Партизанская тайна

Наверное, если бы Йозеф умер, то так сложилось бы лучше для всех, потому как сейчас — он беглый преступник, предатель Родины. Он смотрел на Боденское озеро. Всё же Констанц невероятно живописен. Нигде, где Йозеф бывал, не было столь сжимающей сердце атмосферы: притихшие улочки, не объеденные войной, едва уловимый аромат выпечки, знакомые люди. Узнав об антисемитских настроениях толпы и зверствах, учиненном над теми, кого не признавали «высшей расой», Йозеф перестал воспринимать местную публику как нечто возвышенное. В тот же миг они обернулись кровожадными извергами. Но самое неожиданное ждало впереди — их ненависть стала обыденностью. Вода игриво плескалась, сверкая на солнце, день был на удивление теплый. Здесь его дом: тут он родился, вырос и, возможно, останется до конца своей жизни. Йозеф мучился апатией. От нее в сердце билась тоска, хотелось вознестись далеко в небо. Сердце и душа просили умиротворения. Он постоянно думал об Андрее. Наверняка он не понимал, что произошло. Разоренная и спаленная дотла деревня, убитая шпионка, местные жители, пытающиеся оболгать его во всевозможных аспектах… Разве могло быть иначе? Со всей вероятностью Андрей поверил им, а если они не посеяли зерно сомнения, то партизан так и не смог ответить на закономерный вопрос: «Где же Йозеф?». А он в родном Констанце под непалящим солнцем размышлял о жизни и будущей смерти. Тогда Этингер мог умереть, ведь ранение было серьезным и, скорее всего, фатальным. Вот только немец был очень важен: отвечать за преступления лучше живому, чем мертвому. Потому он провел больше месяца в госпитале, восстанавливаясь от полученного ранения. Выкарабкаться из этой передряги было себе дороже. Но судьба щадить не умела: ей не хватило его страданий, она требовала хлеба и зрелищ. Потому глумилась над его слезами и просьбами прекратить муки. Йозеф знал, что больше не сможет вернуться к Андрею. Более того, немец для него умер. Все, что между ними произошло , ныне исчезло во времени. Больше не существовало ни агитплакатов, ни лагеря для военнопленных, ни предателя Платонова. Как не существовало всего остального. От тоски хотелось рвать душу. Андрей был не просто возлюбленным. Он был нечто большим: половиной, второй натурой. Этингер никогда не знавал таких людей, и когда вдруг некто подобный объявился, ему было ниспослано множество препятствий. Логанов не сдавался, преодолевая каждое. Тогда он не понимал, для чего это делал. Но Йозеф знал, что когда-то он придет к пониманию их любви. Этингер был изгнанником у партизан, у советских граждан. И был изгнанником среди своего народа. Быть может, Бернхард ничего не болтал, а свои подозрения держал за языком. Вот только мир для Йозеф кардинально переменился. И не хотелось больше ни войны, ни смертей, ни голода. Как же так получилось, что все перестали замечать свои ошибки? Неужели люди не знали, что творят хаос и сеют смуту? Как им живется с мыслью, что они виновны в смертях стольких людей? Глядя на прогуливающихся горожан, Йозефа хватала яростная злоба. «Вы!» — хотелось сказать. — «Вы виноваты во всём, что сейчас творится! Германия проигрывает, гибнут люди. Вы в свое время не просто поддержали жестокий режим, многие из вас выступили этому сторонниками. И сейчас, когда на фронте понапрасну, точно тушки, подрываются солдаты, вы гуляете по набережной и даже не думаете, что в ваш дом тоже может постучаться беда». Но он молчал, хотя слова рвались из глотки. Молчал, хотя хотелось вправить им разум. Молчал, потому что в любом случае остался бы непонятым. Позади стоял Бернхард, мрачно поглядывая в сторону брата. У них и раньше не было общих интересов, а сейчас — и то подавно. Они потеряли родственные узы и стали друг другу незнакомцами. Единственное, за что хватался Бернхард — это тонкая нить, которая поможет отправить Йозефа за решётку. Вину немец признавал. Глупо было отпираться, ведь всё получилось ровно так, как должно было. Он не врал, когда убеждал Андрея в том, что не прикасался к русским. Но он долгое время обходил молчанием причастность к убийству своих близких. Отцеубийство всегда порицалось. И если бы люди вокруг знали, что он сделал, то не дали бы ему покоя. Впрочем, их можно было понять. Не каждый решится на подобное. А Йозеф решился. Решился и совершил задуманное, вот только не хотел подставлять брата. Он искренне верил, что план раскусят, а его самого задержат до пересечения границы. Вот только всё сложилось не так, как он хотел. Трусливый побег стал его изящным преступным ходом, а в убийстве обвинили Бернхарда. Если бы Йозеф не стремился к справедливости, то никто бы никогда не добрался до него. Андрей узнал об этом. И Йозеф уже смирился с тем, что его отвергнут. Но Логанов не задавал вопросов. «Мне без разницы, какое у тебя прошлое», — так он когда-то сказал. И в тот момент Йозеф убедился, что это правда. Его мучило огромное чувство вины и стыд за всё совершенное. Он не хотел. Он понял, что был вынужден так поступить. Но они его ненавидели. Его ненавидел весь мир. В тот момент загнанному в угол волку хотелось только растерзать кормящую его руку. И он растерзал. Безжалостно, без капли сомнений. Только позже пришло осознание, что всё случившееся — глобальный ужас. Родной Констанц… Как давно они не виделись? Наверняка долго. Впрочем, не было у него больше дома. Лишь Бернхард, точно ястреб, следящий за ним. Пусть он не волнуется. Йозеф возьмет вину за свои поступки.

* * *

Изменилось многое. Как выяснилось, никто ничего не знал о преступлении Йозефа: брат никому не проболтался. Суд и следствие решили провести после войны, потому как Бернхард был важной шишкой в Армии Третьего Рейха. С ним свершилось множество тактических наступлений, благодаря которым немецкая армия продолжала держаться. Как он позже заявил, никто не хотел верить в то, что он убил своих родных. Высказывались разные миру версии: грабитель, военный преступник, бывший компаньон, Йозеф. Все бизнес-партнеры широко разводили руками, не зная, как помочь. Когда Йозеф впервые вернулся в отчий дом, его парализовала отвратительная беспомощность. Нахлынули воспоминания. Сперва он думал о родной матери и ее просьбе, позже он вспомнил об отце, мачехе и NAPOLAS. В память вернулись образы знакомых ему юнгманов и Шнайдера, которого он убил собственными руками. Символично оглядел пальцы: они слегка дрожали от нервоза. По спине и локтям бежала противная дрожь. Дом давно перестал быть ему родным. К тому же здесь явно хозяйничал брат: любимым цветом стал пастельный. Древесина отливала кофе, на полах стелились раритетные ковры. Похожи на те, что когда-то пылились на чердаке. Этингер всегда думал, что там что-то есть. Сперва ему казалось, что на чердаке спрятан секрет отца, потом он решил, что там ответ на то, что произошло с мамой. Но когда он спустя столько лет поднялся на пыльный этаж, то ровным счетом ничего не обнаружил. Лишь груду коробок и старые вещи, отсылающие ко временам его детства. Ничего интересного больше не было. Брат держался от него особняком, не приставая с расспросами и в целом не обращая на него никакого внимания. Казалось, Йозеф вернулся в далёкое прошлое. Только вот никого рядом уже не было. Да и чего греха таить: счастье — точно не про его семью. И, тем не менее, детство ярко символизировало некую сладость и гармонию. Среди людей ему не было места. Поэтому компанией стало Боденское озеро, у которого он часто сидел и наблюдал за ровной гладью воды. Дальше Констанца его не выпускали, а речь о Линдау или Фридрихсхафене сводила Бернхарда с ума. «Дождись приговора. Тогда я отведу тебя посмотреть на город в последний раз». И Йозеф стал покорно ждать. Будни у него были однообразные. Утро он проводил за чтением новостей и особое внимание уделял колонкам, касающимся Советского Союза. Германия очевидно, проигрывала. Каждый раз, ища заголовки, Йозеф надеялся наткнуться на тот самый. Но так никогда его не встретил. Внутри бурлило злорадство. Наконец-то немцы получали по заслугам. Этингер ни капли не хотел признавать, что его этот проигрыш тоже касался. Всё чаще стали появляться вражеские самолёты. По вечерам город горел огнями. Вскоре он узнал, что это только ради того, чтобы прикинуться соседней Швейцарией. После скромного завтрака он бродил по саду, стараясь сосредоточить мысли на природе. Потом читал книги. Иногда перелистывал старые страницы и наталкивался на заметки, оставленные матерью. Ласково улыбался. В комнату отца Йозеф зашёл нескоро. Он долгое время не мог преодолеть себя, чтобы наконец окунуться в это чувство вины, потому что осознавал, что потом оно точно не оставит. Комната не запиралась. Бернхард будто нарочно не стал этого делать. Как только появлялась смелость и Йозеф касался к ручке — возникал безудержный страх, и пальцы рефлекторно отдергивались. Он уходил и обещал себе, что в следующий раз обязательно зайдёт туда. Ночами ему грезилось прошлое. Если раньше во снах был только Шнайдер, то здесь, в месте, где он похоронил семью, ему стал видеться отец, мачеха и жена Бернхарда. Призраки прошлого не хотели покидать. Как он посмел вернуться обратно после всего совершенного? «Вы ничего не понимаете!» — хотел кричать он что есть сил, зная, что никто его не услышит. В конце концов Йозеф пропитался трагической виною. Бернхард был чист душой, поэтому совершенно не мог его понять. Что изменилось в поведении брата, так это ниоткуда взявшаяся тяга к тишине. Это было единственным приятным утешением. Не было больше его язвительных усмешек. Этингер был всецело занят работой и часто отсутствовал, тем самым снижая риски взаимных препирательств. Возможность сбежать предоставлялась всегда. Но Йозеф устал бежать: он больше не мог прятаться. Когда-то пришлось бы столкнуться с последствиями своих поступков. А самое лучшее время для этого — сейчас. Как и лучшее время для того, чтобы определиться с жизненными ориентирами до того момента, пока он не окажется парализован одноместный камерой. Когда шёл дождь, он часто сидел на веранде и насквозь промокал. Это напоминало ему о том, что он по-прежнему живой, ведь в этом безумном хаосе мыслей ему уже давно чудилось, что он где-то в ином мире. — Бернхард, моё заточение здесь — твоя лучшая месть, — сказал Йозеф, когда брат отворил двери. — Твоё наказание в виде приговора будет для меня самым справедливым возмездием. В сравнении с тюрьмой этот дом покажется раем. — Тюрьма для меня ничего не значит. А здесь я вырос. И здесь же каждый день вспоминаю об утерянном. Бернхард фыркнул. — Только не говори мне, животное, что жалеешь. Я в этот бред сивой кобылы ни за что не поверю. — Я не прошу тебя верить. — Вот и прохлаждайся. Он ушёл. Йозеф глубоко выдохнул. Дождь закончил накрапывать. Быть может, Бернхард и правда не понимал. Именно здесь его ждало справедливое возмездие. Ведь он предатель Родины, отцеубийца.

* * *

В какой-то момент он всё же решил открыть двери в отцовскую спальню. Внезапно дёрнул ручку и буквально затолкал себя в комнату. Небольшой слой пыли осел на мебели, некогда принадлежавшей его отцу. В свое время он заказывал её из-за рубежа, свято веря, что когда-то она передастся новому поколению. Ни следов от того вечера. Даже часы не тикали. Йозеф прошёл по красному бархатному ковру. От его ног оставались едва заметные алые следы. Здесь всё и произошло. — Грязный сукин сын! — крикнул Герман. — Отец, я не хотел! Я встану на колени и буду просить прощение! Что угодно. — Как я мог называть это отродье своим сыном? Боже, дорогая, неси успокоительное, иначе я перестану держать себя в руках. Фрау Йенсен выбежала из комнаты: только слышался шелест её платья. Йозеф вернулся в действительность. В комнате властвовала темнота; разве что тусклый дневной свет пробивался сквозь пространство между плотными портьерами. Этингер уверенным шагом подошёл и раскрыл их. Тяжело задышал. Обернулся. — Оскверненный мужчиной юнец больше не может являться арийцем. Это грязно! Ничего и хуже я представить не могла. — Фрау Йенсен, пожалуйста, переубедите отца. Вы ведь знаете, что я совершенно не виноват в этом! Мне пришлось это сделать. — Я всегда знала что ты с гнильцой, поганый мальчишка. Никогда не давал нам жить спокойно. Разве можно так осквернить честь семьи? Этингер не переставал закрывать лицо руками, задыхаясь от боли. — Всё, что угодно. Я сделаю всё, что прикажет отец или вы, госпожа Йенсен. Прошу! — В тюрьму тебе дорога. Нет у меня больше сил с тобой разговаривать. Хлопнула дверь. Йозеф вздрогнул. Отец не щадил сына. Удары доставались по всему телу. Он терял сознание, перед глазами всё крутилось. — Перестань. Не то инвалида из него сделаешь. — Лучше инвалид, чем блудник. Йозеф опустился на пол. Не стоило сюда заходить. Не стоило вспоминать. Он быстро вышел и закрыл двери, чувствуя только опустошение. Однако воспоминания его не покинули. — Не делайте этого, — хрипел он, стараясь дать себе кислорода. Когда тащат за шкирку, можно задохнуться. Фрау Йенсен размеренно шла сзади и ухмылялась. Иногда её лицо троилось и становилось зловещим, точно из самого жуткого кошмара. Она упивалась его страданиями. Они придавали ей сил жить. — Не пристало щенку ослушиваться тех, кто его старше. Знай свое место, — кричал отец, спуская его по лестнице. — Гораздо проще подстроить несчастный случай. Лестница у нас крутая, убиться с лёгкостью можно, — подначивала красивенькая жена брата. — Молчи, дура. Пусть глава семейства сам выполнит долг воспитания. В конце концов, это нелюбимый сын. Вряд ли он заслужил что-то большее, чем жалкую смерть. — Я всё понимаю, но он же ещё ребёнок. И, как никак, мой брат. Фрау Йенсен указала пальцем на губы. — И ты молчи, герр Этингер, а то убогий услышит. На три дня его заперли в кладовке. Верили, что так он будет слушаться. Каждое утро приходил доктор, обрабатывал раны, а Йозеф молчал, не в силах принять боль предательства. Ему чудились самые разные видения. Он мечтал о счастливой жизни. Мамина рука была такая нежная, такая заботливая. Её лик был близко, а одеяние точно белоснежно светилось. Если бы она знала, если бы только знала, как ему тут нехорошо, как он страдал. — Я скучаю, — шептал он в бреду. Он не знал ни дня, ни ночи. Вокруг лишь темнота и громкие разговоры снаружи. Тогда же мама сказала ему: «Защищайся. Выбирай свою дорогу сам». «Неужели я это заслужил, мама? Я виновен, каюсь! Но они не захотели понять меня. Они не захотели даже выслушать. Они издевались надо мной и упивалась моим горем». Но она не ответила. И Йозеф так и не понял, заслужил ли он столь жестокого наказания.

* * *

Свет был не мил. После проснувшихся воспоминаний, которые он всегда глушил, хотелось разве что выть. Он желал увидеться с Андреем. Больше ничего не хотелось. Война его никогда не интересовала. А образцовая жизнь в городе была не по нраву. Йозеф часто наблюдал за Бернхардом, когда тот находился дома. Он избегал ходить на второй этаж и предпочитал проводить время на первом. Но немец не решался с ним заговаривать. Вряд ли тот был расположен к беседам. В свое время Бернхард поддержал его наказание. Он считал справедливым осквернить юношу за то, что его жестоко растлили. Когда-то тюрьма уже нависала над Йозефом, и он взялся за оружие. Он больше не хотел повторять тот горький опыт. Немец уже повинен в смерти нескольких важных людей. — В четверг выдвигаемся. — Ты говорил им, что вина не за тобой? — Много раз. Только ничего другого они слышать не хотят. У тебя железное алиби, чудовище. Йозеф не ответил. Проводил брата и сел за стол. Дом угнетал, заставлял чувствовать себя крохотным. Сны не прекращались. Каждый день там являлся кто-то из прошлого. Йозеф всегда думал об Андрее, когда наставала ночь. Под мысли о нем он засыпал, под мысли о нем он тяжело дышал и поднимал голову. Думая о нем, Йозеф вспоминал его рациональный рассудок и признавал вину за совершенные им деяния. Он готов ответить за все, что угодно, лишь бы Логанов вернулся.

* * *

Райхенау всё так же величественен, как и всегда. Бернхард позволил ему в последний раз отправиться в плавание по островам и посетить местные достопримечательности. Но внутри легче не стало. Чувствовалось начало конца, и так тихо было повсюду, что иногда Йозефу казалось, будто его мысли высказывались вслух. В последнее время семейная трагедия не терзала его душу, а рана, оставшаяся после всего произошедшего, стала медленно затягиваться. Самый сложный период жизни он прошёл. И этот период прошёл с сожалениями и внутренними распрями. Однако сейчас, когда он с особой тоской смотрел на Предальпы, сердце наполнялось светлой печалью. Родители перестали ему сниться, в воспоминаниях не осталось столь острой боли. Только Логанов продолжал приходить по ночам. Его тёмные волосы, озорной взгляд чёрных глаз, обворожительная улыбка. Он запомнил так мало! Навсегда в памяти остался запах его тела, будоражащий шепот, интимные прикосновения, заставляющие утопать в бездне эротики. Он помнил его любого: когда тот злился, хоть и не подавал виду, когда проявлял заботу, когда плакал от бессилия. Логанов был перед ним любым, даже когда боялся показываться. Как же хотелось ещё раз увидеть его, хоть одним глазком! Как же хотелось ощутить в своей руке его пальцы, поцеловать кисть. И вот он, трагичный конец. Даже если Андрей верил в его невиновность, то все это совершенно не так. Йозеф будет нести свой крест, если это потребуется. Он больше жизни желал вернуться в Советский Союз, но это было сумасбродным решением. Стоял 1945 год, он отметил очередной день рождения. Этот цикл совсем не прекращался, и только чудо могло свести их вместе. Бернхард стал чаще уезжать. Отсутствовал дома по несколько дней, приезжал угрюмый и мрачный. Пару раз Йозеф пытался расспрашивать его, но тот постоянно отмалчивался. И то верно: совершенно глупо пытаться играть в близких. Лучше друг друга просто не замечать. Тем не менее однажды Бернхард сам подошёл к нему, когда Йозеф складывал шахматы. — Я все ещё хочу , чтобы ты понёс справедливое наказание. Собеседник не отвечал. — И стоило сдать тебя сразу же, как ты вернулся. Но так уж получилось, что слушания по моему делу прекратили до окончания войны. Каждый раз откладывают. А сейчас… Сейчас и вовсе может выйти так, что я больше не вернусь. Что-то внутри заклокотало. — Думаю, тебе и дела нет до этого, потому что мы никогда не были семьёй. И притворничать я тоже не собираюсь. Лишь предупреждаю, что собрал на тебя досье. И отправлю его, если в следующий раз вернусь. Если нет, дом твой. Делай, что пожелаешь. Тогда он ушёл. Йозеф не смог вымолвить ни слова.

* * *

В тот день он действительно видел Бернхарда в последний раз. Вскоре к нему пришла телеграмма об убийстве брата. По известным причинам его тело не могли отправить на похороны. Его в принципе не осталось. Йозеф молчал, читая между строк. Неизвестно, что произошло точно. Да и брат ничего не сказал. Но теперь его уже точно не было в живых. Странное чувство поселилось в Этингере. Теперь его семьи больше не существовало. Он – последний.

* * *

Фабрику Этингер почти за бесценок продал другу семьи. С особняком дело обстояло несколько труднее. Сперва ему пришло извещение о конфискации, но время проходило, а оно так и не вступило в силу. Поэтому встал вопрос о продаже недвижимости. Предстояло обговорить это со всеми вышестоящими органами, в том числе оповестить французскую армию. Покупатели вскоре нашлись. Предлагали кучу марок только для того, чтобы приобрести хоть какое-то жилье. Неважно, откуда у них были деньги: Йозеф не спрашивал об этом. Главное, что тут они точно будут жить припеваючи. Вскоре после преодоления всей бюрократии с делом было покончено. После войны наблюдался огромный дефицит жилья, но только не в Констанце. Война до него так и не добралась. Йозеф медленно прогуливался по пустому дому. Стук каблуков эхом отдавался в стены. Мебель немец оставил в целости и сохранности, потому что совершенно не знал, что с ней делать. Всё наследие отца, которое тот так долго собирал, вероятно останется для новой семьи. Йозеф больше никогда сюда не вернётся. Он глубоко вдохнул и выдохнул. Йозеф обошёл все комнаты, вспоминая проведённое тут время. Удивительно, как оно быстро утекло сквозь пальцы. Когда Этингер больше не смог оставаться в доме, то решил отправиться на кладбище. Иногда он там бывал, думая, что так легче справиться с болью. Но она только усиливалась. В этот раз всё оказалось иначе. Наступила оттепель, и душа больше не страдала. То, за что он так долго себя мучил, более не преследовало за спиной. Йозеф долго беседовал с отцом. Выплескивал злость, обиду, ругал. Он не сказал ничего хорошего, потому что его никогда не было. Только правду. Чистую правду. К мачехе он не подошёл и даже не окинул взглядом её захоронение. Для него она осталась пустым местом. Справа от отца разместилась могила брата. Его тело там не лежало, но стоял памятник. Всё потому, что виновата память: это место не могло остаться без всех усопших. Когда начало вечереть, Йозеф вернулся в дом. Его встретила уже привычная ему тишина. Только уличный шум перекрывал всю сонную дрему этого места. Этингер поднялся наверх, в некогда свою комнату, присел на кресло и заснул, понимая, что это был последний день. День, в котором он признал ошибки и поклялся их больше не совершать.

* * *

Утром приехали новые жильцы, и Йозеф отдал им ключи и документы. Его костюм выглядел несколько помято, а шляпа съехала набок. — У меня к вам лишь одна просьба. Если когда-то вдруг объявится человек, который захочет отыскать меня, отдайте ему это. Немец передал запечатанное письмо в руки мужчины и поспешил удалиться. Этингер не знал, сохранит ли его владелец в целости и сохранности и не потеряет ли при первой уборке семейного хлама, но всё это уже неважно. Их встреча станет волей случая, и если случай произойдёт, то значит, это окажется чем-то куда большим. Наверное, самим предназначением. Провожая на пароме отдаляющийся Констанц, он вспоминал об отце, мачехе, брате и его жене. Теперь этот красивый дом станет частью новой семьи. Когда они его приобретали, то выглядели вполне довольными. И пусть: здесь Йозеф никогда не был своим. Боденское озеро любезно провожало его, а осенняя листва точно шептала о том, что будет скучать и ждать скорейшего возвращения. Слава богу, что это было лишь его разыгравшееся воображение. Прошлое нужно прощать, а не пытаться в нем жить. Настала и его пора развеять эти отголоски.

* * *

Андрей проснулся со слезами на глазах. Наверное, опять войну вспомнил. В последнее время только она и будоражила его разум. Иногда ему казалось, что за окном был слышен фронтовой рёв. Тогда он немедленно вскакивал и бежал к двери. Но, открывая её, он лишь вдыхал свежий воздух, а на улице стояла полнейшая тишина. До сих пор не верилось, что война закончилась. Она по-прежнему жила с ним, жила в нём и всех окружающих. Солдаты никогда не отдыхали. Они всегда были готовы к новой схватке, даже если это были лишь военные миражи. Потом он возвращался в кровать, но так и не мог до раннего утра сомкнуть глаз: постоянно казалось, что враги рядом. Страх держал его в узде и не позволял спать. Иногда Андрей подрывался найти Артёма и передать ему команду, но затем отвратительное осознание того, что все мертвы, обрушивалось на его голову. И правда, в этой конуре, где стоит одинокая кровать, кроме Андрея никого нет. Тогда к бессоннице прибавлялась боль потери. Логанов часто вспоминал об ушедших и поминал добрым словом. К нему приходили и Аксинья, и Артём, и вся его команда. Он не знал, куда разбросало последних и живы ли они вовсе. Партизанский отряд потерял оставшиеся связи и вряд ли его участники когда-нибудь пересекутся. Эту ужасную вереницу смертей оставила война. Проклятое, требующее жертв, бездушное кровопролитие. Лишь бы её никогда не было. Не мог он про неё думать. Когда он вспоминал о Йозефе, и жить не хотелось. Ему казалось, будто всё, что между ними было, ему только привиделось. Вдруг они и правда никогда не встречались? В конце концов их связывала лишь мелкая интрижка, которая не привела ни к чему большему. Но как же всё остальное? Разве всё остальное не имело значение? Он ведь так и не сказал ему, что любит. И не мог долгое время признаться себе в этом. Постоянно откладывал самокопание, считая, что нужно на первое место ставить благо Родины. А люди, люди разве не важны? Какая же Родина без людей, без этих русых кос Аксиньи, смеха Артёма и рассказов Пети? Люди — вот что должно быть превыше всего. Он улыбнулся этой мысли. Именно она, внезапно пришедшая, согрела посреди ночи в холодном одиночестве.

* * *

После победы Логанову дали на время повидаться с семьей. Он долго готовился к этой встрече; она несколько пугала его. Его тревожило, что никого из семьи не осталось в живых. Однако все они были рядом. Заплаканные мама и сестра, отец в военной форме… Андрей был очень похож на него. Пускай он не был немцем! Но он был сыном своего отца. И для него это уже было огромной честью. Он крепко обнял его. Логанов не верил, что отец жив. Все это время мама и сестра считали его без вести пропавшим. Так думал и Андрей. От него редко приходили вести, а в последнее время почти ничего не было слышно. Но вот он вернулся: всё равно, что потерял правую руку, всё равно, что правую часть лица парализовало — он жив и хотел жить. Они целый вечер просидели вдвоём, обсуждая различные солдатские истории. С гордостью показывал китель с медалями. Андрей многим делился про свой партизанский отряд и подробно описал, как он становился. Сперва всё было очень стихийно и без чёткого руководства, но затем Андрей взял бразды правления на себя, связался с другими начальниками, подключился к общему управлению, к РККА, долго и тщательно заполнял бумаги, ходил в рейды и, наконец, влюбился. — Влюбился? — Она была прекрасна. Андрей не рассказал ни о том, что пресловутая она была немкой, ни о том, что это был мужчина. Партизан решил держать этот секрет при себе и никогда им ни с кем не делиться. Он упомянул лишь то, что невероятно скучал по ней. — Это пройдёт, — сказал отец и небрежно похлопал его по плечу. Им обоим хорошо досталось. Отец быр ранен физически, а Андрей истерзан душевно. Его служба, к сожалению, продолжалась. На это заявление его семья заметно расстроилась. — Всё ведь уже закончилось, для чего ты решил там остаться?! — негодовала Ася. — Нужно заново строить мир. Что нам, что им. И предотвращать любые восстания. — Так пусть кого-то другого забирают! — продолжала кричать она из своей комнаты. Мама лишь развела руками. — Её тоже можно понять. Андрей, — вдруг обратилась она к нему, — может, уговоришь начальство? Чтобы тебя послали ближе к Горькому. Так хоть к нам приезжать сможешь… Логанов и сам был не прочь остаться. Только вот он ничего не мог поделать с начальством. Это не предыдущие руководители. Этих он знать не знал. — Исключено. Если бы я сам знал, куда меня забросят… А так и у меня нет ни единой зацепки, куда я попаду. — В таком случае, нам остаётся лишь собрать тебя в дорогу, — посетовала мать. Отец тоже упал духом. Вот так увидеться с сыном и снова с ним расстаться. Вряд ли он хотел ещё раз это проживать. Ещё четыре года назад он провожал юного Андрея на войну, держа того за плечо и думая, что всё это закончится через пару месяцев. Но по итогу им пришлось разойтись на долгие годы. В это время он потерял первого сына, ничего не знал о семье, глубоко переживал личную трагедию и падение всей страны. Он постарался взять себя в руки и приободрил Андрея тем, что, возможно, эта служба не продлится дольше года. Главное — это писать семье письма, потому что они будут переживать. Тот устало кивнул. Ему больше не хотелось вступать в не имеющие смысла диалоги и верить, будто он скоро со всеми воссоединится. Логанов долго лежал в своей комнате и вспоминал об Антоне. Теперь это с ним навсегда. Теперь каждый раз, когда он будет сюда заходить, он будет вспоминать брата. Андрей больше не помнил его лица. Его черты расплылись и стали бесформенным пятном. Что же станет с другими? Неужели они тоже исчезнут? Нет, так не должно быть! Андрей долго изучал комнату, прежде чем нашёл оставшиеся листы бумаги и графитный карандаш. По памяти начал старательно вырисовывать образы партизан. Как когда-то он рисовал агитплакаты, так сейчас он старался напрячь память и отрисовать тех, кого до сих пор помнил. Он и правда никогда не умел писать портреты. Но сейчас это было совсем не важно. Если пройдёт время, то он забудет своих верных товарищей. Такого нельзя было допустить. Первые неудачные образцы отправились на пол. Последующие стали выходить лучше, но они совершенно не походили на его знакомых. Третий, пятый… Бесполезно! Он откинулся на спинку стула и поморгал, смотря на тёмный потолок. Нельзя так просто сдаваться. Андрей продолжил давить на карандаш, пока перед глазами не увидел Артёма. Затаил дыхание, рассматривая получившееся изображение. Далее он рисовал без отдыха несколько часов. Болели подушечки пальцев, появились мозоли, а партизан продолжал усердно трудиться. Нескоро, но его работа оказалась завершена. Теперь их лица будут перед ним всегда. Все те, кто когда-то был с ним в команде, теперь действительно останутся не только в его памяти, но и на этих листах бумаги. Логанов склонил голову. Он не нарисовал только Йозефа. И почему-то не хотел. Люди, которых он изобразил, так или иначе покинули его. Кто-то намеренно, кто-то просто был ранен и погиб. Но Йозеф остался жив. Более того, в отличие от Аксиньи, он не прятался, а наверняка желал увидеться снова. Андрей прервал поток мыслей. Нельзя. Тешить себя глупыми надеждами о скорой встрече значило навсегда остаться в мире грёз. А вокруг одна реальность. Вокруг следы от авиаударов, разрушенная инфраструктура, бедность. В такой момент он не мог подвести свою семью. Не мог подвести Диму, Антона и всех погибших. Он обязательно продолжит бороться. Все они этого хотели. Логанов будет чтить и уважать их желания.

* * *

Ася не стала его провожать. Она каждый раз обижалась на его отъезды, потому что не хотела отпускать. Мать и отец также томно махали ему рукой, пока он спускался по лестнице. Андрей не обернулся, потому что знал, что появится соблазн вернуться. Всё напоминало лето сорок первого. То время, когда в стране не существовало нацистского ужаса. Он действительно тогда оканчивал университет. А теперь ничего не осталось. На скамейке сидела женщина. И когда она встала, Андрей с удивлением признал в ней Веру. Похудевшая, с синяками на глазах, в замызганной одежде. Она стояла неподвижно, казалось, ожидая от него первого шага. — Я недавно заходила к твоей семье, — всё же начала она. — Мне лишь хотелось узнать, что с Аксиньей. Ты передал ей моё письмо? И тогда Андрей понял, как много ему придётся рассказывать. — Обсудим по дороге. Мне нужно на вокзал.

* * *

— Поверить не могу… — повторяла Вера каждый раз, когда он описывал жизнь Трофимовой. Андрей упустил подробности, что именно он стал отцом. Более того, он даже сейчас не принимал мысль, что у него теоретически мог быть ребёнок. Это всё подстава, а верным папашей мог оказаться любой другой. Впрочем, разум заставлял его вновь и вновь смиряться с этим обстоятельством. — Как далеко она уехала? — Не знаю. — Она хоть вспоминала меня? — Не знаю. — Тогда что ты знаешь, Андрей? Он тщательно подумал, прежде чем ответить. — Она уехала из-за нас. Мы в свое время не поддержали её и оставили одну. Именно по этой причине она отказалась дальше пребывать в нашей команде. Вера угрюмо молчала. — Это не по-человечески. Как вы могли не навещать её, не поддерживать в столь трудный момент? — Может, всему виной наш эгоизм. А может, холодное безразличие. Кто теперь знает? — Вы и знаете. Где твой друг, который обещал заботиться о ней? — Умер, — заявил Андрей бесцеремонно. Вера вздрогнула. — Но есть же ты! Что мешает сейчас найти её? Отправиться в ту лечебницу, побольше узнать у санитарок? Он повернулся к ней: лицо его было неподвижным, лишь взгляд тёмных глаз выражал бескрайнюю усталость. — Я не хочу, — скорее вздохнул он. — Я вымотан. Неужели нельзя оставить меня в покое? — Мы все потрёпаны войной, — поучала Вера. — И у каждого из нас найдётся хоть сотня отговорок, чтобы не делать должные ему вещи. — Я ничего не должен, — упрямился Логанов. — А вот и нет. Он махнул рукой и пошел впереди неё. Девушка снова поравнялась с ним. — Ладно, дело хозяйское. Поступай, как велит сердце. Только скажи мне, где она пребывала. Я сама отправлюсь к ней. Андрей сообщил данные, а она записала их в маленький блокнотик. Спрятала за одеждой. Они подошли к вокзалу. — Как бы то ни было, но ты долгое время сопровождал её. Ты спасал наши жизни. Спасибо. Он кивнул, а Вера ушла, слегка сгорбившись. Этот адрес был скорее утешением, нежели побуждением к действию. Они оба знали, что никогда не будут искать Аксинью. И оба считали друг друга эгоистами.

* * *

Вскоре он оказался сослан в Вольтерсдорф. Германия после поражения разделилась на несколько частей. Одну из них занял Советский Союз. Логанов думал, что уже больше никогда не окажется тут после захвата Берлина. Оказалось, что совсем нет — помощь советских солдат была катастрофически необходима. Прямым рейсом из Москвы он отправился в Германию, долгое время рассматривая пролетающие мимо лесные пейзажи. Неужели и правда прошло так много времени? Анисья часто отпускала безобидные шутки по поводу его волос. Они поседели, и если сначала это были редкие отдельные волоски, то теперь сединой покрылись все виски. Он часто прятался за беретами или военными пилотками, потому что не хотел, чтобы на него обращалось лишнее внимание. Хотя людям было совсем не до него. Многие тогда потеряли родных. И повезло, если они возвращались калеками. А если у кого-то поседели волосы — так уж ли это важно в сравнении с тем, что человек остался в живых? Чем ближе была окраина, тем сильнее разрасталась сеть разрушенных авиаударами зданий, сожжённых деревень и сел. Там жизни больше не существовало. Иногда он замечал в высокой траве чью-то одежду, очертания ботинок, но самих тел не видел. Прошло слишком мало времени, и многих до сих пор не нашли. Наверняка они ещё где-то там, в толще земли. Он начал думать о Германии, вспоминать освобождение пленных узников из концентрационных лагерей, и сделалось дурно. Нигде и никогда он не видел столь жестокого и бесчеловечного отношения к пленным. Сравнивая себя с ними, Андрей решил, что мучил немцев слишком гуманно. Нельзя было давать этим сволочам жить спокойно. После всего того, что они вытворяли, их спасёт только такая же мучительная смерть. Партизан долго оставался под впечатлениями. Впрочем, это произошло не только с ним. У многих тогда открылись глаза на реальное положение дел. И многие поклялись себе не прощать врагов, а свершить над ними тот же суд. Логанов прибился к шестнадцатой воздушной армии. И именно поэтому направлялся в Вольтерсдорф. Там его уже ждало назначенное место в казарме. Когда-то он смотрел на поля и мечтал окунуться в жёлтую сухую траву, встретить закат и заснуть под жужжание насекомых. Он не мог не восхищаться природой: она есть всё. Могучая сила, принимающая солдат, выталкивающая их на поверхность, заставляющая подниматься и бороться. Земля и солдаты особенно едины. Сейчас не было того упоения. Природа стала лишь свидетелем военных событий и молча приняла на себя удары артиллерии, танков и самолётов. В ней спрятались мины, а трава выжглась беспощадный огнём. И Андрей больше не видел радостей жизни. Мир и так был недоброжелателен, когда он потерял Антона и Диму. А теперь и вовсе обернулся против него. Потому ни природа, ни мирские дела его более не волновали. Он оперся щекой на руку и продолжил следить за скорбным ликом природы. Здесь ему вспоминался Дима, ведь именно в воинском эшелоне состоялась их первая встреча. Глупая, несуразная и даже несколько комичная. В вагоне стояла тишина: её нарушали лишь чьи-то причмокивания и сопения. Андрей ещё долго следил за тем, как зарево плавно уходит, а на его место тянется чёрная ночь. Земля не пришла в порядок. Логанов тем более.

* * *

Он приехал на место и вскоре стал нести военную службу. Иногда его заносило в самые разные города, где он наблюдал за постоянными разрухой и упадком. Имел понятие про Нюрнбергский процесс над нацистскими преступниками и даже что-то слышал от очевидцев. Но его эта тема уже нисколько не трогала. Со временем он будто очерствел к жизни, и ничего больше не могло вернуть к ней интерес. Такое наблюдалось не только у Логанова, но и у его сослуживцев. Несмотря на общие возгласы о победе и притворный бодрый дух, в каждом из них грелась эта червоточина, не дающая жить, как раньше. Этим мало кто делился. Обычно это проявлялось тем, что в ночное время казалось, будто война снова началась, как Андрею. Иногда слышалось то, чего и в помине не могло быть. Зрительные, слуховые видения преследовали бывших бойцов. Кого-то донимали мёртвые, а кто-то перманентно возвращался в одно и то же событие, переживая его раз за разом. У первых начинало быстро колотиться сердце, у вторых стреляла голова, а третьи не могли сосредоточиться на задаче. Некоторые пристрастились к алкоголю и прятали его в кровати, плача по ночам, некоторые закрылись от внешнего мира, а некоторые совершали необдуманные поступки. Как-то один лейтенант напился и решил, что на его руке осталась вражеская кровь. Он захотел немедленно отрезать кисть, чтобы наконец не чувствовать этот противный металлический запах. «Успокойся! Ты же знаешь, что война уже прошла и враги до нас больше не доберутся?» «Она тут, со мной, живёт словно "второе я"! Я не могу её отпустить, и она не хочет уходить». Андрей долго его уговаривал и, в конце концов, опьяневший лейтенант отправился на койку. Таких было немало. И такие стремились прятаться. Это было стыдно и порицаемо. Вскоре стало ясно, что срок его службы растянется. Андрей не грустил и не радовался: он принял это как факт и в тот же вечер написал письмо близким. Он часто смотрел на свои медали; их скопилось довольно много. Красивые, светящиеся. Одна вон за отвагу. Другая, золотая звезда, как знак отличия. Логанов не считал себя достойным её. Ни одной награды не было получено его заслугами. По вечерам он пристрастился к бутылке. Иногда пытался сдерживаться, но так было легче отвлечься. Особенно после пугающих воспоминаний военного времени. Так все делали. Логанов никогда бы не сказал, что ему двадцать восемь. Он по-прежнему считал себя мальчишкой, который только-только попал на фронт. Периодически казалось, что то время было самым безмятежным. Когда ещё ничего не началось и существовала наивная вера в скорое окончание войны. Он тосковал по тем временам, потому что сейчас всё было посредственно. Столько всего произошло и навалилось, что это вдребезги разбило его прошлую жизнь. Теперь там лишь уныние, постоянная тревога и умершие надежды. Однажды Андрей сидел с сослуживцами и попивал горячий чай. Логанов не собирался, но ненароком подслушал чей-то разговор. — Констанц, конечно, говорят, самый нетронутый город. В рубашке, видимо. Не затронули ни авиаудары, ни фронт. — Сомневаюсь. Сколько ездил, вся эта Германия одна и та же. Вокруг бедняки, которые последнюю корку хлеба выпрашивают. И правильно, что разбомбили их. Нелюди. Констанц… Упомянутый город звучал как нечто смутно знакомое. Когда он уже лежал в постели, то наконец смог вспомнить, что именно там родился Йозеф. Внутри всё затрепыхалось. Почему он раньше об этом не думал?

* * *

Кое-как выпросив у начальника отпуск, Андрей отправился в путь. С собой у него было определённое количество марок, которые он благополучно спрятал в одежде. Логанов долгое время откладывал поездку, споря с самим собой, что лучше бы это наконец забыть и заняться своей жизнью. В конце концов у него давно не было женщины. Может быть, эта спесь ушла и настало время попробовать отношения с кем-то ещё? Все сослуживцы скучали по жёнам и детям. Только один Андрей ходил неприкаянный, не смирившийся. Его часто спрашивали, как такой красивый мужчина мог предпочитать жить один, упиваться службой и даже не пытаться вступить в отношения. На это он отмахивался, мол, не нашёл ту самую. Хотя сам давно осознавал, что ничего он больше не хочет, а своими предложениями найти другую лишь отсрочивает беседу с действительно важным человеком. В целом, путь предстоял неблизкий. Ему подсказали множество вариантов, но остановился он на поезде. Не придумали пока чего-то более лучшего, чем поезд. Ехал долго; после поездки слегка терял равновесие. До Констанца было невозможно добраться железнодорожным транспортом, поэтому пришлось использовать обходные пути. За неимением прямой дороги и в Фридрихсхафен, Андрей решил обратиться к картам и нашёл путь до него исключительно через Франкфурт-на-Майне. Остальные города были слишком далеко, либо лежали в Швейцарии, а Логанов не хотел совать нос дальше Германии. К тому же единственным удостоверением его личности была красноармейская книжка, а когда вокруг не то, что советские, а солдаты других стран — нарваться на неприятности проще простого. На том и порешил: некоторая часть сбережений была потрачена на длительную поездку. Андрей заключил, что не нужно выделяться, потому оставил форму в казарме, а сам сходил на барахолку и прикупил себе гражданскую одежду. За эти два года он насмотрелся на местных немцев и решил взять на себя вид одного из них. Впрочем, не позабыл он и о собственной безопасности: спрятал пистолеты и ножи, чтобы иметь чем защищаться. Андрей не знал, придётся ли это делать вовсе, но предупредить — значит предотвратить. Голову точно стягивало обручем, а вокруг всё вертелось. Всё-таки находиться целый день в поездке — не про него. На ночь Логанов снял номер в дешёвой гостинице и в лишний раз отметил, насколько иной говор у местных. Нужно срочно придумывать отговорки, иначе всполошатся и просто так не отпустят. Тем не менее и тут людям не было до него дела. После его отъезда они пару минут пошептались о странной национальной принадлежности гражданина, но на том разговоры и кончились. Логанов на пароме проследовал прямиком до Констанца. И по дороге заметил великолепное Боденское озеро. Со времён войны солдат позабыл о том, что существует что-то столь грандиозное. С придыханием рассматривал, как паром рассеивает голубую воду и медленно плывёт в сторону пункта назначения. Никогда ещё руки не дрожали так сильно, как тогда. Он множество раз представлял себе их встречу и не мог выкинуть её из головы. Город и правда не затронула война. Тогда Логанов впервые увидел красоту невысоких фахверков, стремящихся ввысь соборов и небольших площадей. Андрей долгое время прогуливался по улочкам, пока не решил заняться тем, ради чего приехал. Он не знал, кого спрашивать, но попытался прикинуть в уме, кому известна семья Йозефа. Когда-то он упоминал, что жил в большом особняке, и стоял он где-то на окраине. Спрашивать что-то у местных было себе дороже, поэтому он решил исследовать город в одиночку. По карте Констанц был совсем крохотный в сравнении с тем же Горьким, потому время, необходимое для выполнения задачи, стократно уменьшалось. Битый час он блуждал по сонным улицам, но так и не отыскал жилья Йозефа. В конце концов решил преодолеть языковой барьер, потому затесался в кнайпе. У стойки находился мужчина с аккуратно выбритым лицом. За столами расселись завсегдатаи. И хотя они не обращали на незнакомца такого пристального внимания, Андрей явно ощущал этот холодный взгляд в спину. Как бы он ни хотел поговорить, но в итоге смог заказать лишь пиво. Было неуютно. Он ни капли не был похож на немца. Совсем нет. Ничего! Пистолеты припрятаны близко, а ножи – тем более. Пусть только попробуют сунуться ближе — он задаст им жару. Но никто не произнёс ни слова. Логанов быстро опустошил кружку и покинул заведение. Нет, здесь точно нельзя находиться. Андрей прошёл в парк и взглядом заметил одиноко сидящих немецких подростков. Наверняка они что-то знали. Да и отнесутся к нему легче. — Здравствуйте. Знаете ли вы семью по фамилии Этингер? Шайка переглянулась и вальяжно расселась на скамье, поняв, что дело запахло выгодой. — А чё взамен дашь? Эти просто так информацию не выдадут. Их придётся подкупать. — Сколько марок вам нужно? — Всё, что есть, гони. Тогда и расскажем. Хитрые выродки. Не зря Логанов спрятал сбережения в носках ботинок. Из карманов он вытащил около десяти марок. — Не слишком ли вам много? — А тебе твоя информация разве не важна? Вздохнув, Логанов отдал парням деньги. Отрывал от сердца, потому что это была не такая уж мелкая сумма. — На Moosstraße, 14. Вечерело. Стоило поспешить. — Спасибо. — Не за что. Jude. Компания звонко расхохоталась. Логанов остановился в нескольких шагах от них, впадая в злость. Сразу же в памяти всплыли концентрационные лагеря, падение Берлина, Ростов, партизанская оборона. Он немедленно вытащил пистолет и направил на подростков. Их смех тотчас заглушился внезапной тишиной. — Повтори, что сказал. Но они не решились дальше смеяться. — Закончились ваши шутки? Или мне найти ещё марок, чтобы заткнуть ими ваши поганые рты? Сидите, невинные. Застрелил бы вас, сволочей, и отправил свиньям на корм, где вам самое место. Никто не шевелился. — Jude? Этих jude я из концентрационных лагерей вызволял. Сдохли бы вы там от этого мерзопакостного ужаса. А может, вам такое нравится? Ну конечно. Нацисты, окаянные нацисты. Логанов перевёл дух. — Лучше помалкивайте о том, что было. Иначе я вас найду, и в конце концов заставлю вас просить прощения не только перед jude. В их глазах Андрей прочёл только страх. Опустил пистолет и ещё долго отходил от них, не поворачиваясь спиной, пока компания не скрылась из поля его зрения. Спустя время отлегло, и Андрей понял, какую глупую ошибку он совершил. Не сдержался. Перестал себя контролировать и позволил отморозкам раскрыть себя. Он ещё долго обвинял свою несдержанность, но по итогу решил сильно себя не мучить. Эти маленькие нацисты никогда не сталкивались с войной. У любого, кто на ней бывал, сдали бы нервы. Всё же Логанов ускорил шаг и вскоре добрался до нужной улицы. И там же понял, что мальцы не обманули: такое место Йозефу точно под стать. Ноги отказывались идти. Хотелось развернуться и бежать куда глаза глядят. Логанов медленно приблизился к дому. Он не знал, что сказать. И даже не подумал о том, что мог бы. Все было столь стихийно, что Андрей попросту не успел бы разыграть диалог. Несколько раз постучал по массивной холодной двери, не ожидая отклика. И когда услышал шаги, оцепенел, а ноги точно вросли в землю. Не хватало ещё новой седины! Тогда же дверь открылась, но вместо Йозефа его встретили встревоженные супруги, которые поинтересовалась, что Логанов тут забыл. — Разве не здесь живёт Йозеф Этингер? — спросил он со смесью разочарования и некоторого удивления. В тот же миг хотелось уйти, потому что вся эта поездка не оправдала томительных ночных ожиданий и тревог будущей встречи. — О, вы про того чудного молодого человека, который продал нам этот дом? Нет, он уехал несколько месяцев тому назад. Логанова задушила обида. Он никогда бы не подумал, что способен на столь сильные эмоции. — Mausi, но он же отдал мне письмо. — А, точно! — вспомнила женщина и задорно засмеялась. — Проходите, дорогой гость. Логанов сперва хотел отклонить приглашение, но тут же хозяин начал вспоминать его последний разговор с Этингером. — По нашему с ним уговору мы обязаны принять некоего мужчину, который обязательно придёт, чтобы расспросить о нём. — Верно. К тому же сейчас довольно поздно. Оставайтесь на ночь, — радушно предложила женщина и отошла, чтобы Андрей мог пройти внутрь. Пока он располагался в гостиной, хозяйка что-то усердно искала на кухне. Вскоре она принесла ему кофе и десерт. — Это всё, что у нас есть. — Ничего страшного, — слегка улыбнулся он. Женщина отошла, и в то же время вернулся её муж. Он уверенным шагом зашёл в комнату, где находился Андрей, и немедленно спросил: — Герр… — Логанов. — Герр Логанов, вы часом не еврей? Он не подал виду, но его чашка слегка пошатнулась. — Нет, не переживайте об этом. — Но вы совершенно не немец, — наседал хозяин. Женщина стояла поодаль, сцепив руки в замок. — Вильгельм, прекрати, — тихо потребовала она. — И не еврей, — ответил Логанов. — Ваш говор… — пробормотал хозяин. — Откуда вы? — Издалека. — И что, у вас у всех «издалека» такой жуткий акцент? Логанов перевёл взгляд на висящий китель, украшенный медалями. — Покажите ваши документы, — приказал хозяин, сложив руки на груди. Глядя на его нахмуренный вид, Андрей хотел разве что рассмеяться ему в лицо. — Вильгельм! — вскрикнула жена. — Я не обязан этого делать. — Пока вы находитесь в моём доме, пока вас тепло принимает моя жена, будьте добры, показать ваши чёртовы документы! — с расстановкой воскликнул он. Андрей положил чашку на столик и медленно поднялся. — Я, пожалуй, пойду, — оповестил он сухим фактом. — Вильгельм, прошлый хозяин ведь попросил… — Слышать про него больше не хочу! — вопил он от ярости. — Не такой уж он чудный, оказывается, этот немец. Скорее даже чуднóй, раз водит знакомства с этими жидами! Логанов спорить не стал. На пороге тихо стащил письмо и спрятал за тканью. Пожелав хозяевам хорошего вечера, он поспешно ретировался. Что-то явно пошло не так. То ли он близко к сердцу воспринял обвинения хозяина, то ли сам хозяин оказался не столь вежливым, каким попытался предстать с самого начала. Не успел Андрей уйти за угол дома, как дверь отворилась и оттуда выбежала немка. — Герр Логанов! — громко произнесла она. — Подождите. Андрей остановился и на всякий случай дотронулся до своего ножа. Неизвестно, что могла сделать эта женщина. Быстро развернулся, чтобы избежать невыгодной ему позиции и натянул безобидную улыбку. — Наше первое впечатление друг о друге сложилось гадкое. Простите моего мужа, он не искал с вами ссоры. Просто он на дух не переносит евреев. Логанов закатил глаза. — Я заметил. В Бухенвальде такие, как он, творили всё, что взбредет им в голову. Немка была явно оскорблена. — Не было такого! Все эти лагеря — сущий вздор. Мы все прекрасно знаем, что там могли разве что недокармливать заключённых. В остальном у них была жёсткая дисциплина. И вовсе не такая, какую нам описывают, чтобы подорвать наш гражданский дух! — Понимаете ли вы, уважаемая дама, что говорите это человеку, который собственными глазами видел устроенный вами геноцид? Знали ведь, что именно так на Нюрнбергском процессе прозвали всё то, чем вы занимались? — Вильгельма, а уж тем более меня, это не касается! — парировала она. — Вот так вы и отсиживались молчаливым сочувствием и неведением, пока людей заживо сжигали, угоняли на принудительные работы и жестоко расстреливали. Толку мне с вами говорить! Вы, немцы, всё одно и то же будете талдычить. Он заглянул за её плечо, чтобы наконец уйти, но женщина осталась непреклонна. — Я лишь защищаю честь своей семьи; так сделали бы и вы на моём месте. Ни я, ни он не относимся к тому, что на слуху уже который год. Но и виноватой я себя чувствовать не буду. Я здесь, а они, — она указала рукой куда-то далеко, — там. Мне не хочется усугублять наш конфликт, поэтому я уговорила мужа, и он согласился выделить вам место на втором этаже. Только уходите ранним утром, потому что наверняка вас видел весь город. Андрей колебался, но в итоге согласился; деваться всё равно было некуда. Как голод не тётка, так и жильё, видимо, к той же опере. Тихо поднялся вслед за хозяйкой на второй этаж, подмечая для себя, что это действительно было местом, в котором вырос Йозеф, и заселился в небольшую комнату с односпальной кроватью. — Судя по всему, здесь почивал прошлый хозяин, — рассуждала женщина. — Мы разгребли множество его ящиков. Выглядело так, будто он стремился как можно быстрее отъехать. Иначе не оставил бы так много добра. Хозяйка простояла в проёме ещё несколько минут, пока распаковывался Логанов, и, пожелав ему доброй ночи, вскоре спустилась вниз. Андрей закрыл дверь и подпер её стулом, а сам уселся на довольно мягкую постель и понял, что очень хочет спать. Письмо он решил вскрыть утром.

* * *

Проснулся по наитию, и по времени на часах определил, что скоро пора выходить. Логанов сонно потянулся и уселся на постели. Тут же бросил взгляд на нераскрытое письмо и аккуратно взял его в руки. Нежно провел пальцами по шершавой бумаге и наконец выудил сложенный лист. Он несколько минут избегал аккуратного почерка Йозефа, не решаясь даже мельком прочесть написанное. Но в один момент собрал всю волю в кулак и опустил голову к записям. Тут же побледнел от нескрываемого волнения. «Доброго дня. Или доброй ночи. К сожалению, я не ведаю, когда ты прочитаешь это письмо. Но я отчетливо знаю, что ты преодолел этот путь только ради того, чтобы встретиться со мной. Сейчас я проживаю недалеко от Фрайбурга-им-Брайсгау. Адрес оставлю ниже. С нетерпением жду нашей встречи.

С наилучшими пожеланиями,

Твой Йозеф».

Логанов наскоро попрощался с хозяйкой, так как хозяин отсутствовал и, даже не позавтракав, отправился на поезд. Долгое ожидание в конце концов себя вознаградило. Вскоре Логанов окольными путями, преодолев солдатский патруль, вошел в город, а из него медленно пробрался в небольшое поселение. Там же он отыскал тот самый дом, в котором, как указывалось в письме, проживал Йозеф. Андрей пару раз намеревался постучать, но так и не смог преодолеть себя. Поэтому плавно опустился на каменную плитку и стал терпеливо ждать, с интересом рассматривая уютный сад. Когда солнце начало клониться к закату, дверь раскрылась. Андрей обернулся.