Партизанская тайна

Теперь Йозефа нет. С трудом верилось в то, что жизнь вернулась на круги своя. Красноармейцы пытались нагнать фрицев и даже отыскали несколько улик, но ничего толкового из затеи перехвата не вышло. Позже следы немцев совсем замело из-за внезапного снегопада. Метель продолжалась всё утро. Не закончилась она и вечером. Снег стал той самой преградой, оградившей его от правды. Потому что понять, что произошло, Андрей так и не смог. Погибшая оказалась немецкой шпионкой Эрикой Баум. Ничего не подозревая, именно на её зов помощи откликнулся Андрей. Но не ожидал, что мерзавка окажется фашисткой. Картина сошлась: Йозефа настигли. А что было дальше, уже неизвестно. Лишь на примятом белом снегу по-прежнему, словно напоминая о себе, стелилась лужица крови. Это помогло сделать вывод только об одном — Этингер был серьёзно ранен. Андрей стал одним из первых, кто ворвался в густую чащу леса и попытался найти хоть что-то, что помогло бы настигнуть немцев. Но часы проходили, а он ни на версту не приблизился к цели. Когда Винокуров наконец догнал Логанова, он впал в помешательство. — Я должен найти их! — Ничего ты не должен! Андрей, успокойся, бога ради. — Какой бог? У нас его нет и никогда не было! — он попытался пуститься в погоню, но сызнова стал препираться с Артёмом о всех правдах и неправдах. Винокуров старался сдержать его, как мог, но не получилось, и Андрей стал искать зацепки самостоятельно. В итоге партизан слёг с пневмонией и долгое время восстанавливался в Ростове под руководством медицинского персонала. Он мало ходил, мало говорил и мало ел. Равнодушно озирался по сторонам, словно что-то ища. Его посещали нечасто, и только те, кого он знал. Как-то наведался Котов, принеся за оказанные услуги небольшую бутыль трофейного вина. — Что-то мне это напоминает, — вырвалось у подполковника. — Интуиция вас не обманывает. Стычка с одним партизаном заставила меня тут отлеживаться несколько дней. Между тем… Как дела у Лазутина? — спросил Андрей, не чувствуя никакого интереса к разговору. — Спасает Родину, — отшутился Котов. Он тоже не знал, для чего завёл этот диалог. — А как ваши дела, товарищ Логанов? Партизан натянуто улыбнулся. — Потихоньку-помаленьку. Не думал, что меня будет подстерегать эта коварная зараза. Подполковник вздохнул. Ему уже не терпелось уйти, но отчего-то он совсем не двигался. — Я вернусь к работе, как только встану на ноги. Можете не переживать об этом, товарищ Котов. Верю в осуществление благородной миссии по спасению Советского Союза. Сказанные слова отрезвляюще подействовали на Котова, словно только это и было нужно, чтобы уйти со спокойной душой. Он оставил бутылку рядом с вещами Логанова, а сам отправился на службу. Андрей снова остался один. Он часто думал о произошедшем. И почему-то в голове не укладывалась мысль: «Зачем всё это было?». Зачем в его жизнь ворвался этот человек и переворошил его душу? Для чего ему ниспосланы душевные терзания и муки? Остался бы он тем же, если бы случайно не попал в тот лагерь? Партизан не знал ответа и вряд ли хотел. С уходом Йозефа из него словно вытянули значительную часть радости бытия. Логанов никогда так не болел душой. От безнадеги хотелось рвать на голове волосы. Они не успели как следует поговорить о чувствах. Андрей переживал катарсис. Он помнил всё, что было связано с Йозефом, и от этого на душе становилось только больнее. В сердце чувствовалась тяжесть, а легкие сдавливало в пронзительном спазме. Ему не хотелось верить в потерю, но пролетающие друг за другом дни разубеждали в том, что её не было. Винокуров не знал, как поддержать Логанова. Всё то, что когда-то его интересовало, ныне не воодушевляло. Если некоторое время назад партизан проявлял смутную надежду на возвращение Этингера, то сейчас он сдался. Сдался не только себе, но и всему, что у него было. — Мы всё равно умрем. — Не мели ерунду, Андрей, — пригрозил Артём. — Это не ерунда… Это правда жизни. У нас всё отнимут. Винокуров был крайне недоволен скудоумными заявлениями Логанова. — Победа за нами. Мы одолели фашистов во многих битвах. Переиграем и в остальных. — Бессмысленная борьба за такое же бессмысленное существование. Артём сел рядом с Андреем и влепил ему отрезвляющую оплеуху. Тот не отозвался. — Совсем уже сбрендил? Вернись в наш мир, Андрей. Логанов опустил глаза в пол и сложил руки в замок. — Извини. Что-то я совсем растерял боевой дух. Винокуров обеспокоенно тронул его за плечо. — Скоро война закончится, сердцем чую. Тогда и вздохнешь спокойно. А пока возьми себя в руки, на тебя же остальные смотрят и пример берут. Логанов так и не смог прислушаться к совету товарища.

* * *

Хандра замучила. Ровно как и горький привкус алкоголя после вечерней пьянки. Перед возвращением в лагерь оставалась пара свободных от работы дней. И их партизан решил провести в пивных. Помнил, как дрался с завсегдатаями за неправильное приветствие даме, как что-то не делил с красноармейцами. Ему всегда хотелось с кем-то сцепиться. Заигрывал с красивыми девушками, а потом выяснял отношения с их кавалерами. Это несколько снимало тяжкий груз. Вот и сейчас, когда он получал кулаками по лицу, а из носа капала кровь, он думал о том, как неплохо провел время. Лёжа на тротуаре глубокой ночью, когда не слышно ни шума авиации, ни чьих-то разговоров, он смотрел на звезды и размышлял о том, как шли дела у Йозефа. Наверное, если бы он видел по какой наклонной покатилась жизнь Андрея, то определённо забеспокоился. Логанов вытянул руку, смотря на полупрозрачные пальцы. В его ли они крови? Или тот брюзга всё же получил своё за надменные выкрики? Время шло, а подниматься не хотелось. Хотелось лишь буйствовать и сетовать на судьбу. Логанов потерялся и совсем не знал, как с этим справиться. Искал успокоение в девушках. Первая, вторая. Всё не то. Разукрашенные гримасы, соломенные волосы, креп-сатиновые платья. Их не хотелось раздевать, не хотелось обнажать. Пусть бы это сделал кто-нибудь другой. Но это делали его руки. Их прикосновения к щекам были совсем другими. В них отсутствовала нежность; читался лишь долг, обещанный вознаградиться. Лица их были блеклыми, некрасивыми, словно смазанными густой кистью. Ногти рвали его кожу на части. Рвали душу. В их обители холодно и неуютно. Вечно открыто окно. С тёмной заполненной улицы постоянно доносились никчёмные разговоры. Поцелуи не запоминающиеся, такие же пустые, как и их внешняя оболочка. Губы не ласковые, грубые. Его любимых мест никто и никогда не узнает. Разбросанная на ковре одежда, зелёные оттенки комнаты. Он был тут пару раз. И неизменно с новыми девушками. Рассвет поздний, но такой же красивый. Он просыпался, не зная, куда податься. В служебной квартире чувствовал лишь горечь страданий, а возвратиться на партизанскую базу не мог: пока не время. Занимал девиц, поднимался с ними в комнату и о чём-то разговаривал. Спал на диване, либо маленьком твёрдом креслице, иногда укрывался пледом. Логанов не знал, зачем это делал. Утром, чувствуя, как болела голова, поднимался и уходил. Толпа на улице безликая, и до несчастного партизана дела нет. Он гулял по набережной, а затем устремлялся в пивную, повторяя действие замкнутого круга. Два дня. Ещё два дня ему нужно продержаться, и он возьмёт себя в руки. Иного исхода попросту нет.

* * *

— Кто на этот раз? У нас полно красавиц. — Любая, — сказал Андрей. Положил карточку, избегая прямого контакта, и сел за стол рядом. Он уже был занят мужчиной средних лет в военной форме. Логанов прижал руки ко лбу и стал отсчитывать время. От алкоголя мысли в голове рассеялись, и уже не были повсеместно заняты Йозефом. — Неважно выглядишь, брат, — указал посетитель. — И без тебя знаю, — зло отреагировал Андрей. — Жанна, у молодого человека горе! Его наверняка бросила возлюбленная. Женщина за стойкой удивлённо ахнула. — А я-то всё думала, что на душе у этого симпатичного солдата. У тебя меткий глаз на человеческие страдания, Витя. Партизан не обращал внимания на разворачивающийся рядом оживленный разговор. — Может устроить страждущему вечернюю прогулку? Проветрится, перестанет думать о твоих девочках. — Ему вовсе не нужны мои девочки. Он приходит к нам только ночевать! Одна за другой жалуются, что этот посетитель совсем не хочет с ними спать. — Разве им не отдых? — Отдых, конечно. Удивляет лишь то, как этот молодой человек узнал про нас. Никогда его прежде не видела. — Присмотрись внимательнее… Она осмотрела Логанова. — Он не здешний, этим всё и объясняется. Скорее всего, партизан. Женщина развела руками. — И правда. Забирай. И карточку ему верни. Только внеси в его пустую голову, что не стоит здесь больше околачиваться. Он и так уже принёс многим проблемы. Витя рассмеялся. — За вино в твоём тайном ящике уволоку куда угодно. — Вот же проныра! Но она не злилась. Пообещала отдать вино после того, как Витя спровадит несчастного посетителя.

* * *

Логанов очнулся у набережной. Холод выветрил весь алкоголь. Партизан стал привыкать к морозному весеннему пейзажу. — Ну наконец-то. Я уж думал, гибло дело с вами связываться. — И кто вы? — спросил Андрея не оборачиваясь. — Тот, кому не безразлична ваша беда. — И что такому человеку нужно от меня? Андрей до сих пор верил в то, что всё ему привиделось. — Простой светский разговор. Большего я не требую. — Славно, — отозвался Логанов спустя время. К разговорам ему не привыкать. Пару раз ответит на вопросы и уйдёт по своим делам. — Для начала: где вы живёте? — У меня есть служебная квартира. Но я не могу туда вернуться. — Выгнали? — Нет. — Значит пройдёмся по городу. Логанову ничего не осталось, как последовать за незнакомцем. Если это был обман, чтобы уволочь его в тихий переулок и ограбить, то пускай.

* * *

По дороге Андрей рассмотрел мужчину. Неплохая советская военная форма, плотно сидящая, хорошие ботинки и новые галифе. Будь он товарищем, Андрей бы умаслил поделиться хоть частью этого добра. Но сейчас он и слова не произнёс. Думал, что повторится история с ростовской незнакомкой. Они остановились в парке, и Андрей решил присесть на ближайшей лавочке. Мужчина устроился рядом и вдохнул свежего воздуха, распаляясь о том, как хороша весенняя пора. — Не нужны мне ваши отвлеченные разговоры. Лучше сразу к делу. — А перед делом расскажете, кто вам нос разукрасил? — Я не помню, — тихо пробормотал Андрей. Не сломали, и то хорошо. Всё лицо пострадало, благо, лёгкая щетина скрыла синяки. — Честно говоря, — начал незнакомец, — у меня нет к вам особых дел. Я лишь увидал грязного пьяницу и по просьбе хозяйки убрал его подальше. — Вот значит как. Не мог он быть пьяницей. Кем угодно был: и дебоширом, и любовником, и партизаном. Но только не захудалым отродьем. Тем не менее незнакомец, вероятно, прав, раз Логанов проводил время в подобных местах. — Вы исполнили свой служебный долг. Теперь можете отправляться восвояси, — произнес Андрей лукаво. — Это все тяготы любви? Партизан вздохнул. Предполагал, что разговор этого коснётся. — Я не в силах назвать это любовью. Что-то было, но потом мы распрощались, и распрощались при весьма неблагополучных обстоятельствах. — И с тех пор вы притворяетесь, будто у вас полный порядок? — Я не притворяюсь, и у меня действительно порядок, — нарочито подчеркнул Логанов. Незнакомец вытянул ноги, сведя носки друг к другу. — Неужели? — Просто иногда я думаю о том, что можно было сделать по-другому. — Например? — Да кто же вы такой? — Андрей вскочил и скривил губы. — Я просто гость, которого заинтересовала эта история. Ваше удручающее состояние всецело знакомо мне. Партизану не нашлось, что ответить. Он снова опустился на лавку и поднял голову. Небо облачное. Сегодня без яркого солнца. — Я бы мог вообще не видеться с… ней, — на секунду он замешкался, но взял инициативу в свои руки. — Но почему-то виделись? — Потому что тянуло невообразимо. Разумом я понимал, что нам недолго предстоит быть вместе. Но душой я всё же желал обратного. Он замолчал. Продолжить монолог решился не сразу. — Ни слова доброго не вылетело из моих уст по отношению к ней. Вспоминая те моменты, мне кажется, что я всегда был чем-то недоволен. Недалеко прошла толпа. Это отвлекло его от мыслей. — Я боялся. И признаюсь себе в этом только сейчас. Меня отпугивала её решительность. В голову лезли мысли, что всё это неправильно. — Почему неправильно? Логанов выдумал на ходу. — У неё был муж. Каждый раз мы уединялись и подолгу разговаривали. Сначала я терпеть её не мог. Она казалась мне донельзя уродливой. Ненавидел её испуганный и обеспокоенный взгляд, руки с утонченными продрогшими пальцами. Я искал недостатки во всём, что видел, потому как не мог принять мысль, что отношения между нами возможны. Я не скоро стал испытывать к ней интерес. Наверное, когда попытался заменить её другой. — Неужто претендентка так быстро нашлась? — Крайне быстро. Несмотря на то, что я совершил в отношении неё некоторые неправильные вещи, я не чувствую вину ко всей нашей истории. Она была, а изменить прошлое нельзя. — А поменяли бы вы его, если бы предоставилась такая возможность? — любопытствовал незнакомец. — Не знаю. Это вопрос, на который я вряд ли дам справедливый ответ. Иногда мне кажется, что начать с нового листа и круто повернуть судьбу — это здорово. Но потом я вспоминаю, что не стал бы тем, кто есть сейчас. Мне не хотелось бы терять весь прожитый опыт. Собеседник слегка рассмеялся. — А что было дальше с той девушкой? — Мне пришлось признаться в своём преступлении, потому что до этого мы сильно повздорили. И снова из-за меня. Когда смотрел на её опечаленное лицо, попросту не мог скрывать совершённое на стороне. Она отреагировала категорично, как я и ожидал. Но простила меня. Логанов замечтался. — Я помню, как мы поцеловались. Помните страх? Тогда он заиграл вовсю. Но я старался получить от нашей близости то, чего никогда не получал — спокойствие. — В каком темпе развивались ваши отношения? — Я окоченел, сидя тут. Пройдёмся. Собеседник поднялся и медленно побрел рядом с Андреем. Шли они долго, и всё это время Логанов рассказывал о своей любви. — Пытаясь скрыть недоумение, страх и злость, я часто цинично шутил. Не знаю, ценила ли она такой юмор. Сомневаюсь, что он был ей приятен. Но таким образом я медленно справлялся с непринятием возникшей ситуации. Помню, как она поранилась и получила контузию. Я и думать ни о чем не мог, кроме её спасения. Нас преследовали, и я увёз её на базу. — А муж? — Не знаю, что с ним стало. Да и она его никогда не любила. — Возмутительно! — отреагировал собеседник. — Что не сделаешь ради любви, товарищ. Незнакомец попросил продолжить и принес извинения за излишнюю впечатлительность. — Ей понравился наш лагерь. Она ещё никогда в них не бывала. Я помогал ей осваиваться. А мой закадычный товарищ… Учил её рыть окопы. — Молодая девушка обучилась партизанскому ремеслу? — Не только обучилась, уверен, что даже в чем-то превзошла меня. Конечно, я не хотел брать её в рейды, но она была столь упряма, что наша команда дала ей задание. Через неделю она вернулась, и тогда я понял, что ей можно доверять. — А почему не доверяли? Логанов задержал дыхание. — Потому что она была совсем не опытна. Я приложил много усилий, чтобы ей хотя бы было покойно. Но однажды она покинула меня. Это произошло, когда я узнал о её прошлом. И мне совсем не понравилось то, о чем я выведал. — По моему скромному мнению, ей было совсем не лучше, чем вам. — Понимаю. Вместо того, чтобы поддержать или успокоить, я просто сделал вид, что ничего не было. Мне казалось, так будет легче. Но ей было совсем не легко. Она ушла, оставив письма. Тогда я понял, что допустил ошибку. Андрей стал обращать внимание на темп своих шагов, чтобы хоть как-то отвлечься от пробудившихся чувств. — Мы встретились тут, в Ростове, несколько позже. И снова воссоединились. К тому моменту я не считал её столь безобразной, — он усмехнулся. — Она стала для меня идеалом, неким эталоном, к которому никогда не приблизиться. И даже тогда я не ценил времени, проведённого с ней. Она никогда не слышала от меня слов любви. Никогда не видела честности и открытости. Но она всегда старалась помочь мне. А я меж тем отдалялся и закрывался. — Девушка умерла? — предположил незнакомец. — Скорее всего да. Тела мы не нашли, а обстоятельства произошедшего никому не известны. Наверное, если бы я не боялся своих чувств и просто пришёл к ней, то не стоял бы перед вами, искушённым моими речами. Что вам знать об этих страданиях? Она вот всегда знала. Даже когда я был несправедливо груб к ней, она искала способ утешить меня. И уходила только тогда, когда боялась ранить. А я, глупец, нарочно делал вид, что мне всё это глубоко безразлично. Они снова остановились у набережной. Вечерело. — Она была немкой? — С чего вы так решили? — попытался оправдаться Андрей. — Несколько ничего не значащих для вас фраз для меня, как для обыденного слушателя, составили единую картину. — И что? Теперь доложите? — Нет, друг. Скажу, что разделяю ваши тяготы. Вы ведь так и не удосужились спросить, кто я. Моя история схожа с вашей. А значит я имею право как выслушать вас, так и немного рассказать о себе. Андрей махнул рукой: дескать, пусть делает что хочет. По дороге незнакомец поведал о своей личности. Звали его Виктор, фамилия Белоусов. К изумлению Логанова собеседник в прошлом слыл циркачом-атлетом. Его времена славы давно затихли, но он верно служил цирку. Только война разлучила Белоусова с родным поприщем. — Там была одна гимнастка. До сих пор её имя на устах: Полечка Кравцова. Но на сцене она представлялась не иначе, как Паулина. И до того завораживало зрителей это имя, что они раз за разом повторяли его, когда выходили из зала. Но больше всего им запоминалось не это жеманное прозвище, а представление, которое она устраивала. Как наяву её гибкий стан, крепкие плечи и невесомый вид. Казалось, подуй на неё легонько — и она улетит. Но, несмотря на наши ожидания, Поля всегда была девушкой приземленной. Высота её не интересовала. Она лишь следовала неверному амплуа. Андрей не стремился поддерживать разговор. В отличие от собеседника, он был молчаливым слушателем. Обоих это устраивало. — Её отец пил по-черному, буянил, а она никак не могла уйти. «Нельзя. Не могу я их оставить», — всё время твердила она. Наряду с народным признанием и постоянными требованиями отца здоровье Полечки ухудшилось. Мы всегда хорошо ладили, но в момент болезни я стал чаще проводить с ней время. Они шли по городу, точно неприкаянные. — Знаете что заставляет сердце замереть, а душу умолять о жизни? Её потухающий взгляд. Она настрадалась из-за своей семьи и однажды не выдержала. Повесилась прямо внутри купола. Я пришёл раньше всех. И её, посиневшую, снял. — Не могу найти слов, — пробормотал Андрей обескураженно. — В этом плане я несу с вами один и тот же грех. Я много не успел узнать. В конце концов я всегда мог предоставить ей жильё. Но мне никогда не приходила в голову мысль, что всё настолько серьёзно. Я думал, что это стерпится, слюбится, как обычно бывает. Но, видимо, не в этом случае. Уже стемнело. Холод совершенно не чувствовался. — Я стал главным подозреваемым. Благодаря близким меня не отправили на расстрел. Прошло уже двадцать лет с того случая. Я перевидал множество артистов, но такой, как она, больше никогда не будет. Тяжела не смерть близкого. Тяжело то, что ты продолжаешь жить и помнить. До боли в груди, до кома в горле заставляешь себя вспоминать, потому что потом всё равно забудешь. И голос, и лицо, и привычки. Не можешь смотреть без слёз на совместные фотографии, потому что понимаешь, как предвзята бывает жизнь. Андрей кивнул. — Я, как и вы, долгое время просиживал в пивных, думая, как облегчить свою ношу. Напивался допьяна, еле добирался до дома. То, за что я был известен, перестало отражаться на теле. А алкоголя в моей жизни стало только больше. — Поэтому вы подошли ко мне. — В свое время мне не протянули руку помощи. А всего лишь единственный разговор по душам помог бы страданиями высвободиться из тленной телесной оболочки. Подумайте о этом сегодня, товарищ. Иначе совсем себя загубите. Незнакомец свернул налево. Позже Андрей так и не смог понять, был ли он его выдумкой или действительно направил его на истинный путь, но в ту ночь он позволил себе страдать и кричать в пустой комнате, задыхаясь от боли.

* * *

Логанов направился к новой партизанской базе. Он не вернулся к должности начальника штаба. Вместо этого стал помощником Артема, потому как не захотел брать на себя большую ответственность. Логанов не жалел об этом решении — прошло уже два месяца, а легче ему не стало. Порой казалось, что то был самый кошмарный сон в его жизни. Он смирился с тем, что произошло. Иногда ему снилось весеннее снежное утро с лужей крови. На ней сон обычно заканчивался. Неизвестность пугала больше, чем факт смерти. Логанов надеялся, что с Этингером всё в норме, он выжил и сейчас пребывает в Германии. И с этими мыслями он жил каждый день, пытаясь отвлечься на рутинную работу и рейды. Иногда получалось, иногда нет. Зачастую он отходил от команды и пытался безуспешно подавить горе. Благо, никто его уязвимость не замечал. Артём раскрылся в новой должности. Он преуспел в ней гораздо больше, чем Андрей. — Интересно, как дела у Ксюши… — размышлял Винокуров вслух, пристально рассматривая ручку. — Думаю, без нас ей замечательно. — Неужели она всегда относилась ко мне, как простому товарищу? Иногда, видя её взгляд, я думал, что у нас что-то может быть. Андрей остановился у двух чашек. — Одного взгляда недостаточно. Тут, — он положил руку на сердце, — должны быть чувства. А ты знаешь, что их там никогда не водилось. — Соль на рану, товарищ Логанов! — Ну хоть кто-то должен вразумлять тебя, пока ты выдумываешь всякий вздор. Винокуров надулся. Даже от трофейного кофе отказался. Потом, под натиском Логанова, всё же сдался. — Подай чашку. — А заветное слово будет? Или я должен помогать безвозмездно? — Пожалуйста. — Да не за что. Логанов улыбнулся и подал ему чашку. Однажды Йозеф сварил ему невероятный кофе. С тех пор Андрею никогда не получалось приблизиться к тому самому идеалу. Вечно выходило что-то не то. — Ну и бурда. Повар из тебя отвратительный. — Как и из тебя помощник. Обид они друг к другу не питали, а разногласий, к счастью, осталось немного. — А этот немец… Он жив или мёртв? Это был первый раз, когда Артём решил спросить о Йозефе. Андрей изменился в лице. — Не спрашивай меня, если уже знаешь ответ, Тёма. — Мне стало любопытно, вдруг у тебя иное мнение на этот счёт. — Никакого иного мнения быть не может. Есть факты, и я им верю. Призрачные надежды меня не интересуют. Винокуров так и не смог понять, отчего Логанов так защищал немца. Что он пообещал, что сделал ради того, чтобы Андрей ему доверился. Артём всегда хотел спросить, но было это неприлично и неуместно. Лишь отшучивался об этом при возможности и никогда не получал ответа. — Ну хорошо, Бог с ним, с немцем… Андрей свёл брови. —… Ну не в этом плане! Давай лучше о другом покумекаем. У тебя ведь день рождения. — Я и забыл. Логанов обманул: он никогда бы не смог забыть о своём дне рождения. Не помнить о такой дате значило насовсем предать гражданскую жизнь. Андрей партизан, но побыть обычным человеком иногда тоже хотелось. Хотя всё давным-давно пошло наперекосяк. Артём покопался в ящиках и вытащил отцовский портсигар. Медленно прощупал, прощаясь с подарком, и пододвинул к Андрею. — Что это значит? — Не волнуйся, это просто безделушка. Дорогая безделушка. Храни поближе к себе. Андрей взял в руки тёплый от пальцев портсигар и тщательно осмотрел его. — Зачем он мне? Ты же знаешь, что я не курю. — У тебя он сохранится надёжней. Я постоянно его теряю. Андрея этот довод не убедил. — Артём, что-то не так? — Уверяю, что всё совершенно в порядке. Не бери в голову. Логанов почувствовал приближение чего-то дурного. Тем не менее он взял портсигар в руки. — Точно не нужна помощь? — Не нужна, — улыбнулся Артём. Логанову веселее не стало. Винокуров к чему-то готовился.

* * *

Курская битва, битва за Днепр, операция «Багратион», Прибалтийская операция, Будапештская операция. Сначала незаметно пролетел сорок четвёртый, затем настал сорок пятый. Дни слились воедино. Логанов не помнил, что делал летом, чем занимался осенью. Но он прекрасно помнил первые месяцы войны и жил в прошлом. Так было безболезненно. Люди изменились, изменился военный состав. Все стали шептаться о приближающейся победе, но до неё было совсем далеко. Летом сорок четвертого они перешли на юг, к Беларуси. Оттуда проводились наступательные операции совместно с РККА, но о свободе действий речи больше не шло: она забылась после сорок третьего навсегда. Теперь «Народные мстители» не стихийная организация из местных жителей и одиночных солдат. Это массовое оружие смерти, уготованное немцам. Когда в сорок третьем году партизаны узнали о клине, позволяющим выводить из строя поезда, то были счастливы. Сейчас бы эта новость вызвала утомлённый вздох и тихо произнесённую фразу: «Надо сражаться до последнего». Война не живёт без людей, а людям во все тысячелетия нужна война. Беспощадная, жестокая и бессмысленная, она точно будоражит сердца. Но военный дух упал, солдаты изнурились. Атмосфера безмолвного многолетнего изнеможения нависла над армией. Скоро конец? Будет ли он? Казалось, что нет конца этим бесконечным траурным процессиям. Но когда-нибудь тучи рассеются, а на небе засияет солнце. На берлинских стенах развеют победное знамя, и жребий войны будет предрешен. Но триумф пока не наступил. А Логанов только и делал, что грезил о нём. Глядя на Винокурова и его ободряющий команду дух, Андрей желал после войны остаться на службе. Кем ему ещё быть в новом строящемся мире? После встречи с матерью и сестрой партизан сильнее заскучал по дому. Безмятежность и тёплый уют обволакивали его тело, когда он вспоминал о городских буднях. И между тем дом стал настолько отдалён в его сознании, что было совсем неясно, существовал ли он на самом деле. — Сегодня читал сводку новостей. Началась Висло-Одерская операция. Всё занято заголовками о взятии первым Белорусским полком Варшавы. Колонка о Западной Европе тоже представляет интерес. А пока расскажу о победе за Наревом… Пока Артём говорил, Андрей вполуха его слушал. Он барабанил пальцами по столу. — Я всё думаю: почему же я не смог сблизиться с остальными партизанами? Артём прекратил говорить. Заявление Логанова заставило его вскинуть брови. — Я тебе про Ивана, ты мне про болвана. Вот уж не думал, что станешь беспокоиться о столь незначительных вещах. Быть может, ты и не общаешься с кем-то близко, но тебя знают и уважают. Даже несмотря на твои странные выходки. Андрей понял, что Артём имел в виду. Ещё раз извинился за тот период. — Мне не нужно извинений, товарищ Логанов. А возвращаясь к вопросу близости, я предполагаю, что компания тебе вовсе не нужна. — Кто знает… Но, видя общую собранность и непринуждённые беседы, я осознаю, что где-то промахнулся. Может, не до того мне было. — А отчего ты вдруг этим озаботился? — В последнее время я чувствую себя чужим. Что на войне, что на родине — всё одно и то же и нет никакой разницы. Винокуров закурил. — У нас полная неразбериха, а ты думаешь о каких-то чувствах. Прекрати этим заниматься. Вот когда закончится война, можешь кому-угодно душу излить. Андрей согласился с его словами. Неча было подобные разговоры заводить, всё равно бы они ни к чему не привели. А всё насущное лучше спрятать подальше.

* * *

Он сызнова вспоминал об Антоне и военных обучениях. Когда он был рядовым, ему не приходилось сидеть за бумажками и вечно строить отряды. Тогда он был действительно предоставлен сам себе, а общей миссией всей команды являлось исключительно выживание в условиях суровой зимы. Логанов подбрасывал костяшку и пытался поймать её рукой. Внезапно в дверь постучались и вошёл начальник штаба. Андрей мгновенно вытянулся стрункой. К нему лично ещё не жаловали. После краткого обмена любезностями Фирстов раздосадованно заявил: — Я никак не могу найти Винокурова. — Я могу чем-то помочь? — Пару дней назад мы спасли часть местного населения при фашистском отступлении. Мерзавцы стали использовать их, как живой щит. Но наши оказались смекалистее. Фашистам долго пришлось разбираться в шарадах, и за это время мы нанесли удар. Андрей кивал. — От Винокуров ни слуху, ни духу. А нам нужно подкрепление. — Но… — Я не договорил, — прервал он Логанова, и тот вновь встал прямо, приподняв голову. — Некоторая часть трусливо сбежала. А потом поступила информация, что рядом их временная берлога. Мы уже несколько дней пытаемся прорвать эти укреплённые рубежи. И, несомненно, они отстреливаются, пытаясь на последнем издыхании не пропустить нас. Далее Фирстов пояснил, что в этой проблеме как раз необходима помощь Винокурова, так как его подрывники — прекрасная подмога. А Андрей — зам, потому должен идти вместе с ними. — Найти и сразу доложить об отправлении. Завтра утром выходите. — Принято, товарищ Фирстов. Мужчина вышел, и Логанов наконец с облегчением выдохнул. Где прятался Винокуров? Не по этой ли причине сбежал? Фирстов, конечно, не самый приятный человек, но задание есть задание.

* * *

Нашёл его Логанов у замерзшей речки. — После присоединения к РККА всё совсем кувырком пошло! — воскликнул Артём, заслышав шаги Андрея. — Разве мы могли что-то изменить? Это было неизбежно. Под натиском секретаря обкома пришлось объединять усилия. — Усилия усилиям рознь. Думаешь, красноармейцы в восторге от нашей компании? Каждый раз, смотря на партизанские лица, они начинают переглядываться, словно саму смерть видят. Артём перевёл дух. — Я знал, что мы люди далеко не первого класса, а повыше нас стоят умнейшие из умнейших. Вот только в этой иерархии мы в такой заднице, что и говорить нечего. Раньше никого не контролировали, а теперь постоянные проверки. Как будто в любой момент мы станем дезертирами или предателями. — Всё не так плохо, как ты думаешь, — Логанов попытался разрядить обстановку. — Фирстов заходил, тебя выискивал. Важное дело, сказал. — Вот поэтому я и затеял этот разговор. Почему он сначала работал на пограничных заставах, а сейчас вдруг пробился в начальники? Андрей хотел съязвить, но ничего не возразил: если бы он сам знал! — Как я и говорил. Тем, кто подчиняется, все лавры. — Завтра, если что, выдвигаемся. Эта новость заставила Артёма вскочить. Снег под его ногами натужно заскрипел. — Услышь же меня! Они никогда не воспринимали нас всерьёз! Вспомни, как они проверяли партизан на вшивость. Они были совсем не в восторге, когда узнали, что мы не закрепились на своей территории. Логанов не хотел препираться с Винокуровым, но возникшую паузу нужно было скрасить. — С другой стороны, у них большой военный опыт, и вполне понятно, почему на нас повисли подозрения. — Раньше мы были обязаны подчиняться инструктору райкома, а теперь мы вообще не имеем права голоса. — Всё во благо народа Советского Союза. Помни, на чьей ты стороне. — Да ну тебя, Андрей. Винокуров задел ветки и отправился к базе, а Логанов несколько минут завороженно созерцал начало лёгкого снегопада.

* * *

Вещи собраны, карты уложены — пора в дорогу. В кузове грузовика вместе с подрывниками добрались до пункта назначения. Чем ближе подбирались, тем сильнее слышался рёв артиллерии. Андрей отказался от фронта, чтобы меньше слушать этот безжизненный механический отклик. И теперь он снова в рядах солдат. Их высадили недалеко от боевых действий. Винокуров недовольно цокнул, затем достал сигарету. Бойцы отправились к установленному месту. Логанов замкнул строй. Он давно не бывал на массовых сражениях. Хотелось заткнуть уши и неприязненно сморщить лицо. Пока Винокуров был занят разъяснением инструкций, Андрей осмотрелся по сторонам: вдалеке гремели танки, пулемёты, немцы за оборонным ограждением пытались защитить приграничную территорию. Из-за поднятой в воздух земли, грязи и пыли Андрей совсем не видел происходящего. Лишь из тумана выпрыгивали пули и исчезали в такой же плотной дымке. Он обернулся: Артём уже исчез с поля зрения. Животный страх внезапно одолел всё его существо. Видя беспринципную жестокость орудий, не хотелось вступать в схватку: выиграть там невозможно. Спустя время отлегло. Наверное, этот этап наступает в жизни каждого солдата: сначала не принимаешь смерть, боишься её, чувствуешь, что она рядом. Затем впускаешь её и теряешь рассудок. Тогда уже не страшны ни ранения, ни взрывы, ни артиллерия. Логанов следил за тем, как с Винокуровым разговаривало множество людей. Кто-то был ему знаком, кого-то он видел впервые. Наверное, если бы Андрей взял бразды правления в свои руки, то стоял на месте Артёма и решал чьи-то судьбы. Благо, что он не там. Какое благо! К ночи операция получила ход. По-прежнему наблюдая за артобстрелом, Андрей приготовился к бою. Сглотнул слюну, отчего желудок скрутило. Он ничего не ел за день: не до аппетита, когда фронт рядом. Он надеялся на то, что план, изложенный военным командованием, будет успешным.

* * *

Сперва подстрелить противника, потом добить. Дело плёвое. Подрывники вклинились в бой, соорудив ловушку, в которую немцы успешно попали. Сперва послышался взрыв, затем крики фрицев. Они снова укрепляли оборону. Нельзя было отступать. Бороться до конца — единственная задача. И, сражаясь с Винокуровым бок о бок, смерть Андрею была не страшна. Он живо исполнял инструкции и действовал так, как требовал Артём. В тот момент думать своей головой у него бы не получилось. Уже не тот нрав, с каким он вступил в «Народные мстители». Ночью было темно, хоть глаз выколи. Пару раз он упустил цели, но затем вернулся к битве и поразил нескольких противников. Он нисколько не задумывался о тактике, положении или других важных вещах, которые бы не пропустил в начале своей деятельности. С надеждой смотрел на Винокурова, слушал его команды и терпел сердобольный взгляд. Он знал, что Артёму больше не ровня. Внезапно громкий взрыв заставил их лечь в окоп — осколки рассекли Логанову щёку. Партизан выругался и взглянул на Винокурова — тот цел, и то хорошо. Пришлось довериться долгому ожиданию, ведь в итоге оба нарвались на неприятности. Андрей нервно молчал и не знал, о чём поговорить. Вёлся артобстрел, орудия гремели. — Неспокойная ночка, — заговорил Андрей невпопад. Где-то снова грянул взрыв, на время заложивший уши. Щека ныла. Вытереть её было нечем: рядом только земля и грязные обрывки ткани. — Не то слово. До сих пор помню первый обстрел. Примерно так же ощущался. Только он вон когда был. А этот совсем иной. Рявкнула земля. Андрей приложил руки к ушам и приоткрыл рот. В этот раз обошлось. — А помнишь, как ты стащил гармонику? Совсем не умел играть, а всё равно попытался! Ребята наши чуть со смеху не померли. Артём недовольно заголосил. — Любишь же ты, Андрей, некстати вспоминать неловкие истории. Сейчас я тоже кое-что поведаю! Он слегка прокашлялся и, стараясь перекричать звон орудий, начал делиться прошедшим: — «Я хочу вступить в отряд, потому что знаю немецкий. У меня им мать владеет. Хочу отомстить всем фашистам!». Или: «Почему я хочу быть командиром? Потому что юн, но на себе испытал тяготы войны». Когда передо мной это говорил шкет с таким вот ростом, — Артём ребром ладони прочертил линию на шее, — я чуть не рассмеялся. Уж прости меня за предубеждения, но так не только я думал. — Ой, прекрати! — задорно отмахнулся Андрей. Он и сам не знал, зачем этому смеялся. Они в окопе, сверху свистят пули, а они перетирают кости за события давно ушедших лет. — Как война закончится, я новый дом отстрою, — самоуверенно заявил Винокуров. — Правда? — крикнул Андрей. — Да! Отхвачу себе жену и первым делом позову тебя на новоселье. — По рукам, дядюшка Винокуров! Недовольный возглас Артёма перекрыли очередные выстрелы. Отсиживались они долго, даже потянуло поясницу. Но наконец всё смолкло и настал благоприятный момент, чтобы выползти. Андрей ловко поднялся и помог в этом Винокурову. Они немедленно бросились к опушке, ведь уже не могли разобрать, где свои, а где чужие, а любое промедление стоило смерти. Андрей добрался первым и стал дожидаться Артёма. В это время снова поднялся рёв. Партизан сразу же спрятался за дерево. Винокуров подоспел к нему и повторил то же самое. — Нам нужно возвращаться к отряду! Но я потерял их из виду. Повсюду один туман! — А глаза тебе на что, товарищ Логанов? Мы были не так далеко. Я не знаю, для чего ты увязался сюда. А одного оставить не смог: мало ли что вытворишь. — Глаза мне на то, чтобы следить за тобой, прямо как красноармейцы, которыми ты меня пугал. — И это вся твоя благодарность? Винокуров рассвирепел и стал уходить в лес. Тогда же сзади вновь послышалась очередь. — Прячься! — приказал Логанов. Но Винокуров не послушал и совсем скоро скрылся в черноте густых деревьев. Андрей поспешил за ним и невольно услышал выстрел. Бросился вперёд и заметил немца, который только что спустил курок. Артём тем временем неслышно осел на землю. — Чтоб тебя! — свирепо выкрикнул Логанов и выпустил всю обойму. Солдат попытался сбежать, но в итоге пуля-дура всё же сразила цель наповал. Вот он, пресловутый немецкий дух на заре существования рейха. Партизан быстро отвлёкся от немца и вернулся к Артёму. — Живой? — Вроде как, — тихо отозвался партизан. Послышались чьи-то отдалённые крики. Андрей медленно повернул голову в сторону, осматривая местность. — Фрицы везде, сука, достанут. Они могли быть где угодно. Любой был способен сейчас выстрелить ему в спину. Что же делать? Как спасти Артёма? — Где ранили? — спросил Логанов, но Артём уже не ответил; потерял сознание. Тогда партизан стал медленно прощупывать одежду, чтобы понять, куда прилетело. Скорее всего, ранение прямиком в брюшную полость. Тяжело лечится. Зачастую смертельно в первые минуты, если не оказать первую помощь. Андрей стал копаться в карманах, надеясь выудить хоть что-то, что могло бы помочь. Но ничего, кроме оружия, не нашёл. О бинтах — только мечтать! Партизан сел на колени подле Винокурова. — Я пойду за санитарками. Только держись. Тьма, враги, нескончаемый грохот… Андрей сходил с ума.

* * *

Ранение действительно пришлось в брюшную полость. На военно-санитарном поезде Артёма быстро переправили в госпиталь, но самому Андрею отправиться вслед запретили. — Как так можно? Он же мне товарищ, не могу я работать без него. По итогу позволили отправиться к нему. Этого разрешения Логанов выпрашивал целых два дня, изведя весь высший военный состав. Предупредили, что на должность будет назначен другой человек. Андрей согласился, ведь как иначе добиться встречи с близким другом? По пути нервно теребил рукава. За окном проносились весенние пейзажи. Природа благоухала и возвращала его в воспоминания начала сорок второго года. Тогда казалось, что война закончится быстро. Теперь уже сорок пятый. Вместе они проделали невероятный путь на юг, вербовали партизан, ночами сидели у костра, учились чёртовой кухне, рейдам. Теряли, любили и возвращались. Ныне его отряда нет. Логанов остался один. Винокуров, Трофимова, Демьянко, Пономарёв, Тонька, Козлов, Миша. И это только те, кого он хорошо знал. Как такое произошло, что отряд распался, а все партизаны либо сложили своё верное оружие, либо погибли в бою? Логанов чувствовал себя пустым. Среди новых лиц он больше не видел родных и знакомых. Время «Народных мстителей» приблизилось к концу. А из его предводителей остались лишь Андрей и Артём. Могло ли всё сложиться по-другому? Нет. Всё вышло ровно так, как и должно было быть.

* * *

— Артём? В небольшой комнате лежало несколько пациентов. В нос ударил стойкий запах крови. Винокуров не откликнулся. Андрей взглядом обошёл лежачих солдат и наконец заметил Артёма. Медленно приблизился к нему и положил руки на постель. Отчего-то почудилось, что он совсем не в том месте и говорит не от себя. — Ну как ты? Партизан медленно открыл глаза. Вскоре он узнал Андрея. — Мне недолго осталось, — прошептал тот. — Не говори так. Скоро вернёшься в строй. — Андрей, — осадил его Винокуров, — не питай ложных надежд. Я не выберусь. Логанов был не в силах ответить: слова комом застряли в горле. — Ранение серьёзное. Моё тело медленно слабеет и всё больше болит. — Проклятый портсигар! Если бы ты не дарил его, то не попал под тот обстрел! — Это тут не причём. — Очень причём. Ты как будто готовился к смерти. — Мне снился сон, — начал Винокуров о своём. — Там я видел мать и отца. Знаешь, всё было, как до войны. Та же древняя изба, скотина, мелкий забор и резная лавка. Они сидели на ней и махали мне. Отец сказал, что ждёт меня. А мать тогда заплакала. Он прервался, чтобы перевести дыхание. — «Он не должен уйти так рано». А отец грозно шикнул на неё, начал твердить, что пришло моё время. Тогда я и подарил тебе этот портсигар. Получилось так, как они и сказали. Моё время пришло. Андрей не стал спрашивать о том, можно ли что-то сделать. Осознал, что нельзя. — Все говорят о том, что мы скоро одержим победу. — Если так оно и есть, то я не доживу до неё. А ведь целых четыре года потратил на то, чтобы освободить страну от захватчиков. Душит горькая обида. После непродолжительной паузы Артём произнес: — Больше всего я жалею о том, что не смогу передать прощальных слов своим близким. Рядом нет даже Ксюши. — Есть я, — Логанов глубоко вздохнул. — Мне большего и не надо. Главное, что есть хоть один дурак, который готов со мной проститься. Тишина угнетала. Люди вокруг, как немые слушатели. — Я до последнего не верил в твоё ранение. Всё думал, что мне привиделось. Но ты не просыпался и совсем не реагировал на санитарок, когда они о чём-то тебя спрашивали. — Не думай об этом, Логанов. Лучше сосредоточься на том, что я здесь. Андрей почувствовал, как тяжелеет дыхание. — Это сейчас ты здесь, а потом и тебя не станет. Артём, я ведь совершенно один. — Ты не один. Вспомни о семье, ведь она — самое важное, что может быть у любого солдата. А я… Я просто партизан, твой верный товарищ. — Твои сантименты ужасны! Лучше верни мне вечного остряка, который никогда не опускался до беспросветного уныния. Артём попытался улыбнуться, но спазм боли не позволил ему даже поднять уголки губ. — Я знаю тебя целых четыре года. И за это время ты никогда не показывал себя настоящего. Твоё лицо, как маска, но я вижу эту боль. Как бы ты ни старался её скрыть. — Момент прощания не должен быть трагичным. — Трагичным? Я умираю, Андрей. Эти слова словно врезались в сетчатку. Логанов закрыл глаза и потёр переносицу. — Однажды я заревел, прямо как девчонка, перед этим немцем. Я уже даже не помню, как его зовут. Весть о кончине Ксюши принесла мне нестерпимую боль, и я не смог сдержаться. Немец был моим врагом. Но я не нашёл слов, когда он молча сел рядом со мной. Эта едва уловимая поддержка облегчила моё душевное состояние. — Я не ты, Винокуров, — прошептал Андрей. — Знаю, это нас и роднит. Но я единственный, кто может сказать тебе о притворстве. Ты никогда и никому не показывал свои слабости. — Неправда! — в сердцах выкрикнул Логанов. Кто-то закашлял, и он несколько сбавил пыл. — Я всегда открывался близким людям. — Ты можешь обмануть кого угодно, но только не меня, — продолжал давить Артём. — Я всегда старался, чтобы всем было проще. Не быть обузой, не быть рохлей. В конце концов мы оба взрослых человека и не можем позволить себе такую безответственность! Артём повернул голову к окну. — Тогда уходи. — Почему? — испугался Андрей. — Возвращайся, когда осознаешь смысл моих слов. — Я никуда не уйду. — Если тебе важно то, что я говорю, ты покинешь госпиталь и освежишь голову. Когда он подошёл к двери, Артём проронил: — Радуйся почаще. Улыбка тебе к лицу. Андрей вздрогнул и, бросив короткий взгляд на Артёма, вышел. Только тогда Винокуров смог прокашляться, оставляя на хлопковой постели капли крови.

* * *

Облака на небе покраснели, затем тоскливо посинели. Логанов вышел на улицу. У лестницы курили солдаты и о чем-то переговаривались. Их ненавязчивый юмор совсем не вязался с недавно прошедшим разговором. — Он не прав, — повторял себе Логанов, пытаясь убедить в собственной правде. Если бы он был прав, то в его жизни никогда не появился Йозеф. А если одному человеку Андрей не безразличен, значит, у него нет проблем с доверием. Партизан сел на лавку и опустил голову к рукам. Логанов попросту не мог скрываться: он всегда был готов к разговорам. Винокуров точно обознался. Андрей несомненно прав и докажет это контраргументами. Спустя полчаса беспрерывного самовнушения он уверенным шагом направился обратно к госпиталю. Сердце забилось чаще. Вокруг сновали санитары и фельдшеры с крестами на предплечьях. Дверь в палату была открыта. Андрей поспешил. Врачи уже освобождали кровать для следующего раненого. Винокуров не двигался и будто позволял этой несправедливости с ним совершаться. Санитарки аккуратно подняли Артёма. — Не троньте человека! Эй, Артём! Это твоё место, скажи им. — Немедленно уведите солдата! — крикнул кто-то из персонала. Дежурившие рядом санитарки схватили его за руки. — Что вы творите? Он всё смотрел на Артёма, его спящее лицо. Тот обмяк и совершенно не сопротивлялся. Постель была запятнана кровью. — Сделай хоть что-нибудь, Артём! Андрей старался вырваться, но безуспешно. Молодая санитарка тотчас подбежала к партизану и мягко взяла за подбородок, чтобы их взгляды встретились. — Молодой человек, взгляните на меня, пожалуйста. Ваш товарищ погиб. — Как это — погиб? Андрей вытянул шею. Винокуров по-прежнему не двигался. — Когда? — не веря, спросил он. — Пару минут назад. Молчание. — Уйди, самозванка! — закричал он и вновь попытался выбраться. — Артём, ну же, не сдавайся. Санитарки с жалостью глядели на партизана, но его затуманенный взгляд был прикован только к Артёму. Он был жив, они просто не видели! — Не уходи, — он опустил голову, слёзы начали капать на пол. — Не оставляй меня одного, Артём. Я не справлюсь. Я… не могу. Врачи отпустили его руки, и Логанов медленно осел на пол. Люди выносили тело Артёма, а он просто смотрел и ничего не мог сделать. — Я был не прав, Артём. Только прошу, не уходи. Больничная стена очень холодная. Он не мог успокоить слезы; картинка перед глазами расплылась. Его лицо… Оно было таким спокойным, таким умиротворённым. Неужели смерть всё же лучше жизни? — Зачем ты ушёл? Нельзя же так просто нас бросать, — всхлипывал он, разговаривая сам с собой. Как же Ксюша и данное ей слово? Как же его команда, остальные партизаны? Как же он, Андрей? — Я больше не в маске, смотри на меня, Артём. Лёгкие жгло. — Я совсем не такой, каким ты меня видишь. Вокруг как будто темнота, а он один бродит в бесконечных проулках. — Ты обещал преодолеть. Мне обещал, Артём! Как и Дима, Антон. И Йозеф. И никого из вас нет. Перед глазами все ещё стояло лицо Артёма. Страх убедиться в его смерти заставил его остановиться от отчаянной попытки посмотреть на него в последний раз. — Я человек. Я умею смеяться, чувствовать любовь и плакать. Только не бросай меня тут одного… Кто у меня ещё есть, кроме вас? Винокуров больше не отозвался. А раненые по-прежнему лежали, не двигаясь, точно статуи. Мир сузился до одного Андрея. Вокруг лишь бескрайняя пустота и мёртвая тишина.

* * *

«Тяжела не смерть близкого. Тяжело то, что ты продолжаешь жить и помнить».

Виктор Белоусов, вы бесконечно правы.

Винокурова похоронили в лесу, за госпиталем. Андрей до последнего не верил в происходящее. Он не ожидал потерять Йозефа и едва справился с его уходом. Теперь, когда Артёма тоже не стало, жизнь утратила своё значение. «Может, на то мы и люди, раз способны привыкнуть к чему-то столь горестному и невообразимому, как смерть близкого». Логанов долго смотрел на то, как лицо близкого товарища исчезает за комьями земли. И в последний момент не выдержал. Отошёл на несколько шагов, приложил руку ко рту и безмолвно заплакал. — Какая ещё улыбка?! — вспоминал он прощальные слова Артёма. Неужели он не мог сказать чего-то более весёлого и воодушевляющего? Винокуров не успел рассказать о семье, жизни в городе до войны, тайных желаниях. И теперь унесёт секреты с собой в могилу. А от него останется лишь металлический портсигар с выгравированным именем отца. Щеки заледенели, а дорожки от слез стали обжигать кожу. В этот момент хотелось уйти следом за остальными. — Я мог спасти тебя, но струсил. В последний момент ушёл, гонимый стремлением доказать бессмысленную правоту. А ты поплатился за мой дрянной эгоизм. Что говорить Фирстову, что говорить начальникам? Куда ему податься? Сможет ли он отпраздновать победу без Артёма и близких товарищей? Не с кем было разделить горе, ведь все свидетели партизанского отряда больше не здесь. Лишь единственный человек проводил Артёма в последний путь. На могилу была установлена металлическая табличка с яркой красной звездой. «Он хотел погибнуть героем. И погиб, как герой. А я, трус, по-прежнему живу на этом свете. Ненужный, слабый, готовый легко сдаться».

* * *

Вскоре Андрей вернулся на службу и сразу же был послан в Германию. Он практически не помнил, как воевал. Лишь руки по наитию хватались за оружие, а ноги бежали в бой. Участки отвоёвывались день за днём, немцы сдавали позиции. Красноармейцы радовались и обнимались, скандируя: «Победа». Газеты пестрили яркими заголовками о продвижении советских войск, но ни в одной из них больше не было упоминаний о «Народных мстителях». Вряд ли о них кто-то когда-то вспомнит, ведь они были мелким отрядом, тенью одноимённой великой партизанской команды. Солдаты травили байки, играли на музыкальных инструментах, делились событиями: радостью, горем. А Андрей снова нацепил маску, стараясь слиться с окружающими. Притворничал, опуская неудачи и делясь только хорошими известиями. Внутри же испытывал невысказанную скорбь, которую не мог доверить. Хранил её глубоко в душе, веря, что больше никогда не придётся её вытаскивать. По ночам стояли слёзы на глазах. Теперь он думал не только о Диме, Антоне и всей команде. Теперь там были Йозеф и Артём. Каждый раз он старался убедить себя в том, что так бывает и все люди смертны, но в отношении него люди не только оказались смертны, они оказались быстросмертны. Все, кто когда-то окружал его, мертвы, и в этом виновата его трагическая проклятая аура. Андрей решил больше ни с кем не сближаться, чтобы и эти невинные люди не погибли, ненароком доверившись ему. Второго мая Берлин был взят штурмом, а вскоре был подписан акт о безоговорочной капитуляции. Пелись песни со слезами на глазах, раздавались торжественные выкрики. Город стоял таким же опустевшим и разрушенным, каким когда-то был Ростов. Война и правда закончилась? Всего два месяца спустя после смерти Артёма? Он не дождался совсем чуть-чуть! Ещё немного — и Винокуров смог бы уйти на покой. Если то была судьба, почему же она не сжалилась и не забрала его жизнь позже? Андрей долгое время сидел на каменных руинах зданий и размышлял о своей участи. Он ничего не знал и больше ничего не хотел. Весь мир вокруг — это враждебный инструмент. У него не осталось желания вступать ним в контакт.