понимал, что встреча со Шнайдером неизбежна. Но был к ней уже готов. История Германии, математика и география прошли так же скоротечно. Наверное, потому, что Йозеф был занят продумыванием плана. Поездка заставила его многое обдумать. Неужели его положение не столь безнадёжное и пустое, как он привык считать и каким привыкли видеть его отец и господин Шнайдер? Пару раз он демонстративно поднимал руку, зная ответ на заданный вопрос. Он старался отличаться прилежностью. И все время был занят тем, что мозговал детали плана. На обед к нему подошёл Лоренц и извинился за то, что задел. — Я не держу обид, — сказал Йозеф и улыбнулся. Будь юнгман поумнее, то понял бы, что Этингер лицемерит. Но тот поднял брови и сдержанно кивнул. Этингер так и продолжил тыкать вилкой в мясо, все время смотря в стену.

* * *

Шнайдер встретил его вечером. Обычно они виделись в коридоре, и Йозеф медленно следовал за ним в кабинет. Тени противно покачивались, шумел лес за окном. Он запомнил, каким тоскливым был жёлтый свет, который сопровождал его дорогу. Спина Шнайдера крупная, примечательная. «Хочу быть, как он». «Настоящий ариец». Йозеф брезгливо сморщился, сжал кулаки. Настигла неуверенность: вдруг он не справится? Преподаватель всегда знал, что немец не осмелиться противостоять. Ему никто не верил, а сверстники считали сумасшедшим негодяем. На него свесили перелом Альфреда и окрестили виноватым. Кто мог поверить в его непричастность? Шаги отдавались гулким эхом. Обычно в такое время в коридоре никто не появлялся, а если и вылезали любопытные лица, то они не связывали одновременное присутствие ученика и преподавателя. Дверь в кабинет Шнайдера стала его проклятием. Теперь он всегда её видел. Сначала заходил он, потом в помещение медленно стучался Йозеф. — Как прошла практика? — Вас это не должно волновать. Делайте то, зачем мы сюда пришли и не появляйтесь на моих глазах. Шнайдер недовольно сжал губы. — Что, отдых развязал тебе язык, сопляк? По-хорошему ты, значит, не хочешь? Йозеф промолчал, высокомерно задрав голову. Внезапно Шнайдера осенило: — Хочешь сегодня полежать на спине? Йозеф кивнул. — Я скоро вернусь. Господин Шнайдер вышел. Йозеф попытался унять панику, но получилось это ненадолго. Сегодня первитин он не принимал, потому что хотел размышлять на здоровую голову. Сразу приметил разложенный диван, на который забрался. Пару раз вытаскивал руки из карманов, проводил резкие движения. Когда хлопнула дверь, Йозеф уже лежал на боку. Он не смел хотя бы посмотреть на мерзавца. Скрипнул диван, Этингер перевернулся на спину. Над ним нависло ненавистное ему лицо. Слезы непроизвольно побежали по щекам, а губы задрожали. — Время не меняется. Как скулил, так и продолжаешь это делать. Думал, со временем свыкнешься с нашими встречами, но, видимо, глубоко ошибся. Мне скоро это надоест, Йозеф. Как же ты не понимаешь! Юнгман молчал и плакал от обиды. Шнайдер погладил его по щеке, пытаясь вытереть слезы, но Йозеф крепко схватился за его запястье. Мгновенно левая рука оказалась прижата к дивану. — Твои безуспешные попытки лишь веселят меня, душа. Кто бы мог подумать, что ты продолжишь вести столь глупую борьбу? Он получил оплеуху. Правая рука была по-прежнему свободна. Шнайдер долго не церемонился. Он любил делать всё сразу, поэтому быстро избавился от ненужной одежды, оставшись только в брюках. Йозефу тоже пришлось снять пиджак и рубашку. Он смотрел на одежду, как на оплот, на спасение. — Как вы можете быть столь бесчеловечны? — Я? Посмотри на себя, Йозеф. Ты попытался оклеветать меня. Но я же вижу, что ты этого хочешь. Хочешь меня, моё тело. Мы оба связаны. Этингер сжал губы. — Ненавижу вас, чтоб вы подохли. Франциск наклонился, и это стало роковой ошибкой. Йозеф достал тот самый шнайдеровский перочинный нож, раскрыл его и провел по шее. Мгновенно брызнула алая кровь. Мужчина попытался взяться за горло и произнести хоть что-то. Знал, что ему осталось недолго. Йозеф немедленно выбрался из-под него, такого же червяка, пытавшегося выжить, и встал в выжидательной позиции, держа наготове оружие. Шнайдер захлебывался собственной кровью и всё смотрел на Йозефа, пока не упал замертво. Пара секунд бульканья, и вязкая тишина. Конец. Это закончилось. Руки его задрожали, Этингер безвольно упал на колени, пытаясь понять, что он совершил. Кровь была повсюду: на его руках, теле и даже волосах. Он бросил взгляд на Шнайдера. Тот лежал лицом вниз, наполовину нагой. Йозеф отбросил нож и забился в угол, пряча лицо в коленях. Послышались всхлипы. — Я не хотел, — шептал он. — Я не мог иначе. Он не знал, сколько так просидел. Надеялся, что кто-то зайдёт спросить Шнайдера и увидит это безобразие. Йозеф хотел понести ответственность, ведь он безжалостно убил человека. Но никто так и не наведался. Этингер нерешительно встал, стараясь ничего не тронуть, и стал медленно вышагивать по комнате. Первым делом он взял полотенце и вытер орудие преступления. В запретных книжках, которые он когда-то читал, говорилось, что убийца всегда прячет улики. Поэтому и Йозеф прятал. Он не стал убирать нож к себе, а оставил на столе. Полотенцем подхватил одежду и отправился принимать душ. Капли падали ему на тело; юнгман слушал только воду и не мог сосредоточиться на чем-то ещё. Казалось, мысли попросту рассеялись. Этингер видел красную воду, кровавые руки, держащиеся за бортики. Он смывал с себя все то, чем успел напитать Шнайдер: презрение, ненависть к себе. Выйдя, он посмотрелся в зеркало. Наконец-то он увидел в нем человека. Исхудавшего, с глубокими синяками и венами под глазами, но себя. Йозеф попытался выдавить улыбку. Неужели это и правда он? Он оделся. Штаны чудом оказались не запачканы. Тут же лежали медицинские перчатки. Йозеф не хотел вспоминать, что в них делал Шнайдер. Медленно натянул, смотря на пальцы. Собравшись с силами, решил закончить начатое. После пребывания остались некоторые вещи, которые Йозеф спрятал в кулёк из пледа. Немец старался не трогать в лишний раз мебель, но если приходилось, то вытирал мокрым полотенцем все улики. Перчатки перчаткам рознь. Иногда он бросал взгляды на Шнайдера. Ткань успела пропитаться его кровью; тошнота сразу же подступила к горлу. Закончив, юнгман осмотрелся. Здесь он понял, что такое страх, изгнание и боль. Здесь же это и останется. Отчего-то на душе стало легче.