Партизанская тайна

— Что мне с этим делать? — растерянно пробормотал Логанов. Ни спичек, ни зажигалки — бежали налегке. К Андрею подошёл Дима. — Я знаю, с каким лицом ты там стоишь. Ну же, помоги мне. Но товарищ не стал опускаться на землю. Вместо этого он начал вышагивать, намеренно выводя Андрея из себя. Спустя ещё несколько скрупулезных попыток добычи огня Логанов сдался. После внезапной атаки им пришлось бежать в лес. Уполномоченные по связи были либо убиты, либо также оставили снаряжение в военном учебном пункте. Теперь небольшой группе людей предстояло собрать волю в кулак и медленно продвигаться к цивилизации. Ни должностных инструкций, ни плана «Б». Их вызволение теперь вилами по воде писано. В итоге Дима развёл огонь и наказал Андрею больше не причитать, иначе боевой дух сломит, а там и до всеобщей паники будет недалеко. — Я часто думаю о произошедшем, — шептал Логанов по ночам. Днем он не мог об этом размышлять — некогда было, а вот глубокими ночами, когда отряд в сон погружался — само как-то накатывало. — Иногда вспомню их лица, и в дрожь бросает. Даже когда на живых смотрю, ощущение, что мёртвые они все. Дима на это рассудительно отвечал: — Это ты, скорее всего, пережил первое военное потрясение. Я бы, может, и мог тебя обнадежить, да только не могу никак. С этим часто придётся сталкиваться. Самое главное, — добавлял он, — в такие моменты не лить слезы и держаться стойко. Только так можно сохранить отряд. Он закончил. — Я, наверное, никогда не смогу к этому привыкнуть. Как же так: кто-то стал тебе товарищем, а потом его застрелили, отправили туда, откуда нельзя вернуться... У меня от этой мысли сердце сковывает. — Такова наша доля. Спи, Андрей. Дмитрий отвернулся. Но Логанов ещё долго думал о том авианалете. Всё мёртвые ему мерещились среди живых, крючковатые пальцы тянули.

* * *

Птицы, чье щебетание Андрей слышал долгое время своего учения, теперь смолкли. Иногда он видел в небе редкие стайки, издававшие последний клич. Это не вороны: вороны — падальщики, они на войну, как пчёлы на мёд, слетаются. Меж тем лес неприветливо молчал. Каждые несколько часов сменялись солдаты, и Андрею повезло дежурить вместе с Димой. Впрочем, на этом везение заканчивалось, потому что в последние дни Гуров был мрачнее тучи. Логанов связывал это со вторжением немцев, но, кажется, солдата глодало что-то еще. Новички не должны были столкнуться с этим; не должны были сложить голову. Андрей продолжал думать о павших, не смиряясь с их гибелью. В тот момент в нём загорелась адская ненависть к немцам. Очередным вечером, когда солдаты организовали сбор ягод и грибов, Андрей отвел Диму в сторону и начал допрашивать: — Что ты знаешь о немцах? — То же, что и ты, — несколько минут Гуров думал. — Мне казалось, что мы классовые братья. Я долгое время так считал. А сейчас даже думать о них не хочу. — Может, мы сможем разрешить войну мирным путем. Дима присел, чтобы аккуратно вырвать гриб. Начал медленно откручивать ножку. — Думаешь, до нас об этом никто не думал? Даже не надейся, красноармеец Логанов. Они наступают слишком быстро. Очень сомневаюсь, что они преследуют мирные цели! Природа отливала лазурью, кустарники любвеобильно протягивали ветки с зелеными листьями. Логанов долго обходил периметр, чтобы найти хоть что-то съестное, но все его попытки увенчались провалом. Зато Дмитрий насобирал великое множество грибов, так аппетитно пахнувших сырой землей. Солдаты были довольны, потому что вечером ждал сытный ужин. Кто-то собрал дров, кто-то вытащил самодельные миниатюрные кастрюли, а у кого-то даже нашлись столовые приборы. В общем говоря, кто что захватил, тем и хвастался. На Логанова была возложена обязанность по чистке маслят и рыжиков. В руки дался мелкий перочинный ножик для бумаги. Андрей достал несколько скользких шляпок, отделившихся от тела, и стал небрежно нарезать в кастрюлю. Вскоре командир созвал первую дюжину, во вторую попал Логанов. Пресно, но съедобно. После лакомств кухни в военном учебном пункте пришлось привыкать к голоду. Хорошо, что были грибы и ягоды! А если бы не было? Как они будут сражаться зимой, когда на много километров ляжет белесый пласт снега? Логанов устроился на холодной земле. Не успел он провалиться в сон, как где-то вдали раздался мощный рокот. Солдаты тотчас схватились за ружья, но командир приказал им лишь выдвигаться в путь и замести следы. Сердце отчаянно билось, готовое вылететь из груди. Затем раздался еще один взрыв, чуть ближе. И только потом он поднял взгляд в небо. Вокруг летало бесчисленное количество самолетов. В ночной тьме, скрывающей их огромные крылья, авиации смерти казалось ещё больше. Людьми завладела паника: самолет рядом — значит всем погибель. Где-то упал снаряд, всё еще далеко от них. — Прячьтесь! — крикнул кто-то из толпы. — Тушите огни! «Нас нашли», — билось глубоко в сознании. Он вслух повторил фразу, и один из красноармейцев откликнулся. — Замолкни и даже не думай об этом! Нас не нашли! Логанов прижался к стволу дерева и стал громко дышать, чтобы успокоить безотчётный приступ страха. Спустя время, когда гул самолетов затих, к Андрею вернулась возможность думать. Советские красноармейцы — желанные мишени. Липкая, давящая беспомощность следовала по пятам. Если кому-то осколками оторвет ногу — придется оставить, если кому-то прилетит в грудь или поясницу — даже о спасении думать не придется. Логанов может стать этим несчастным. И, к своему ужасу, даже не сможет это предотвратить. Только после того, как пальцы начали двигаться, Андрей наконец отцепился от оплота. К этому часу самолетов уже не было слышно, а вокруг стояла почти что тишина, нарушаемая лишь трелью сверчков. На месте они не остались и продолжили идти дальше.

* * *

Вскоре выбрались к части. Конечно, командир Кузнецов тут же отлучился и стал немедленно докладывать о ситуации. Солдаты в это время разместились у костра, приходя в себя. Грязные, голодные — они явно привлекали внимание новобранцев. Те столпились вокруг них и стали задаваться вопросами, что произошло и как они выжили. — Нам эта новость неделю назад поступила. Думали, никого уж не осталось. Логанов с некоторой завистью оглядывал красноармейцев. Юные, лица румяные, светлые, не видавшие ни смертей, ни ярости врагов. Дима присел рядом и похлопал Логанова по плечу. Тот слегка вздрогнул, но виду не подал: пытался притворяться хладнокровным. Нельзя солдату выказывать слабость. А перед Димой, сказавшим это, было бы постыдно вести себя по-прежнему. — Вот бы мне их задорную неопытность, — мечтательно произнес Гуров, держа в руках стопку. Логанов отметил, что он излишне разнервничался. — По крайней мере мы сейчас в безопасности. — Это пока, красноармеец Логанов. Говорить больше не хотелось. Логанов предпочел сходить в местную кухню и настойчиво попросить отведать чего-то съедобного. Ему немедленно выдали миску с кашей, а к ней дали хлеба с колбасой. Вернувшись, он набросился на порцию. Ел, будто думал, что живет последним днем. Закончив, отложил миску в сторону и стал смотреть на огонь. Повсюду раздавались голоса: где-то заинтересованные, где-то встревоженные. — Военно-учебный пункт разбомбили? И что, прям самолеты видели? И немцев? — Не понимаю, зачем они сбежали! Надо было товарищей спасать, а они как крысы корабельные, сразу за корму, и бух — в воду, подальше. Не поддерживаю я это. — Представить сложно, что они пережили. Столько потеряно с приходом немцев... Но единственное, что виделось со всех сторон — атмосфера немого отчаяния. Немцы наступали. И наступали столь молниеносно, столь неотступно, что не оставалось никаких сомнений — у них есть шанс одолеть Советский Союз. После падения Брестской крепости воины надеялись, что им удастся совершить контрнаступление, разбить германскую орду. Но ничего не привело к действенному результату.

* * *

Юг СССР пал. Логанов метался от одной дивизии к другой, раз за разом чудом избегая смерти. Чем ближе к фронту его переводили, тем сильнее разрастался страх. Он точно некая червоточина. Сначала поселяется в закоулках сознания, кривой линией направляется в тело, смешивается с кровью и закупоривает вены. Потом, когда глаза наблюдают вечную грязь, голод, смерть, страх направляется в солнечное сплетение и перекрывает дыхание. От него не хочется спать, не хочется есть, не хочется жить. И только потом, когда война позади, и Андрей отлеживается в лазарете, он вспоминает, что такое мирная жизнь и постепенно возвращается в размеренный темп будничного существования. — Потери огромные. Мы не выстоим, — шептались солдаты. Говорите громче, вы ведь правы! — Ужас в печенках сидит, когда думаю о фронте. — Я не сдам им свою родину, свою крепость! Пусть хоть кожу живьем сдерут! Я ни слова не скажу. В голосе солдата прослеживалась твердая уверенность. Единственное, что их, обуреваемых несчастьем, сдерживало, — это тяга к победе. Не верили, упрямились, но, имея крохотную надежду, все же старались тяготиться ею. Иначе только смерть. Не выдержав раздражающего тихого шепота, Андрей встал и направился к свету. Он — путник, ничего не знавший о войне. Он — советский солдат, проигрывающий мощной силе Третьего Рейха. Он — будущий смертник. — Красноармеец Логанов, я рад, что ты здесь, — улыбнулся Гуров. — Война падаль любит, — задумчиво произнес Логанов и так же задумчиво отошел в лес. Дима поспешил вслед за ним. В сентябре холодало, но в этом году уже с августа пробивал легкий морозец: без шинели было невозможно. Снабжали откровенно плохо. После потрясений страна оказалась не готова к войне. Логанов попросил выслать ему верхнюю одежду но просьбу не приняли. С посылкой могло что угодно произойти, потому не рискнули отправлять это письмо. Заставили переписывать. Когда Дима нагнал его, Андрей уже присел на траву и начал испытывать меланхолию. — Красноармеец Логанов!— окликнул его солдат. — Нельзя устраивать подобное. Коли случилось что, нужно стойко выдержать испытание, а не выть, точно девчонка! Солдат не ответил. Лишь отмахнулся, попросив уйти. Но Дима не послушал его просьбы. — Ты не создан для войны, Андрей. Она тебя сломает, если ты продолжишь вести себя подобным образом. Не должно быть никаких препятствий для победы. А если они есть, их солдату надо преодолеть. Во что бы то ни стало. — Прекрати с этим. Не нужно мне этих обольщающих речей. — Ты, может, думаешь, что мы все знаем, что делать. Никоим образом! Считаешь, я не думаю о семье? Или круглолицый Сёма? У нас ноги отказывают, когда нам в бой надо идти. А ты своей беспросветностью только ухудшаешь ситуацию. Логанов долго молчал, не в силах прервать Димин монолог. Ему больше не хотелось воевать! Андрей желал отправиться домой, спрятаться в комнате, переворошить тетради и излить чувства на бумаге. Если бы это было возможно, он бы первым поездом отправился в родной Горький! Нельзя проявлять слабость, даже когда хочешь. Что с ней тогда делать? Она перманентно с ним, она составляла всё его существо. Дима ответил и на этот вопрос. — Смотри на других. Будь выше этого. Мы все боимся. И много теряем. Но если позволим немцам чувствовать себя на первом месте, то проиграем. Логанов несколько приободрился, пообещал реже выходить из себя, чтобы не ухудшать ситуацию. Когда вернулся, уже разыгрался вечер, а товарищи собрались вместе и стали что-то напевать. То были первые военные песни, которые Андрей слышал. Уставший, израненный, он внимал этим голосам и успокаивал душу.

* * *

Его первая встреча с немцами произошла в октябре, когда листья опали, а Ленинград уже подвергся блокаде. Небольшой группой солдат они прочесывали территорию и именно тогда обнаружили врагов. Те безмятежно покуривали сигареты и собирали пожитки в вещмешки. Командир решил брать их в плен. Тогда, составив бесхитростный план, красноармейцы окружили немцев и отобрали у них оружие. Враги не стали оказывать сопротивления, но гадкая ухмылка с их лиц не стерлась. Командир был человеком не глупого десятка. Поэтому предусмотрел все пути отхода. «На кой нам они сдались?» — спрашивали солдаты. Это решение многими не поддержалось. «Побольше разузнаем об их планах». На том и порешили. Когда немцев окружили, они и слова не произнесли. Только потом, когда красноармейцы стали осматривать вещмешки, кто-то из врагов проронил, чтобы те, кто находился рядом, услышали: Russische Schweine. Логанов немецкий знал, потому обескураженно глянул на пленных, а они даже внимания на него не обратили. — Логанов, ты немцев понимаешь, — напомнил командир. — Что он сказал? Андрей испуганно попятился и долго обдумывал, нужно ли отвечать прямо. Командир, светловолосый мужчина под сорок, изучающе посматривал на юного солдата, оттого Логанов растерял всякую смелость. — Ну? — Он сказал «русские свиньи». Красноармейцы тотчас обернулись к Андрею. Даже немцы, до этого невозмутимо и даже несколько развязно стоявшие в стороне под прицелом автоматов, также покосились в его сторону. — Вот значит как, — трогая подбородок, произнёс командир. — Поговори с ними, вдруг ещё что скажут. Логанов не без робости вышел вперёд. — Russische Schweine? — Dieser Untermensch kann Deutsche sprechen, — с лёгким удивлением воскликнул один из немцев. — Er hat nur einen Satz gesagt, und du hast schon entschieden, dass er uns versteht? Ivan, kennst du Deutsch? Троица рассмеялась. — Ich bin nicht Ivan. Ich heiße Andrej. — Es ist mir egal. Du bist ein Bolschewik, deshalb bist du unsere Bedrohung. Второй что-то шепнул говорящему, и тот расплылся в улыбке. — Wir können uns einigen, Ivan. Андрей обернулся на командира и солдат. Те держали ППШ наготове и были готовы выстрелить в любой момент. — Das interessiert mich nicht. Ihr könnt sagen, wer ihr seid und welche Ziele ihr verfolgt, und ich werde dem Kommandanten berichten, um euch zu verschonen. — Quatsch! Die Bolschewiki können nur Versprechen geben. Логанов медленно подошёл к командиру, чувствуя на себе пристальное внимание. Поделился всем, что рассказали немцы: то есть, ровным счётом, ничего. — Нелюди, — пробормотал в ответ командир, и брови его нахмурились. — Такие только на дебош способны. Скажи им последнее слово, на том и порешим. Андрей вновь подошёл к пленным. — Habt ihr endlich etwas zu sagen? — Ich habe vor ein paar Tagen ein Mädchen aufgehängt. Sie kreischte, wie ein Schwein. — Sie ist russisch, deshalb kreischte sie wie ein Schwein. Vielleicht war sie deins? Андрей перестал дышать. Никогда ещё в жизни он не слышал подобной грязи. Едва справляясь с гневом, он подал знак, и командир приказал расправиться с пленными. По прошествии некоторого времени красноармейцы стали выспрашивать его, что сказали немцы перед смертью. «Сказали, что верно служат фюреру», — соврал он. Каждая встреча с немцами знаменовала переговоры. И каждый раз за этими переговорами командир приказывал стрелять. Он добрый был человек, не хотел врагов убивать. Вот только немцы были давно не теми классовыми братьями, каковыми их считали раньше. Теперь это были обозленные монстры, не считавшиеся ни с кем, кроме себя. Они намеренно избегали допроса, переговаривались о чем-то насущном, надменно смеялись. Таким образом они надеялись вывести командование из себя. И у многих это получалось. Вскоре перестали брать в плен и допрашивать. Стали стрелять на поражение, чтобы не трепаться с врагами в лишний раз. Постепенно из немцев они стали фашистами, фрицами и немчурами. Прозвища их были вполне оправданными — немцы недолюдям пощады не давали, истребляя всевозможными способами. Чем больше они захватывали, тем больше власти чувствовали. Дух советских солдат совсем расстроился. Многие стали предсказывать скорое поражение, потому что немцы находились на подступах к Москве. Красная Армия не вела наступательных операций — она только оборонялась. Это и стало причиной массового недовольства управлением. Конечно, начальству не говорили, но меж собой кости перетирали. Страшно было, не то слово! Боялись, что сдадут столицу врагу. В ноябре стало ещё хуже. Пошёл снег, а согреться было нечем. На ногах испускающие дух ботинки, а на теле – повидавшие виды ватники. С питанием тоже худо. Если сначала давали водку, то сейчас и водки не было, а краюшка хлеба была столь пресной и сухой, что ей можно было забивать гвозди. Но солдаты старательно её резали, клали в рот и рассасывали. Так хоть голод можно было ненадолго утолить. В ноябре Дима и Андрей попали в очередную дивизию. Логанов, как только увидел название, тут же переметнулся туда, потому что знал, что там находился Антон. И, конечно, он его встретил. Встреча была спонтанной, но крайне тёплой. Андрей с начала войны не видел брата и переживал, что мог его потерять. Связи между ними не было, а объединяющими звеньями стали мама с сестрой. Вот так и свиделись благодаря их помощи. Впрочем, Андрей тут же переключился на вопрос об их положении; много ли немцев сновало в округе. «Много», — отвечал Антон. — «Но мы ведём оборонительные мероприятия, проскочить фрицы не должны». В самое пекло попал. Ну, что-ж, была не была. Надо Родину защищать, долг исполнять. Попали они в период затишья, как раз была возможность переговорить обо всем, что душу беспокоило. И вечером, когда солдаты готовились ко сну, а кто-то только начинал патруль, Андрей допросил брата. — Прямо с неба? — Верно. Мы не были готовы к этой атаке. А они неумолимо бомбили нас. Мне казалось, я не выживу. Получил тогда осколочное ранение. Пришлось самому себя латать. Все на ладан дышали; я пытался хоть что-то сделать. Выбежал ведь только для того, чтобы солдатам помочь. А в итоге сам к раненым присоединился... — Мне очень жаль, — искренно откликнулся Логанов. — А потом, — словно бы не обращая внимания продолжил Антон, — я в эту часть попал. Благо, что здесь не бросаемся в бой, а бережем людей. Нам нужны силы, нужно оружие. А пока получается, что нет ни того, ни другого. Андрей участливо кивнул. — А самое главное, что нет лекарств. Режу и зашиваю наживую. Хорошо хоть водкой пою, иначе совсем бы оглох от криков. Не будем о плохом! Лучше расскажи, как у тебя дела, — перевёл тему Антон, улыбаясь. Но улыбка его была выцветшая, притворная. Логанов принялся рассказывать обо всём, что с ним произошло. Не умолчал и о нападении на учебную часть. Эта тема сильно его потрясла, поэтому он не мог о ней молчать. Они долго разговаривали с Антоном. Делать было нечего, потому как никаких команд не поступало, и это были одни из тех редких моментов, когда можно было поговорить ни о чем. Это несколько приводило в сознание и разжижало мозг. Потом будет явно не до того, чтобы кумекать о детстве. Вечерами, если рядом не бушевала война, а они сами не сидели в окопах, пели величественные военные песни. Сначала первый баритоном затягивал мотив, подхватывал второй, и вскоре хор мужских голосов продолжал пение. Кто-то читал стихи Твардовского, кто-то — Михалкова. Бывало, ограничивались собственными сочинениями, передававшимися из уст в уста. Логанов перестал замечать время между боями и отдыхом. Ему казалось, что все проходило, как одно мгновение. Ночью, если выдавался случай, спал, а если нет — считал мишени. Иногда спал на ходу, а иногда путал имена красноармейцев. «Смотри, Логанов, немцев с нашими так не спутай!». Эта фраза выводила его из прострации. Глаза устало следили за движением, пальцы держали холодную машину для убийств. Когда возвращался, то заявлялся к Антону и просил его что-то рассказать. Благо, тот всегда находил интересные истории. Они помогали не думать о погибших товарищах, которых Андрей не успел вытащить с поля боя. Они помогали ему преодолевать тремор и доказывать полезность Родине. Антон рассказывал всякое: и о том, как грамоте учился, и о том, как с парнями устраивал драки за оскорбление девчонки. Хвалился школьным заслугами, ругал соседей. Логанов смотрел на него устало, сквозь некую пелену. Приходилось спать по четыре-пять часов, если удавалось уличить момент и спрятаться в укромном месте. Всё остальное время смотрел на едкий клубящийся дым, артиллерию вдалеке, танки, преследовавшие свою единственную цель. И снова лазарет Антона, снова его безмятежные рассказы, пения и водка. Всё же брат был постоянно занят, но находил время на Андрея. Даже когда оперировал раненого, мог отшутиться о ходе войны или о том, как с утра очередь из солдат выстроилась к нужнику. На лаконичный вопрос о нужнике Антон тыкал далеко в лес. — Когда война закончится, хочу в цивилизацию, к людям. Мне бы Аськиных пирогов с картошкой. — Ужас какой! Неужели они тебе нравятся? — смеялся Андрей. — Она всегда их передерживает; потом гарь не счистишь. Антон отмахнулся. — Я даже по ним скучаю. И по Аське, собственно, тоже. — По пирогам, думаю, больше, — подтрунил Андрей. Иногда солдату встречался Дима. Обычно он находился при исполнении; им редко когда удавалось пересечься. Но когда такие времена всё же выдавались, то Логанов часто отмечал его некоторую болезненность. Он перестал делиться успехами, чаще пребывал в скверном настроении и предпочитал молчать, когда ему задавали вопросы. Андрей помогал на полевой почте. А письмовником был сержант Матвеев. Логанов часто за ним наблюдал, когда тот под диктовку на маленьком клочке вырисовывал красивые буквы. Бумаги катастрофически не хватало, а о конвертах все уже позабыли. Умудрились складывать лист треугольником, что уже решало много наболевших проблем. Иногда Логанов помогал Матвееву с погрузкой и сортировкой. Хотелось хоть как-то отвлечься. Потом всё же возвращался в лазарет и клевал носом. Выпал снег. Сначала мелкий, быстро таявший на солнце, потом уже хлопьями, беспрерывный. Зима встретила их сурово. Вскоре на привычных местах обитания солдат появились огромные сугробы, а с деревьев окончательно спала листва. Так и началось самое холодное время года в его жизни. Дислоцировались ближе в Дедилово, куда подступили немцы. Ожесточённые бои проходили с раннего утра до позднего вечера. Времени на передышку не хватало. Отстреливались как могли, а как заканчивались патроны — сменяли друг друга. Враги были слишком близко, и от этого становилось нехорошо на сердце. Совсем скоро они потеряют контроль, совсем скоро они предадутся смерти, уничтожению. Когда Логанов сидел на снегу, то мучил озноб, а когда прохаживался, чтобы размять ноги, лихорадка. Мысли были целиком и полностью заняты на обороне. И всем передался этот мучительный дух сражения. Отвлекаться совсем не получалось, и каждый день Андрей просыпался с мыслью о том, насколько ближе продвинулись враги. Потом он заходил к Антону, чтобы убедиться, что с ним все хорошо. Тот беззвучно оборачивался и слегка кивал. Говорить ни о чем не хотелось; точно не в это время. А, меж тем, немцы стали стремительно наступать. Поэтому дивизия отошла через северный берег реки Шат, чтобы восстановиться. Многих было не вернуть. И не смогли бы, ведь немцы уже прорвались в Дедилово. Там и полегли оставшиеся в живых солдаты. С Димой случилась перемена. Тот больше не мог скрываться. Даже когда наступало время отдыха, он словно бы не отходил мыслями от фронта и всё шептал о том, как хочет домой. Андрей часто припоминал сказанные им же слова, но и они не срабатывали. Тот не желал ничего слышать. Вечером, когда последняя горлица покинула село и пролетела над их головами, Логанов подошёл к Гурову и стал настойчиво выводить на разговор. Дима никогда бы не проявил свое беспокойство. Поэтому Андрей знал только один способ его разговорить: спросить прямо. — Когда ты собрался? — Сегодня. — Неужели не понимаешь, что здесь твоё место? Здесь твоя жизнь. Мы тут. А там только голод и смерть. — Не могу я больше, — упрямо твердил Дима. — Уже всё решил и обдумал. Логанов злился, точно это происходило не с Гуровым, а с ним. — Это дезертирство! Подумай сто раз, прежде чем решиться на подобную глупость. — Я исследовал местность. Отсюда есть путь к городу. Спрячусь там где-нибудь. Андрей не сдержался. — Ты ни черта не понимаешь! Оглянись вокруг. Никто тебя ждать не будет! А с твоим званием только в ГУЛАГ поедешь! А могут и того хуже; на месте расстрелять. — Я доберусь до семьи. А там мне бронь сделают. Дима был непреклонен. И Андрей никак не мог его отговорить от этой самодурской затеи. — Ты, может, считаешь, я из ума выжил. Вот только будешь совсем не прав, если так решишь. Я долго над этим размышлял, красноармеец Логанов, — Дима сидел в отдалении от всех солдат, поэтому они могли недолго поговорить вдвоём. — Сперва я считал, что эта война быстро закончится. Тебя подбадривал, потому что силы были. Потом понял, что все происходящее принимает слишком широкий масштаб. Из одной части в другую, из одного в боя в новый, и так далее по списку. Этому нет конца. Он промолчал, когда мимо прошёл солдат. Потом продолжил: — Война в ближайшее время не закончится. Жена моя на сносях. Меня ждет, бедная. — У всех есть семьи, которые их ждут! — возразил Логанов. — И они готовы положить свои жизни только ради поражения?! — Даже если ты выживешь иным образом, тебя все ещё могут взять в плен. Дима вскочил. — Приди в себя! Ты видел, кто они такие. Мы для них не звери и даже не насекомые. Не хочу я работать на эту сволочь фашистскую. — А мы и не будем! — заголосил Андрей. Оглянулся по сторонам. Гуров тоже. — Когда же нам ждать победы? — уже тише заговорил он. — Когда все кругом полягут? А если я вместе с ними? Моя жена останется вдовой! Как она с этим справится? — Если уйдёшь сейчас, она точно останется одна! — Мы не можем знать наверняка. А вот то, что я тут рано или поздно погибну, это совершенно очевидно. Взгляд его бегал, подбородок трясся то ли из-за холода, то ли из-за нервов. — Рано или поздно ты осознаешь, что я был прав и мы тут лишь смертники. Андрей живо откликнулся. — Мы уже смертники; неизвестно, сколько нам отмерено. Но лучше умереть героем, чем дезертиром. Должен же это понимать. Дима не ответил, намереваясь уйти. Андрей встал вровень с ним. — Останься, ты нужен нам. — Знаю. Но не могу. — Ты не дойдёшь до города, потому что тебя остановят либо наши, либо фрицы. Лучше сломай ногу. Дима пропустил предложение мимо ушей. — Я целым хочу добраться. — В санитарном пункте к тебе сможет приехать жена. — Временная встреча не по мне. — Ты непробиваемый! — вздохнул Андрей. — Потому не пытайся мне мешать. Неожиданно он остановился и положил руку на плечо Андрея. Крепко сжал. — Прошу. Пообещай, что точно не будешь мне мешать. Логанов долго не мог собраться с ответом. Хотелось сделать ровно наоборот. Дима не мог просто так уйти, сделать вид, будто все то, что они пережили, было пустым звуком. — Лучше останься. Хотя бы ради меня, — не слушал Андрей. Рука на его плече заметно потяжелела. — Не привязывайся к людям, Андрей, особенно на войне. Логанов отвернулся. — Хорошо. Я не буду строить тебе козни. Помогу. Скажу, когда часовые сменяются. Сказал он это так тихо, насколько это было возможно. Другие солдаты никак не могли заметить их спора, потому как смертельно устали после долгой обороны. Логанов в красках поведал, когда стоит идти, и Дима сухо, даже не посмотрев на него, поблагодарил Андрея за честность. — Я по-прежнему не верю в твою затею. — Твоё право, Андрей. — Я буду скучать за нашими разговорами. — И я. Первая встреча заметно задала тон нашей дружбе. Андрей натянул улыбку, хотя последнее, что он собирался делать — это радоваться, пусть и мнимо. Впрочем, он никак бы не смог повлиять на решение Гурова покинуть часть. Тот давно всё решил, и ему требовалось только ответное одобрение безумной операции. А Андрей не пошёл у него на поводу, не стал распаляться красивыми речами о будущем успехе. Логанов знал, чем это закончится. Дима никогда не вернётся домой. Может, где-то в глубине души он это понимал. Вероятно, он хотел умереть тихо и спокойно, не в кровавой бойне с фашистами. Как бы то ни было, но Андрей не мог противиться его воле. Он не мог рассказать о его побеге, ровно как сбежать с ним. Поэтому, весь вечер наблюдая за телодвижениями Гурова, он вспоминал, как товарищ учил его военному ремеслу. Андрей долго старался не смыкать глаз, потому что знал, что в любой момент солдат мог исчезнуть. И, все же, когда он проснулся поутру, Димы рядом уже не было. Только спустя несколько часов Логанов решил доложить о пропаже товарища.

* * *

Из-за немецкой ситуации в погоню отправили только нескольких красноармейцев, хорошо знавших местность. На помощь им вызвался Логанов, подкрепив просьбу близким знакомством с пропавшим. Дали добро, сформировали небольшую команду и отправили на поиски. Предварительно выспросили, что Андрей знал, на что тот ответил, что в последнее время Гуров был сам не свой и постоянно просился домой. О его пропаже ведал столько же, сколько остальные. Ситуация осложнялась тем, что их окружили немцы. Было опасно высовываться даже за пределы их части. Но Диму это нисколько не взволновало. Он надеялся проскочить незамеченным, поэтому не слушал доводы Андрея. Он хотел слышать лишь себя одного, свой эгоистичный зов разума. Хотя был ли то именно разум, оставалось нелёгким вопросом. Логанов беспокоился. Целое утро не мог найти себе места. Взвесив все «за» и «против», он оповестил Антона о пропаже Дмитрия. — Может, дезертировал? Нередкая ситуация, вот только делать это в скопище врагов просто немыслимо. Гуров своим примером показал, насколько он безответственен по отношению к своим же товарищам. Его могут не столько взять в плен, сколько выбить всю необходимую информацию о нас! Антон метал гром и молнии. Был крайне недоволен. Впрочем, Андрей разделял его чувства. Однако, в отличие от брата, надеялся, что побег Димы удался и он уже на пути к городу. Сейчас же, когда он шел по его следам, понимал, что тот не мог уйти далеко. Красноармейцы брели несколько позади; их больше волновала предстоящая битва с фрицами. Через некоторое время следов стало в три раза больше, и все они вели в разные направления. Решили разделиться, но долго не искать, чтобы ненароком не наткнуться на немцев. Логанов выбрал левый путь, а красноармейцы — оставшиеся два. Дима поступил хитро. Решил подделать следы, дабы его не успели нагнать. Понимал, что не особо будут его разыскивать, но всё же продумал план довольно детально. Логанов наступал на те же следы, слушая хруст снега, треск веток и заунывный, бьющий в лицо ветер. У Димы помутился рассудок — сейчас это было вполне ясно. Нельзя было оставлять отряд без опытного бойца, ведь даже один человек мог изменить ход истории. Логанов надеялся во что бы то ни стало отыскать товарища и вернуть его любым способом. Даже если тот направит на него оружие. Андрей шёл долго. Не успел заметить, как солнце стало медленно угасать. А вокруг по-прежнему ни души. Даже птиц не щебетало: мёртвое место. Когда он дошёл до Димы, тот сидел на пне. Заслышав чьи-то шаги, он обернулся к идущему и с облегчением узнал в нём Логанова. — Что ты здесь делаешь? — поинтересовался Дмитрий, наблюдая за Андреем. — Это спасательная операция, товарищ Гуров. Я пришёл вас вызволить. — В таком случае, буду сердечно рад быть спасённым. После произошедшего Логанов ожидал услышать вовсе не эти слова. — Зачем ты это сделал? Скажи мне правду. — Кто его знает... Наваждение. Я думал, что когда уйду, станет лучше, — Дима встал. — Но потом, когда начал обдумывать твои слова, понял, что предаю своих же людей. Чем дальше я шёл, тем глубже был снег. Точно метафора на мой трусливый побег. Андрей подбоченился. — Тогда настало время вернуться. — Определённо, — произнёс Дима, но не успел сделать и шага вперёд, как тихо упал ему в руки. Андрей сразу же достал пистолет и, придерживая товарища за спину, стал быстро осматриваться. В конце концов, фриц был найден и обезврежен. Логанов спустил всю обойму, чтобы тот наконец издох. Дима не пришёл в сознание, и Андрей положил того в снег. — Эй! Логанов несколько раз похлопал его по щекам, но Гуров не очнулся. Солдат не знал, где рана, а осматривать его сейчас было слишком опасно. Тем временем стало снежить. Стоило надеяться на то, что следы заметёт, но Логанов уже знал, что сделает первым делом по возвращении в лагерь. Дима жив, ему лишь нужно вытащить пулю. А для этого нужно донести его до пункта назначения. — Вылечим тебя, товарищ Гуров. Вот увидишь. Он аккуратно приподнял Диму и стал медленно тащить к части. Всё пропало, если за ними следили! Ведь наверняка следили. Шли следом, точно волки к беззащитной добыче. Почему же не добивали? Вот они, следы, глубокие, явные, такие же, как и рана товарища Гурова. Темно, хоть глаз выколи. Небо окрасилось в ярко-синий, настолько пленительный, что дыхание перехватило. Логанов всю дорогу думал об их встрече. Почему-то и сам Дима её припомнил. Утопал в снегах, знал, что его хлипкие ботинки промокли насквозь, а портянки вжались в холодную кожу. Знал, что снег, сыпавший сверху, совсем не помогал ни его ватнику, ни шапке. Андрей не останавливался отдохнуть. Если остановится, то больше не поднимется. А у него Дима. Ему ещё жить и жить. Один раз он пришёл в сознание и слёзно попросил оставить его умирать здесь. Логанов наотрез отказался. — Я был не прав. — Поэтому сейчас мы возвращаемся, — ответил Андрей. — Напиши моей жене. Её зовут... зовут... Надежда Алексеевна... Гурова... Тысяча девятьсот шестнадцатого года... А день рождения... Десятого августа. Дима больше не смог говорить. Вокруг тёмный мрак, деревья, что тянули к нему кривые ветки, стоя плотными рядами. Они отнимали последние силы, но Андрей был близко. Он чувствовал это. Где-то горели костры, где-то освещались лучиной одинокие землянки. Логанов не оставит Дмитрия в беде.

* * *

Допрос длился несколько часов. Выясняли всю подноготную Логанова, расспрашивая его о том, о чём даже сам солдат не имел понятия. — Немецкий откуда знаете? Андрей стушевался. — По матери. Она из Поволжья. Немка. — И кто вам позволил сюда попасть? Андрей не смог ответить. — Кто может ручаться за ваши слова? Логанов знал, что рано или поздно это случится. Его появление вызвало настоящий переполох. — Мой брат, Антон. Он в этой же части. Санитар-хирург. Вскоре вызвали и брата. Тот на многообещающий взгляд Логанова лишь скорбно нахмурил брови и опустил голову. Стало тяжело в груди. Дима не мог так просто покинуть его. Он ведь обещал вернуться к жене и ребёнку. А что получалось? Не бывать этому? — Что вас так поразило? — Товарищ Гуров пал от фашистской руки. — Уверены, что не от вашей? — Да за кого... Антон бросил осуждающий взгляд, и Андрей мгновенно замолчал. Спустя несколько долгих часов выяснения всей родословной, наводящих вопросов и проверок их отпустили. Антон долго не мог прийти в себя от потрясения. — Хорошо, что это наконец закончилось! Представить не могу, что с тобой было бы, если б меня рядом не нашлось. — Неужели Дима умер? — с недоверием спросил Логанов. — Тебя только это волнует? Нас чуть не записали в предатели! — Представляешь, мне нет до этого дела! — выкрикнул Логанов. — Я друга потерял, товарища, близкого сердцу. Он ушёл, оставив Антона думать над произнесенными словами.

* * *

Логанов долго не мог принять смерть Гурова. Иногда мерещилось его лицо где-то среди толпы, и когда он внимательно вглядывался в белые лица, не находил знакомого. Всё было, как прежде. Мир не изменился с гибелью одного человека. И от этого находило уныние. Солдаты на месте не остались в том числе потому, что обнаружилась угроза нападения из-за Диминого прокола. Всех перевели в Марвино а позже сообщили, что нужно готовиться к контрудару. Это значительно обнадежило солдат, и весь оставшийся вечер они только и делали, что судачили о победе. Делать было нечего, поэтому Андрей, чтобы отвлечься, помог Антону с обеззараживанием инструментов. — Хорошо хоть не тянешься к пойлу. А то как треснул бы. Андрей смотрел на него, точно прокажённый. Антон несколько разжалобился. — Можно долго горевать по умершим. Но он умер на твоих руках. Это честь для солдата — знать, что память о нем не предастся забвению. Ты был рядом: этого уже достаточно. — Я наверняка мог его спасти, Тох. Точно мог. Андрей отошёл в угол, чтобы брат не видел его слёз. Как только он перестал горевать, тут же вернулся и принялся за работу. — С его ранение он умер в считанные минуты. Человек — существо уязвимое. Он очень легко пробивается пулями. Всё зависит от того, куда попало. Уверен, что твой товарищ не страдал. — Кто его знает, — выдохнул Логанов и оперся руками на стол. Взгляд его был отсутствующим. — Нельзя предаваться тоске. Давай лучше я тебя чем-нибудь угощу. Логанов согласился.

* * *

Сначала обороняли Венёв, затем отошли к Щёкино. За это время настал декабрь. Если раньше проблемы были в основном со снабжением, то теперь они начались со всем. Серьёзные потери, успешные контрудары — всё смешалось между собой. И снова период, когда он не видел мирного дня и только воевал, забывая обо всём на свете. Только о Диме помнил. Логанов винил себя в том, что не уберег товарища, позволил ему сбежать, а потом не подумал о его безопасности. Сетовал, что не смог донести Гурова до лазарета. Антон почти не спал, как и остальные санитары. Он мог осторожно сесть на стул и вздремнуть сидя, а потом внезапно проснуться с появлением очередного раненого. Его уважали многие солдаты, потому что он творил чудо. Мало было тех, кого Антон не смог бы вернуть к жизни. За это он платил своим здоровьем. Санитарки, определённо, старались не меньше. Выбегали прямо на место сражения, чтобы доблестно вытащить солдат. На лицах новобранцев обычно застывала гримаса ужаса, на лицах опытных санитаров красовалось лишь немое равнодушие. Андрей часто прикрывал Антона, помогая ему приблизиться к раненым и погибшим. Если была возможность, санитары уносили тело с поле боя. Когда начиналась канонада — ждали в укрытиях. Каждый раз, когда Логанов видел новых солдат, потерявших жизни в этом бою, пробивались досада и жгучая обида. В тот момент все санитары были заняты, а Антон подозвал Андрея на помощь. Вместе они оттащили раненого, и брат начал оказывать первую помощь. Попросил не стоять над душой и прикрывать тыл. Из-за сплошного дыма, своей неопытности и бессонницы Логанов не смог увидеть наступление врага и пропустил несколько выстрелов. Антон встал перед ним, приняв удар на себя. И тут же упал на колени, держась рукою за грудь. Логанов понял всё не сразу. Это произошло настолько внезапно, что он попросту не сумел среагировать, а врага уже и след простыл. Тем временем Антон опустился на землю. — Четыре пули, сука, — пробормотал он. Осознавши, что произошло, Андрей тут же сел рядом с братом, беспокойно спрашивая, чем можно помочь. — Мне – уже ничем. Ком пристал к горлу. — Должен быть выход. — Он есть. Отомсти за меня. И мамке с отцом доложи, что погиб героем. А Аська... Аське скажи, что она красивая. Боль проникла в тело. Антон не мог так просто оставить его! Недавно это случилось с Димой. Он больше не хотел расставаться с близкими. Только не он, только не его брат. — Антон, расскажи мне что-нибудь. Что-то, что ты хранишь глубоко в душе. Логанов придерживал его голову, в то время как брат смотрел далеко в небо, не видя его настоящей синей красоты из-за пелены серого дыма. Если Андрея застрелят, то лучше сейчас, когда он столь уязвим, когда его спина открыта к внезапной атаке, когда он растоптан, унижен и готов сдаться перед миром. — Мне мама как-то сказала... Я вырасту врачом, ты станешь лётчиком, а наша сестра, Анисья, окажется чудесной мастерицей. Мне жаль, что я никогда не увижу ни её, ни матери, ни отца, а слово победа будет произносится не моими устами. Мне так жаль! — Успокойся, Антон, — рыдал Андрей, закрывая глаза, чувствуя, как слезы оставляют мокрые следы на его ватнике. — Когда-нибудь я скажу это. Вместе с тобой. Логанов взял его за руку и сжал. Антон в это время уже бредил и не мог что-то ответить. — Андрей... Ты прости... — Не за что извиняться! — крикнул он. — Это ты не держи зла! Я много тебе сделал плохого. И за многое не успел извиниться. Ты только не серчай... Антон перестал отвечать. Андрей осторожно закрыл его глаза и продолжил беззвучно лить слезы. Вскоре к нему подбежали другие санитары, забрали и Антона, и раненого, что лежал без сознания. Логанов бросил ненавистный взгляд на ППШ. — Проклятая война! Молниеносно схватил его и бросился в бой. Ему не были страшны ни снаряды, ни вражеские солдаты. Его пугала огромная боль, поселившаяся в теле. Она выкачивала силу и оставляла после себя только очередные раны. Первая пуля пришлась в ногу. Из-за накатившей злости он совершенно не почувствовал её. Вторая попала в предплечье, и даже когда внутри всё жгло, он стрелял по целям, точно практиковался в тире. Ватник пропитался кровью, лицо застелили сажа и пыль. Где-то он потерял снаряжение, но совершенно не обратил на это внимания. Ему хотелось проклясть весь мир за Диму, за Антона, за смерть верных товарищей. Не было ему больше смысла жить. Рявкала земля, понимая Андрееву боль, в агонии голосила военная техника. Он не переставал стрелять, раз за разом перезаряжая ружье, наполняя каждую его часть смертельной чёрной ненавистью. Она впиталась сюда и больше никогда не исчезнет, даже когда война закончится, а трупы станут удобрением. Рядом раздался взрыв, от которого помутилось сознание. В ушах заложило, и Андрей стал беспомощно оборачиваться по сторонам, надеясь найти хоть один источник звука. От второго он потерял сознание.

* * *

Логанов не знал, сколько времени пролежал без сознания. Казалось, что прошло несколько лет. Иногда он просыпался, точно от наваждения, и внимательно оглядывал белый холодный потолок, а потом снова возвращался в небытие. Иногда кто-то клал на его голову мокрую марлю, а иногда растирал руки. Когда Логанов наконец открыл глаза, в его палате лежало несколько солдат, а среди них он обнаружил одного наиболее хмурого, уставившегося на него. — Где я? — Умер! Как выйдешь, врата в рай откроются. — Неужели? Андрей сразу попытался встать, но хмурый солдат заставил его лечь обратно. — Тебя еле выходили, бегали вокруг, точно за дитём, а ты собрался заново истечь кровью? — Я уже и не знаю, есть ли мне смысл жить. На ум сразу пришёл Дима, пришёл Антон. Где же брат? Неужели его тело по-прежнему лежало в этом кровавом пепелище? — Если за Родину сражаешься, нечего и сомневаться. Кого успел потерять? Солдат зорко изучал соседа. Глядел на его нахмуренные брови, жалкий внешний вид. Такой заморыш не мог быть солдатом, это и ежу понятно. — Отряд потерял, товарища, брата! Логанов снова попытался встать, но, почувствовав острую боль в предплечье, упал на постельное белье. — А мог бы ещё руку и ногу, если бы не Аксинья! Придёт, обязательно поблагодари её за помощь, иначе передвигался бы всю оставшуюся жизнь на костылях. Андрей разозлился на незнакомца. — Тебе-то какое дело? Лежал бы себе спокойно и в ус не дул. Нечего тут морали читать. — А я и не читал, — живо откликнулся собеседник. — Я лишь напоминал о правилах вежливости, если тебя им не учили. — От неотёсанного грубияна мне слушать нечего! — Логанов повернул голову от излишне шумного соседа. — У этого неотёсанного грубияна есть имя. Артёмом звать. Винокуровым. — Неважно. Не делай мне мозг. Логанов постарался заснуть, но, слушая вечные перешептывания некоего Винокурова, так и не смог расслабиться. Вскоре пришла санитарка. Лицо её зарумянилось, как только она увидела Андрея в сознании. — Я так рада! — приговаривала она. — Ещё чуть-чуть, и остались бы калекой. — Вовремя вылечили! — вставил Артём и достал сигарету. — Уважаемый, у нас не курят! — пригрозила санитарка, и Артём поднял руки в примирительном жесте. Андрей осмотрел девушку, отметив ее необычайную жизнерадостность. — Меня зовут Аксинья Трофимова, — обратилась она уже к Андрею. Где-то в закоулках памяти её имя показалось знакомым. Только спустя долгие попытки вспомнить он наконец попросил санитарку проверить нагрудный карман его ватника. И оттуда девушка выудила конверт, подписанный Верой. — Как такое возможно? — выкрикнула она. — Что такое, моя дорогая? — Это письмо от Веры! — Аксинья не верила самой себе. Тут же побежала его вскрывать. Винокуров в это время озадаченно осмотрел солдата рядом. — Вы знакомы? — Нет, — лаконично ответил Логанов. — Тогда откуда... — Попрошу без лишних вопросов! Артём надулся. — Больно надо. Больше не заговорю с тобой, хмырь. — Что сказал? — немедленно всполошился Андрей, но встать не смог: почувствовал тяжесть в теле. — Обещаю, как только начну ходить, я разберусь с тобой. — Очень страшно, — рассмеялся Винокуров, и на это ему шикнули другие солдаты. Только тогда он замолк.

* * *

Выяснилось, что госпиталь оккупирован, а рядом патрулировали немцы. Благодаря их брезгливости к инфекционным блокам небольшой кучке солдат удалось спастись. Впрочем, санитарки предупредили, что вскоре они нанесут визит. А это значило только расстрел. В один из дней перед приходом фрицев Логанов, тщательно споря с Винокуровым, заявил: — Я не вернусь на фронт. Вместо этого я создам партизанский отряд. И если кто-то захочет вступить, буду бесконечно благодарен. Первой вызвалась Аксинья, только потом руки подняли все заинтересованные. Кроме Артёма. — Под его руководством я, разве что, сдохну раньше, чем немецкая шушера. — Вперёд и с песней! Не нужна мне бесполезная ноша. Винокуров обернулся, явно оскорбленный. — Ты вообще почти что калека! — Прекратите! — тут же выкрикнула Аксинья. — Нам нужно держаться вместе. Вы оба будете в команде. Андрей станет нашим начальником, а Артём — его заместителем. — У него нет никакого опыта, — продолжал негодовать Винокуров. — А у тебя никаких мозгов! — вмешался Пётр. — Здесь всё равно из состава нет кого-то выше, чем сержант. А Логанов своими действиями заслужил куда больше, чем звание красноармейца. Пусть ведёт, тебе уж чего? Остальные согласились. Вечером, когда солдаты собрались бежать, Винокуров подошёл к Логанову. — Доволен поди, что все за тебя заступились? Андрей промолчал. Артём тоже некоторое время не издавал ни звука. — Ладно, товарищ. Извини мне мою напыщенность. Переживаю много. — Прощаю. Только и ты зла не держи. Мгновенно ему вспомнился Антон. Тело замерло, а разумом он вернулся в ту декабрьскую схватку. — Я поведу. О наших подвигах будут говорить во всей Красной Армии. — Знаешь, верю, — честно ответил Артём. — Не подведи. — Не подведу, — повторил Логанов и с грустью улыбнулся.