Партизанская тайна

Ещё пару мгновений назад он был в сорок первом году, а сейчас смело отправлялся в ноябрь сорок третьего. Война по-прежнему не заканчивалась и, кажется, уже никогда не планировала. Она в их венах, течет вязкой густой жижей, отравляя существование. В один день солдаты живы, в другой — захоронены в братской могиле. А жить-то надо! Писать письма, разогревать окоченевшие от мороза руки перед искрами костра, напевать мелодии давно ушедших лет. Хотелось попасть домой. В том же ноябре ему дали отпуск за проявление особых отличий в бою. Впервые за три года спустя присоединение к частям РККА, становление новой партизанской группировки, радиоигры, окончание Сталинградской битвы и оккупацию Ростова — он наконец-то поедет домой. Андрей не мог в это поверить. Мирская жизнь была за пределами его понимания. Как же так: вон, горожане разгуливают, латают дыры в зданиях, укрепляют окопы. Видели бомбардировки, прятались с детьми в подвалах, а самой войны, там, где-то на границе, где молодые парни умирали, они не видели. Андрей им завидовал. Недавно похоронили Козлова и Демьянко. Козлов не вернулся с рейда, угодив под мину, а Демьянко ранили в живот. Задело печень, он умер за несколько минут. Логанов не представлял, какую боль тот испытал, в последний раз думая о близких. Артем тогда отвернулся: как-никак, Демьянко был ему достаточно близок. Вместе они пережили много путешествий. Логанов траурно молчал, наблюдая за последними приготовлениями к погребению. — Спи спокойно, Петя, — прошептал Андрей, подойдя к одинокой, еще не зарытой могилке. Глаза покойника были закрыты, руки сложены на груди. Партизан надеялся, что они бережно отнеслись к этой традиции. Петя долгое время был частью их команды, и вот так запросто погиб! Он уже не сможет увидеть их победу, не порадуется за советских солдат, не выпьет за упокой мертвых. Он и сам мертвец: нос посинел, щеки впали. Мумия, которых в такой же земле уже множество. И вот он отправился домой, не веря, что встреча с семьёй скоро состоится. Как его возвращение воспримут Анисья и мама? Представляя в красках, как они будут удивлены, Андрей подложил руки под голову и задремал.

* * *

Проснулся от внезапного толчка. Вскоре поезд остановился. Всех попросили остаться в вагоне и не выходить, пока поломка не будет устранена. Андрей размыто оглядел отсек, заполненный металлическими нарами и спящими на них людьми, и вновь провалился в сон. Начальство хоть и поощрило, но отказалось вычеркнуть издержки поездки из десятидневного отпуска. Значит приедет домой, отдохнет пару дней и снова к своим. А дом — святое место для любого солдата наравне с матушкой-землей. Логанов никого не предупредил, поэтому добираться с кипой чемоданов ему пришлось одному целый час, пока он наконец не рассмотрел окна родной квартиры. Сердце пропустило удар, а ладони от волнения мгновенно вспотели. Это место снилось ему во снах, к нему он возвращался в мыслях, а сейчас, когда оно вдруг предстало пред ним наяву — Андрей уже не верил в его существование. Поднялся по лестнице, чувствуя, как немеют ноги, взглядом очертил дверь и, встав перед ней в немом ожидании, постучался. Сначала никто не открывал, даже шороха не слышалось, затем чьи-то ноги подошли ко входу, и тогда дверь немедленно хлопнула. На порог выбежала Анисья и округлила глаза. Она громко закричала, отчего Андрей попятился. — Мама, мама! Андрей вернулся. Так и не дозвалась: упала в обморок. Партизан тотчас поймал ее, забыв про все свои вещи, и взял на руки. Отнёс в квартиру и там же встретил маму. От удивления она всплеснула руками. — Ася не изменилась, — улыбнулся Логанов. Женщина заплакала, закрыв лицо рукой. Когда Андрей уложил сестру, она очнулась и бросилась ему на шею, причитая: «Ушёл, бросил нас! Мы тут одни, без мужского плеча, помощи!» Услышав, как мама стала собирать его вещи и относить в квартиру, Андрей немедленно ее остановил. — Не надрывайся, мама. Ты и так работаешь без устали. — Мы на заводе, а ты на передовой. Логанов не стал слушать, сам взялся за вещмешки и рюкзаки. Анисья к тому времени уже поставила воду на чай и стала выискивать немногочисленные сладкие запасы. Андрей поставил пожитки в своей комнате. Когда-то здесь жил Антон. Казалось, что и он тоже скоро приедет, отнесет вещмешки и начнет напевать военные мелодии. На мгновение он впал в оцепенение. Стали возвращаться воспоминания, как они проводили детство, как Антон учил играть его в мяч, как показывал тайные укрытия. Вспомнилась школа, в которой он застал Антона за курением, а тот упросил за шоколадную конфету не рассказывать отцу. Даже комната выглядела так, будто ничего не произошло. И правда кажется, что он скоро вернётся... Мама положила руку на его напряженное плечо и некрепко сжала. Тот обернулся к ней. — Ничего не поменялось. — Верно. Давай поговорим в другом месте. Андрей решил повиноваться. Это действительно не лучшее место для обсуждения Антона. Но он не мог не думать о нем. Всё было таким же, как и раньше. Та же спальня, та же гостиная, кухня! Как никак, но он провел здесь детские и юношеские годы. Потому и начал думать о светлом и приятном. Чайник закипел, и это отвлекло обоих от последующего тяжелого разговора. Анисья позвала всех в кухню, и Андрей, не дожидаясь, когда выйдет женщина, выбежал первым. Логанов чувствовал себя неважно. Наверное, потому что не сменил партизанскую одежду. Там она была трофейной, крайне надежной, а здесь превратилась в куски порванного тряпья. Городские не поймут всей ценности старой военной формы. Они не обменяют ее на дорогие сердцу солдата сигары или водку. А теперь ему придется ее снять и временно надеть личину местного. — Тетя Оля привезла этот набор, — объяснила мама аромат никогда не бывавшего в их доме чая. — Когда она навестила вас? — Год назад. Приехала из Москвы, перегостила у нас до момента, пока ее муж не приехал, а потом отправилась в Сибирь. Написала нам письмо, жить там тяжело. Андрей усмехнулся. — Конечно же, тяжело. Ей Сибирь и отсутствие войны, а вам что? Трудодни? Мозолистые руки? Женщина вспыхнула. — Не говори, коли не знаешь, Андрей. Я тебя такому нахальству не учила! Что бы сказал отец? — Отца тут нет, — сказал Андрей. — Где же он? Чувствовалась издёвка. Ася покраснела до мочек ушей от неловкости. Андрей никогда так себя не вел. Он изменился. Это война пропитала его своими жестокостью и цинизмом. — Папа продолжает служить. Недавно присылал письмо, — ответила она уверенно, с вызовом. Андрей не стал распалять витающую в воздухе напряженность. Они и так находились на разных полюсах. — Когда возвращаются солдаты, они рассказывают, что всё под контролем. Это правда? — Правда, — соврал он. Нечего им знать о партизанской деятельности. — Ты не обманываешь? — вдруг спросила мама. Почувствовала, видать, нотки фальши в его голосе. Но Андрей уверил ее, что ничего не происходит. Они напрямую с немцами не сталкиваются, живут в землянках, как подобает партизанам, и ведут скрытую слежку. — Много мёртвых видел? — спросила Ася, жуя печенье. Её чавканье и приклеенные к губам крошки стали его раздражать. — Нет, — натянуто он. — Мы с таким дел не имеем. — А кто имеет? — давила мама. — Специальные отряды. Я лишь участвую в разведках. Женщины успокоились. Однако следующий вопрос, заданный матерью, заставил его потерять дар речи. — Как умер Антон? По чайной воде ходили круги: это Ася била ногой угол стола. Нетронутое печенье лежало на фигурной тарелке. — Я не стану говорить. — Я его мать. И имею право знать. — Я ведь сказал тебе! Ты не готова к этому разговору. Андрей вперился в нее взглядом, часто дыша. Мама опустила голову, не зная, что сказать. Трагедия по-прежнему воздействовала на них, не давала вдохнуть полной грудью. А Логанов ничего не рассказывал, считая, что так им будет лучше. — Вы должны были отдать его вещи в добрые руки. Я ведь вижу, что вы не оправились. Анисья внезапно начала плакать, вытирая слезы рукавом. Мама еще держалась, но было видно что она пыталась из последних сил. — Мы успеем поговорить на эту тему. Поешь и иди к себе, Андрей. Она была непреклонна. Логанов наскоро перекусил и уже через пару минут находился в своей комнате. Здесь и правда, как прежде. Только вот Андрей уже не тот. Это больше не его кровать, не его письменный стол и не его шкаф. Комната пропиталась новым, чуждым запахом. Теперь здесь хозяин – ветер из щелей окон. Не раздеваясь, партизан устроился на свою бывшую кровать. С неудивлением отметил, что ложился, как в гроб. Пружины натужно заскрипели, доски задвигались. Здесь не осталось былого уюта, даже спать не хотелось. А он часто отдыхал после ужина, настраиваясь с мыслями. Сейчас они только пожирали. Сердце колотилось от пробудившихся воспоминаний. «Грустишь из-за трудовой школы?» «Это всё моя плохая память. Я ведь старался, часами сидел. В итоге по обществу так ничего и не ответил». «В следующий раз спроси меня. Я всё знаю». Андрей приподнялся на локтях и посмотрел в окно. Темнело сейчас рано, в четыре часа вечера. «Тебе не нравится Вера? Как так?» «Не знаю. Я её поцеловал, но понял, что не то. Ничего не почувствовал. Неужели у меня никогда не будет девушки?» «Не торопись, Андрей. У нас с тобой еще очень много времени». Много времени. Это звучит абсурдно! «Война началась, Левитан передал. Я на фронт еду». «Зачем? Там и умереть можно. Это очень опасно». «Для защиты близких ничего не стоит пожертвовать собой». «Ты крайне самоуверен. А что, если погибнешь?» «Тогда помяни меня с мамкой. Она больше всех переживает. Чует материнское сердце опасность». В комнате стало совсем темно. Тихо зашла мама, отворив дверь, и подошла к Андрею. Тот опустил глаза. — На сердце тяжело, мама. Боль невыносимая. Она заплакала: тихие всхлипы вырвались из ее уст. — Я каждый день о нём думаю. Мой сын погиб героем. — Это всё я. Он ведь защищал меня до последнего. Ее руки, поглаживающие плечи Андрея, замерли. — Что это значит? — Это значит, мама, что он встал, заградив меня. Немец выстрелил ровно четыре раза. И все это время Антон стоял. Логанов уткнулся лицом в подушку. Показывать слабости перед женщиной, так еще и перед собственной матерью было непростительно. — Почему ты не сказал раньше? — в нос спросила она. — Я трус. Ведь я не смог убить немца за Антона. Через окно дул ветер, солнце опустилось, а два крохотных пятна в этом многоквартирном доме страдали из-за тягот войны.

* * *

Утром стало легче. Он проспал больше двенадцати часов, даже не просыпаясь. В утреннем озарении комната выглядела даже приятно и снова навевала ностальгические воспоминания. К нему зашла Анисья и стало нагло что-то выискивать на книжных полках. — Что тебе надо? — забурчал Андрей. — Прибираюсь, мама попросила. — А это не могло подождать? — Конечно же нет. Он недовольно вздохнул и понял, что пора вставать. Военная форма помялась. Наверняка им неприятно смотреть на нее, нужно переодеться. Андрей старался не смотреть на правую секцию, некогда принадлежавшую его брату. Вместо этого он выбрал несколько хлопковых вещей из своего гардероба и примерил, когда Ася соизволила уйти. Выйдя в коридор, он почувствовал приятный запах выпечки. Мама как всегда. Когда он зашел на кухню, она даже ахнула от удивления. Теперь Андрей напоминал её родного сына. Сына, которого снова заберет фронт. — Как ты себя чувствуешь, мама? Она невозмутимо улыбнулась, словно бы вчера ничего не произошло. — Всё хорошо. Он не стал ее расспрашивать. Зашла Ася, предупредила, что пойдет помогать соседке. К тому же надо отстоять очередь за хлебом. Андрей, не медля ни секунды, предложил помощь. Девушка улыбнулась и согласилась. Выглядела она довольной, несмотря на ежедневные хлопоты. Когда Анисья вышла, мама сказала: — Она ещё не знает, что ты видел его смерть. — Ей пока не нужно, — сразу откликнулся Андрей. — Это должно остаться между нами. — Я понимаю. Не стоило признаваться матери. Сегодня она уже по-другому смотрела. Наверняка обвиняла во всех смертных грехах. Если она так делала, то поделом. Это не вернёт Антона. И чище Андрея не сделает. Логанов по итогу вышел пройтись с младшей сестрой, чтобы хоть как-то отвлечься. Эта квартира давила своими навязчивыми воспоминаниями. Ночью ему снился кошмар, где он снова терял Антона под свист пуль. Потерян был не только Антон. Тогда весь отряд лёг. Всё потому, что Логанов вовремя не оказался рядом и не смог выступить разведчиком. Если бы он взял себя в руки и убил немца, все бы могло сложиться иначе. Возможно, не умер бы и Дима. Дима был его первым товарищем на войне. И через полгода его не стало. День смерти с Антоном у них близок. Только на кладбище они лежали поодаль. Тогда он надеялся, что они живы. Попадания казались не смертельными, ведь много крови на белый снег не пролилось. Но в итоге они все умерли, а он зачем-то продолжал влачить свое существование. Он отвлёкся, когда Ася стала трясти его за плечо. — Ну наконец-то. Я уже минуту пытаюсь до тебя докричаться, а ты всё на месте стоишь. Она обошла его и заглянула в глаза. — У тебя точно все в порядке? Может ты что-то не рассказал? — С чего ты решила, что я о чем-то умолчал? — он пригладил волосы, стараясь за безмятежностью спрятать фоновую тревогу. — У тебя такой жуткий взгляд был. Мне кажется, ты скрываешь нечто похуже, чем ваши партизанские вылазки. Андрей рассмеялся. Они его насквозь видели. — Пошли уже, — поторопил он. — То-то и понятно, почему у тебя стала появляться седина. Это ошарашило Логанова. Однако Ася отошла достаточно далеко, чтобы он мог спросить, что она имела в виду.

* * *

Улицы родного Горького. Эти моменты безвозвратно утеряны. Когда-то он провел здесь детство и юность. А скоро вернётся героем. И неважно, живым или павшим. Здесь у многих так. Ася шла быстро, Андрей не поспевал за ней, хотя медлительностью не отличался. — Ты бы стала хорошей разведчицей. Она, не оборачиваясь, ответила: — А ты хорошим стариком. Андрей возмутился. На это Ася только посмеялась. Вскоре они дошли до очередного многоквартирного дома. Логанов решил остаться во дворе, в то время как сестра зашла в подъезд и заговорщически подмигнула. Восемнадцать лет, но совсем не повзрослела. Двор был ему знаком. В детстве он с братом гулял везде, где только можно. Однако здесь не стояло ни домов, ни заводов. Когда-то здесь был один большой пустырь. Вокруг разруха: после массовой бомбежки летом 1943 не осталось невредимых зданий. А Андрей никак не осмеливался спросить, каково им было жить под натиском немецкой авиалетной техники. Вскоре вернулась Анисья. Посоветовала не ступать на осколки, потому что не всё до сих пор убрали. За слоями снега пряталось огромное количество опасностей. И многое местным предстояло ещё открыть. Далее Анисья прошла известными ей тропами до пункта выдачи хлеба. Как у неё в руках оказался талон, она не сказала. До этого Андрей даже не видел его: настолько ловко спрятала. Несколько часов они провели в очереди. Пожилая чета позади них переговаривалась о войне и тяжёлой участи солдат на фронте. Андрей стоял прямо, как струнка, пытаясь сосредоточиться на этих разговорах. Иначе бы он думал совсем о другом. Ася шепнула ему, что часто их здесь видит. Закончив с имеющимися делами, они медленно побрели домой. Каждому хотелось что-то сказать, но все слова точно позабылись. Андрей шёл, смотря себе под ноги, а Ася ступала по его следам. Встреча состоялась довольно сумбурно. Она до сих пор не могла привыкнуть к тому, что Андрей вернулся. Но больше всего ее пугало то, что он приехал другим. Брат всегда был жизнерадостен и неусидчив. Он часто предлагал совместно провести время, помогал с неприятностями. А сейчас буквально сам стал той самой большой неприятностью. Когда он приехал, маме стало только грустнее. Она чувствовала стыд за то, что не могла принять его, как родного. Что-то в нем уже отталкивало, делало непохожим на себя прежнего. Действительно война постаралась. — Будь проклята война, — со злобой проронила Ася. — Будь она проклята, — следом повторил Андрея, как будто её не слушая. Дойдя до подъезда, сестра поинтересовалась: — Я знаю, что ты видел фашистов. Расскажи побольше. Андрею было необходимо подумать. — Я даже не знаю, что про них сказать. Редко когда можно поймать фашиста живым. В плен не сдаются, молчат. Не любят пытки. Хотя кто их любит? — он прокашлялся. — Одно время я работал в лагере для военнопленных. Ася задержала дыхание. Новость ее взбудоражила. — И что они там делали? — Сидели за военные преступления. Передвигались только с конвоирами, работали в городах. Надо ведь кому-то всё это перестраивать. — Мама часто слушает сводки новостей по радио. Говорят, они делают страшные вещи. Логанов вспомнил режим, установленный Платоновым в лагере. Об этом ему рассказал Йозеф, когда они только сбежали. — Верно говорят. Не чувствуй к ним жалости, даже если очень хочешь. Ни один фашист еще добра не сделал. Мог ли он сказать хоть что-то про Йозефа? Никогда. О таком не говорят. — А я знаю историю, где немец жил в колхозе и даже помогал местным. — Чушь это. Уже не о нём ли она? Нет, такая история не могла просочиться столь далеко. — А мне кажется, что правда. Может быть, среди них есть даже люди. Андрей сразу же разозлился. — Не сравнивай их и нас! Не могут фашисты быть людьми. Это звери, нет, хуже зверей. Они убили Антона! — Знаю! — крикнула она. — Ничего ты не знаешь. Ты не на войне, не теряешь людей пачками, не хоронишь в лесах. А еще смеешь оправдывать фашистов. Внезапно перед его глазами предстал Йозеф. Андрей подумал, что высказывает это ему. И больше не хотелось никак противостоять. Знал, что уже облажался. В лицо говорил одно, за спиной желал совершенно другого. Пора было принять, что с одним из таких он спал в одной кровати. И он не напоминал ему обо всех ублюдках, с которыми сталкивался. Этот человек был иным, не от сего мира, не от мира «сильнейших». Он замолчал, пока Анисья выговаривала ему то, как сильно он не прав. Когда Логанов больше не спорил, она, громко топая, пошла в дом. — Сам дойдешь, — нервно выкрикнула она. А Андрей сел на лавку.

* * *

Он не курил, но в этот момент захотелось стрельнуть сигарету у Артема и крепко затянуться. В последнее время он был явно не в себе. Ругался по мелочам, задевал за больное. Пытался сам себе доказать, что всё в порядке, но медленно осознавал, что его разум уже просто не выдерживает. В особенности он не выдерживал этой гнетущей тишины в комнате. Андрей отказывался признаваться, что больше не хочет войны, не готов защищать Родину и умирать за близких. Ему отчаянно хотелось найти покоя. Ничего не предвещало победы или затишья, военный конфликт не щадил ни мужчин, ни женщин, ни детей. В разгар битвы хотелось упасть ничком на землю и не вставать. Безмерная усталость опустилась на его плечи и обвила тело. В такие моменты мысли о Йозефе давали глоток свежего воздуха. Он понимал, что уже ничего не может с ними сделать. Логанов по-настоящему влюбился. В последний раз они виделись два месяца назад и так не соизволили снова встретиться. Андрей всё больше боялся формы, которую принимали эти отношения. Он не хотел брать ответственность за чувства, не планировал становиться парой. Мужчины не могли любить друг друга, это грязно. С каждой такой мыслью желание видеть Этингера пропадало. Он заметил, как свет в их квартире зажёгся. Это значило, что пора было возвращаться.

* * *

Дни отпуска подходили к логическому завершению. Андрей с грустью отметил, что совсем скоро он снова покинет родной дом и вернется в бесконечные леса и окопы. Мама уже подготовилась к его отъезду, приготовив блюда, которые он в последний раз ел разве что перед войной. Уговаривал её не утруждаться, однако она не слушала. В этом вся мама. Анисья тоже не сидела сложа руки. Заштопала его военную форму, каждый раз приговаривая, как ужасно на нём сидит это тряпье, и в конце концов Логанов получил аккуратно сложенную одежду обратно. Они много говорили о детстве, об отце и Антоне. Мама надеялась, что глава семейства скоро вернется, и всё станет, как прежде. Андрей соглашался с ней, но понимал, что как прежде уже не будет. Она не сводила с него странного взгляда. Видать, новость о том, что Андрей стал причиной гибели Антона, мама не желала принимать. Поэтому от него отдалилась. Андрей в последний раз ночевал в своей комнате. Иногда он думал, что больше никогда сюда не вернется. За стенкой слышались храп матери и сопение Аси. И только Логанов, настроившись на поездку, не мог сомкнуть глаз. Призраки прошлого преследовали его каждую ночь. Он вспомнил момент, когда вызвался добровольцем на фронт, как мама слезно отговаривала его от этой глупой затеи. — Надо было послушать тебя. Учения, дружба с Дмитрием, внезапная облава. Остатки армии, вьюжная зима сорок первого, вторая облава. Смерть Антона, Димы, расстрелянный отряд. Ранение от взорванной мины, оккупированный госпиталь. А там уже и Артём, и Ксюша, и его нынешний отряд, проделавший колоссальную работу. Все события из его жизни распределились так, будто это уже давно было кем-то спланировано. А он лишь подчинялся веянию судьбы и делал ровно то, чего от него хотели. Он приподнялся и выпил воды, чтобы смочить сухость в горле. Осталось перетерпеть пару дней, и он вернется к своим партизанам, наденет трофейную форму, возьмёт в руки оружие и будет чувствовать себя как дома. Ведь партизанский отряд уже его дом.

* * *

Мама долго не хотела его отпускать. Часто брала за руку и томно плакала, не желая мириться с действительностью. Она боялась, что Логанов повторит судьбу брата. — Мы всегда будем рядом, — приговаривала она, нежно поглаживая его форму. — Спасибо, мама. Я не подведу. — А если подведешь, я тебя на том свете найду, — погрозила кулаком Ася и бросилась к нему в объятия. Гудок поезда помешал их дальнейшим разговорам. Андрей поцеловал руку мамы и сжал в своих пальцах. Обняв, прошептал слова некогда исполненной Антоном песни. — Жди меня, и я вернусь. Только очень жди. Тепло и уют Горького остались позади. Андрей снова отправлялся туда, где каждый день мерцали снаряды.

* * *

Артём встретил его на перроне. Помахал большой рукой и задымил сигарой. — Ну как, хорошо отдохнул? — Всяко лучше, чем ты. — Значит, действительно хорошо. У нас тут почти как обычно. Андрей осматривался по сторонам. — Не считай ворон; ты слышал, что я тебе только что сказал? Деревня, в которой ты своего преданного фашиста оставил, внезапно сгорела. Андрей сначала подумал, что он спит. Потом, осознав и проанализировав слова Винокурова, поторопил: — Нам немедленно нужно туда отправиться.

* * *

Добрались небыстро. Городские уже потушили очаги огня, а партизаны и солдаты Красной Армии разбрелись по территории, чтобы нагнать фрицев. — Когда это случилось? — взволнованно спросил Андрей. Замком по разведке ему ответил: — Пару часов назад. Огонь был настолько сильный, что столп дыма видели даже ростовчане. Неудивительно, что и нам сразу доложили. — Сколько жертв? — зачесались руки. — Поимённо назвать? Андрей воспринял издёвку слишком серьезно. — Да! Называй как есть. — Одна. Андрей отвел глаза влево: женщины выводили стариков и детей к Ростову. Справа же стояли представители НКГБ и опрашивали свидетелей. — Быть не может. — Оказывается, вполне может. Андрей отвёл Артёма в сторону. — Йозеф. А что, если он... — Отставить панику! Ты руководитель штаба или кто? — Себя вспомни! — крикнул Андрей. Внимание людей приковалось к нему. — Он должен быть жив! — Ты прав, — поспешил успокоить Артём. — Нам надо изучить это место. Только не делай то, за что будешь себя винить. Не делай, как я. Андрей обмяк. Его парализовал шок. Вокруг сновали санитарки и врачи. Поодаль стояли гражданские. Пахло сгоревшей древесиной. Только Винокуров бродил туда-сюда, выпытывая информацию. Однако удача ему пока не улыбнулась. Йозеф был ни жив, ни мертв. — Это я виноват. Не надо было вести себя, как идиот. Он опустил голову к коленям. Сажа припала к его коже. Всё то домашнее, что было им привезено, улетучилось с первым пожаром. И вот он снова стал Андреем-партизаном, забыв про роль сына и брата. Через полчаса вернулся Артём. — Он не тут. — Это твоя догадка? — Не совсем. Одна смело утверждает, что его здесь уже нет. Логанов поднял голову. В глазах чувствовалась враждебность. — Кто это был? — Старуха одна. Не могу сказать больше. — Неужели он ничего не оставил?.. — Сомневаюсь. Странно только то, что погибшая являлась скорее всего немкой. — Нам ведь можно к её телу? — Ты спятил, партизан! Конечно же нет. Однако... Артём вытащил записку. — Это единственное, что было при ней. Логанов выхватил клочок бумаги и, прочитав написанное на нем, не смог сдержать слёз.

* * *

Партизан снова уехал. Йозеф проводил его удаляющуюся фигуру и зашёл в дом. В последнее время конфликт с местными жителями пошёл на спад. Он стал чаще помогать на полях и даже Зою Тарасовну выпустили. На ней по-прежнему стояло клеймо предательницы, но теперь она не выглядела столь несчастной. Всё чаще к нему стали обращаться за помощью не только дети, но и старики. Йозеф мало-помалу обучался русскому языку, пока наполовину не стал понимать то, о чем ему говорят. Это радовало его. Если бы перед ним предстал выбор: остаться тут или отправиться на Родину, он бы точно остался здесь. Однако тут было по-прежнему опасно. Местные его знали, но вот проходившие мимо солдаты жаловать бы не стали. К счастью, его пока не выдали. Зачем-то прикрывали и стали повторять судьбу Зои Тарасовны. Староста его возненавидел, но противиться воле народа не стал. Как бы то ни было, но он успел насолить Йозефу. Приписывал кражу и разделку скота, придумывал байки о том, как Йозеф учит местную ребятню по-немецки поклоняться фюреру. Сперва ему верили. Хотели обдумать свое решение и всё же повесить на ближайшей ветви. Но дети смогли убедить взрослых, что всё было не так. Чем больше возникало неприятностей, тем меньше верили старосте. Иногда приходили лично убедиться в чистоте мотивов Йозефа. Для этого его усаживали на стуле посреди комнаты и долго-долго разговаривали. Иногда немец не мог найти слов, потому что объяснить свою позицию иноземцам было сложно. Всё, что происходило, было случайностью. Их хорошее отношение определялось исключительно страхом за свою жизнь. Наверняка они боялись, что с его убийством немцы придут мстить. К тому же сейчас всё еще существовал риск быть оккупированным немецкими захватчиками. Их территория была промежуточной на пути фрицев. Дни так и сменяли друг друга, пока не наступила зима. Стоял бесснежный ноябрь с промозглым ветром. Йозеф постоянно сидел дома. Летом ходил с местными полоть грядки, а осенью собрал первый урожай. Зимой ему приносили заготовки, а он не знал, что ответить на этот жест доброй воли. В какой-то момент закрались мысли, что именно здесь он обоснуется до окончания войны. Даже местные стали относиться к нему более снисходительно. Это придавало сил. Зимней холодной ночью он услышал стук в окно. Потушил свечу, накинул подаренную ему шинель и вышел в мороз. Обычно так делал Андрей, чтобы пробраться незамеченным и провести с ним время. — Это ты? — Йозеф не стал произносить имени. Он плотнее закутался в ткань и обошел покосившуюся хату. Никого вокруг не оказалось. А по следам не различить — снег ещё не выпал. В посёлке тишина, как будто люди вымерли. Свистал ветер в беспробудном молчании природы. Этингер зашел обратно в дом и запер дверь на щеколду, зная, что она не защитит. Спустя время он решил, что все произошедшее выдумало его напуганное сознание. Он оперся на стену. Если не показалось, кто-то сделает первый шаг в установлении контакта. А пока этого не произошло, стоило вслушиваться и выжидать. — Признаюсь, ты не так глуп, как я изначально подумала. Йозеф вздрогнул, но вида не подал. Голос донёсся из соседней комнаты из-за груды вещей, что до этого лежали неподвижно. Теперь они тряслись так, будто в момент оживились. Оттуда вылезла женщина. Во мраке ночи её было не узнать. Впрочем, вряд ли Йозеф бы узнал её — настолько заурядно она выглядела. — Ты проникла сюда, когда я обходил дом. — Спина затекла, — пожаловалась она, не слушая реплику Йозефа. — Неплохо тут. Особенно когда тебя кормят и поят всем миром. — Что тебе надо? — Бернхард хочет встретиться. Йозеф знал, что рано или поздно он пожелает встречи. Вопрос состоял только в том, когда и как. — Он мог послать письмо или прийти лично. Для этого было необязательно посылать немецкую шпионку. — Я оскорблена, — рассмеялась незнакомка. Он не смотрел на нее. Едва держался, чтобы не дать дёру. — Хороший немецкий. Давно с моим братом якшаешься? — Интересно знать, чем занимается его помощница? — Не особенно. — Тогда промолчу. Её ирония не оставляла равнодушным. Настоящая лиса. — Когда мы встретимся? — Мне радостно, что ты не стал ставить условия. Значит, понимаешь, что твоего слова нет в его жизни и быть не может. — К делу! — поторопил Этингер. — В девять утра мы уже будем здесь. Воскликнув «Замечательно!», Йозеф поспешил выпроводить фольксдойче. Однако она даже не сдвинулась с места. Как бы он не пытался воздействовать на её руки и плечи, она с такой непоколебимостью стояла на одном месте, что Йозеф начал грубо ее выталкивать. Когда незнакомке надоело терпеть его попытки её прогнать, она достала пистолет. Направила на Йозефа, для вида прижмурив глаз. — Я прослежу за тем, чтобы ты никуда не ходил. Останешься здесь до самого утра. Это означало нечто ужаснее, чем предстоящий разговор с братом. — Как ты можешь? Ты бесчеловечна. — Действительно ли это так? Я думаю, что как раз наоборот. Мы творим историю. Он почувствовал, как скрутило желудок. Медленно подошел к кровати, присел на неё и устремил невидящий взгляд в стену. Незнакомка всё для себя решила. Позиции распределены, приготовлены к бою и только ждут указа сверху. Он уже ничего не сможет изменить. Эти люди не должны были умереть. Им еще жить и жить. Каждый раз, когда он хотел сделать что-то хорошее, случалось ещё более плохое, чем прежде. Марина тоже хотела жить, и он должен был спасти ее, не повестись на провокацию и сиюминутное желание спасти несчастную от невзгод таким быстрым способом. Они должны были сбежать вместе с Андреем, а потом она должна была отправиться в город или деревню. Её бы там приняли. Но вместо этого он последовал последнему желанию Марины и выстрелил. Везде, где бы он ни появлялся, его сопровождали неудачи. Времени оставалось мало. Йозеф повернул голову к окну. Шёл лёгкий снегопад. На улице веяло синим мраком. Этингер поджал ноги к груди. Долго размышлял. Неужели он позволит немцам творить бесчинства? Но он ведь и сам немец. Это звучит гордо, когда ты в Германии. Когда ты вне родных земель, быть немцем — преступление. Андрей снабдил его средством защиты. Йозеф чувствовал под своими ногами пистолет. Не теряя ни секунды, он выгреб из-под слоев одеял оружие. Незнакомка не успела ничего осознать. Вряд ли она хоть что-то ожидала. Раздался громкий выстрел. Удар пришёлся по грудной клетке. Только грохот падающего тела известил его о том, что она больше не встанет. Йозеф подошёл к ней, присел на корточки и проверил пульс. Фольксдойче мертва. А на звуки выстрела сейчас сбегутся остальные. Он быстро похлопал по её карманам, надеясь обнаружить хоть что-то, но кроме пистолета и патронов не нашёл чего-то более стоящего. — Может быть, ты и знала, куда шла. Поэтому все важные документы остались у него. За окном что-то громыхнуло. Этингер вздрогнул, осмотрелся вокруг и отполз к стенке. Аккуратно, не издавая лишних звуков, зарядил пистолет и стал собираться с силами. Спустя столько времени Бернхард всё же настиг его. И если сначала это казалось выдумкой, то сейчас появление шпионки и её слежка заставили его поверить в возвращение брата. Была не была. Держа пистолет наготове, он растворил скрипучую дверь и первым делом обратил внимание на окрестности. Ни единого звука. Только в некоторых хатах горел свет. Дом старосты был в центре посёлка. К нему Йозеф и направился, слушая каждый свой шаг. Если внезапно каркала ворона, он направлял свой пистолет к источнику звука. Если шумел ветер, оборачивался к пустой улице. Они могли быть где угодно. Начинало светать. Именно зарождающиеся нотки рассвета заставили его поспешить. Сначала Йозеф постучал. Не дождавшись ответа, ворвался внутрь. Староста спал вместе с женой. Храпел так громко, что закладывало уши. Этингеру совсем не хотелось будить этого чванливого выскочку. Хотелось, чтобы немцы расправились над ним. Однако понимал, что его эгоистичное желание не стоит жизней людей, которые дали ему шанс поменять судьбу. Сперва староста не просыпался. Только перевернулся на другой бок, а его жена недовольно заворчала. После непродолжительных усилий он открыл глаза и сразу же закричал: — Чудище! Боже мой, сгхинь! — Это Йозеф, — испугавшись, промямлил тот. — Вот гхляди, я всем расскажу о том, шо ты тут робиш. Хватает ведь... — Замолчите и слушайте! — прикрикнул тот. Пожилой мужчина ошарашенно отпрянул. — Сюда идут немцы! Надо спрятаться. У вас есть укрытие? Чтобы эффект подействовал, пришлось спросить ещё несколько раз, пока староста наконец не понял, чего от него хотели. — Есть одно. На околице. Там нищево не стоит. Дверь скрыта травой, поэтому можна спрятаться. Пришло время просыпаться его жене. Она взглянула в окно, затем увидела фигуру Йозефа. — Хто это? Что он тут делаеть? — Немцы, Надя. Нам надо переждать. — Та шо ты гховоришь... — она изучающе вгляделась в незнакомца. — Так это ш немец. И ты ему веришь? — Выбора нет. Врёт он или говорит правду — это не имеет значения. Куда важнее то, что мы все в опасности. Подумай про детей, Надя! Она послушно поднялась. Евгений Петрович ещё раз на неё прицыкнул, отчего женщина выбежала из спальни. — Если выяснится, шо ты морочил нам голову, об этом узнает вся Красная Армия. Спуска тоби не дам! Видя твоё паршивое нутро, так и хощеца сказать: «Обманывает, подлюгха». Однако робити нещево, излагай свой план.

* * *

Первая шеренга отправилась в укрытие. Дети испуганно переглядывались, а старики недовольно кряхтели. Солнце уже встало. Время было восемь. Йозеф нервно дёргал пальцы либо считал шаги, пытаясь унять беспокойные мысли. Вторая шеренга также успешно спустилась под землю. Йозеф пытался выцепить знакомые лица. В одном он видел портного, в другом старика, который носил ему суп, в третьем — детей, которые не шугались немца. Наконец, он заметил и Зою Тарасовну. Та посмотрела прямо на него и смирно кивнула. «Ты делаешь правое дело», — хотело сказать всё её существо. Но она лишь отвернулась и продолжила следовать за фигурами, слившимися в общую массу. Мест на всех не хватило, а запасных убежищ не было. И то, появилось укрытие только благодаря партизанам, которые покинули территорию хутора в 1942 году. Староста решил помериться силами. Под конец именно он начал раздавать указы что, кому и как надлежало сделать. Один раз Йозеф попытался его прервать. — А гхде гхарантия тогхо, шо не ты их сюда позвал?! Та тоби веры нет, шудовище. И всё указывало на него. Он не мог отпереться. Рот беззвучно открывался, но слов в защиту своей правоты не вылетало. Этингера не мог себя оправдать, поэтому перестал препятствовать старосте делать его работу. В конце концов, немцы и правда придут из-за него. Несколько добровольцев остались, чтобы помочь с поджогом сооружений. Евгений Петрович не хотел, чтобы фрицы зашли хоть куда-то, где жили русские. Не хотел, чтобы пользовались его столом, спали на его кровати и сидели на его стульях. — Сжещь. Всё сжещь! Несколько женщин и стариков принялись готовить смесь для розжига. И тогда Йозеф где-то вдалеке увидел наступающих солдат. На часах время пробило девять. — Идут, — только и смог вымолвить он. В глазах стоял ужас. Впереди шёл генерал-майор. За ним устроились рядовые. Шли цепью, потому что понимали: сопротивления не будет. При них оружие и артиллерия, при местных — вилы да копья. Это прогресс воюет с традициями. Йозеф громче повторил, чтобы все тотчас уходили. Однако никто не сдвинулся с места. А солдаты меж тем наступали. Пока не стреляли. Йозеф начал шаг. Неровный, неуверенный, совсем не тот, что подобает арийскому воину. Он уже давно не ариец. Этингер повёлся с русским и предал чистоту своей крови. Солдаты остановились. А вперёд вышел Бернхард. Его лицо он бы узнал из тысячи. Он и правда практически не изменился. Только облысел и заразился морщинами. — Вот я и увидел тебя, Йозеф. Йозеф достал пистолет. На это Бернхард вытащил свой. — Ты ведь не думал, что я сдамся без боя? — Твоя ассистентка уже сдалась, — плюнул он. — А, та самая? Я её не запомнил. Бернхард всегда был таким. Его никогда не интересовало его окружение. Йозеф не знал, каким он был на поле битвы, но понимал, что солдаты посылались в самые горячие боевые точки. Этим Бернхард тешил свое раздутое эго, так как считал себя командиром, способным управлять любыми пешками. Йозеф понял, что бой не имел смысла. Опустил оружие. Бернхард сделал то же самое. — Сколько лет ты меня искал? — С того самого дня. Наша жизнь изменилась уже тогда. Правда, Рихард? — Не называй меня так. Я давно не Рихард. — Потому что ты ненавидишь имя, данное тебе отцом, паршивец! Йозеф не решился на это ответить. — Всё эти годы я пытался понять: за что? Это были мои родители. — Верно, твои. Поэтому на всех совместных фотографиях они ставили меня в край, чтобы позже отрезать эту часть и сжечь. — Не додумывай, чего не было. — Ты единственный наследник. Я видел завещание отца. Он ничего мне не оставил. Бернхард заливисто рассмеялся. — Он никогда бы не оставил наследство обезумевшему сыну. Сыну, который налево и направо рассказывал о своей содомистской связи. Йозеф задержал дыхание. — Так ты знал? — Еще бы! После вашего разговора он написал мне письмо. Отец утверждал, что его сын — настоящий срам чистокровной семьи Этингеров, — Это ложь. Я не мог такого сказать. Голос Йозефа дрогнул. — Так у тебя, оказывается, девичья память? Позволь напомнить: господина Шнайдера и правда убили. Произнесенное вслух имя заставило Йозефа почувствовать головокружение. — Это был не я, — слабо откликнулся он. — По одному твоему виду понятно, что это и правда ты сотворил. Убил любовника-содомита. Никогда ещё наша семья не знала подобного осквернения. — Семьи уже нет. Остались только ты и я. — Смерть моей жены на твоих руках. Она не смогла выдержать безобразия, которое увидела. Представляешь? Да какая женщина смогла бы в здравом уме и памяти смотреть на трупы близких родственников? Сразу после она наложила на себя руки. — Мы можем очень долго разбираться в нашей истории на глазах сотни свидетелей. Я... — Йозеф постарался привести мысли в порядок, — хочу договориться. — Ну уж нет. Я тебя очень долго искал, и больше не собираюсь отпускать. Ты ответишь за все преступления, которые совершил. Честь и хвала была бы, расправься я с тобой прямо сейчас. Но убийцу моих отца и матери ещё не нашли. Виновным сделали меня, ведь именно я вызвал полицию. — Вы стёрли меня из своей жизни. — Не ухмыляйся, гадина, — Бернхард достал портсигар. — Ты прекрасно осведомлён, что это повлекло. Тебя никто не знал. Внезапно ты сделался Йозефом. А мои треклятые родители пошли на поводу и стали называть тебя так, как ты желал. Ты и Этингером-то в детстве не был. Тебе досталась фамилия мамаши. — Сейчас я Этингер. — Ты кто угодно, но не сын моего отца. На войне у тебя получилось создать амплуа героя, который попал в плен. Я всё вычитал о тебе, — Бернхард выпустил кольцо дыма. — Ты был Этингером, но никаким не Рихардом. Всем представлялся, как Йозеф, ведь имя отца было для тебя пустым звуком. — Ты ничего обо мне не знаешь. Сухие факты не дают тебе руководствоваться моими мотивами. Бернхард оглянулся через плечо. Солдаты развели лагерь и о чем-то увлечённо разговаривали. — Ты сделал всё так, чтобы никто никогда не подумал на тебя. Сразу после убийства ни твоих документов, ни признаков твоей жизни там даже не обнаружили. Это детально спланированный и чёткий замысел. Только зачем? — А ты не догадываешься, братец? Бернхард потушил сигарету. — Посвяти. — Ты можешь сколько угодно говорить про то, что Хелена была ужасной матерью. Но мне она подарила жизнь. Она выучила меня, вырастила. Бернхард осклабился. — Отцу ты был ближе. Сильный, смекалистый. Такой никогда не заплачет. А я всегда был плаксой и слюнтяем, — на момент он прервался. — У меня ничего не было. И то, поганая школа, где меня растлили. — Давай без отвратительным подробностей, — Бернхард сморщился, словно изюм. — Тебе и сейчас всё равно на то, что происходило со мной. Наверное, пойми меня хоть кто-то, я бы ничего не сделал. Кому мне доверять? Я был один. А отец... Он мне не поверил. Он с мачехой избили меня до полусмерти. Я откашливал свои лёгкие и лежал в подвале несколько дней. Ты никогда не поймёшь, каково это. Он перевёл дыхание. — После того, как мачеха закончила, она отошла и начала просто смотреть. Я пытался поднять голову в надежде поймать хоть отблеск сочувствия. Но она стояла непоколебимо. Прямо как ты сейчас. Бернхард поднял брови и растёр ладони. — Ты даже сейчас не слушаешь. В твоей голове существует только одна правда. А я... Ты прав, я никогда не был частью вашей семьи. Но фамилию я буду носить вашу. Чтобы ты почаще обо мне думал. — Урод. Бернхард, физически ощущая, как от ярости дрожат руки, достал оружие и стал стрелять. Йозеф не успел защититься. Несколько пуль адской молнией пронзили его тело. Он упал, смотря на серое бездушное небо. Когда-то Йозеф уже наблюдал за тёмным звёздным небом. Тогда в руках он сжимал травинку. Дома загорелись. Бернхард был настолько занят Йозефом, что не заметил того, как воздух пропитался едкой гарью. Только когда солдаты стали его докрикиваться, старший Этингер очнулся. Он подозвал нескольких рядовых и попросил разобраться с Йозефом. — Не сдохни, сука. Иначе всё это было зря, — процедил он, всё это время смотря на умиротворённое лицо брата. Солдаты не стали задерживаться в деревне из-за бушующего пожара. Только забавы ради обстреляли хаты. Многие выступили с предложением обойти деревню и расстрелять русских. Однако никого рядом не обнаружили.