Партизанская тайна

Йозеф замер на пороге, приложив руку к груди. — Andrej? В его голосе сквозило полнейшее неверие. Столько лет прошло, не мог это быть его партизан. Андрей, поди, уже давно забыл о нём. Мужчина обернулся. Они встретились взглядом. — Быть не может, — тихо пробормотал Йозеф, опираясь на дверной косяк. Андрей медленно поднялся. Этингер внимательно изучил его. Логанов больше не искрил жизнью; она в нем окончательно рассеялась, как утренний, речной туман. И взгляд... Его глаза, полные надежды, больше не выражали того яркого спектра. Что ты видел, Андрей? — Зайдём в дом, — озвучил Йозеф отрывисто. Небо напиталось предсумеречной краснотой, а облака окрасились в нежный персиковый у горизонта. Скоро стемнеет, и тогда из его окна будут видны редкие освещенные комнатушки где-то вдали. В них теплилась жизнь; в каждой происходила неповторимая история. Андрей робко преодолел порог, слегка пошаркав на выступе. Йозеф сразу же запер дверь. Не сразу осознал, что с неистовой силой хватался за ручку, словно та вот-вот отпадёт. Отдернул деревянные пальцы, но тотчас почувствовал ком в горле. Этингер готов был поклясться, что в тот момент выплюнет свое сердце от внезапно накатившего волнения. Единственное, что он видел перед собой, это фигуру Логанова: крепкую, хорошо сложенную. Он видел человека, которого, как думал, забрала с собой война. Даже если бы она не смогла поглотить его в бездонную чёрную пасть, он бы точно никогда не стал его разыскивать. Тем не менее Андрей здесь, наверняка такой же потерянный, боязливый, как когда-то тогда, в первые дни их знакомства. Спустя столько времени могло произойти Бог знает что. Андрей мог повидать столько, сколько Йозеф не слышал за свою жизнь. Он мог измениться. Зачерстветь. Логанов медленно подошёл, считая каждый свой шаг. Немец поднял голову. Андрей улыбнулся, и губы его дрогнули. Тогда Этингер внезапно обнял его. Почувствовал, как нежно легла рука Логанова на его волосы и спустилась до шеи. Йозеф осознал, что Андрей плакал. Дыхание его сбилось, и только по едва слышным всхлипам было очевидно, что тот по-прежнему пытался сдерживаться. Этингер слегка отстранился и взглянул на Логанова. Теперь это был он. Неприкаянный, измученный судьбой, но всё же Андрей. Йозеф стал гладить его по лицу, пытаясь утереть слезы. Андрей с вниманием, с той же улыбкой, смотрел на него. Тихо. Только часы громко тикали в гостиной. Незаметно для себя Йозеф тоже растрогался. Он прижимался к телу Андрея, вдыхал его запах, оставляя пятна от слез на одежде, тихо признавался в своих чувствах. — Ich liebe dich. — Я тоже люблю тебя, Йозеф. Немец перестал дышать. Пальцы сжали ткань рубашки. — Ты никогда этого не говорил, — боязливо заметил Йозеф. Он остерегался любых слов. Вдруг Андрей снова уйдёт? Вдруг он больше никогда не вернётся? — Я многого не говорил. Мне стоило быть более искренним с тобой. Этингер немного успокоился. Он не торопился отпускать Андрея. Впрочем, тот тоже не отстранялся. Немец чувствовал, как быстро билось его сердце. Прибился к шее Андрея, стоя неподвижно. Логанов был рядом — больше ничего не требовалось для достижения умиротворения, о котором он часто думал перед сном. В ту пору оно казалось далёким, недостижимым. Однако надежда, на которую часто уповают, всё же свела две покалеченных души. Солнце, стрелявшее в окно яркими предсмертными лучами, почти опустилось за горизонт, обнажив недолгий золотой час. Немец отстранился первым, ещё раз рассмотрев лицо Андрея. В тот момент вряд ли было что-то очаровательнее, чем эти большие глаза, острые скулы и яркие губы. Он практически не изменился. Пускай война оставила на нем свой въедливый седой шрам — он по-прежнему здесь назло ей и всему, что их разделяло. Никогда ещё Логанов не представал столь свободным, столь обнажённым. Не нужно было снимать одежды, чтобы это ощутить. Йозеф не хотел омрачать их долгожданную встречу обывательской пошлостью, но всё же задумался над этим. Был ли у Андрея кто-то? Столько кабаков и мрачных наблюдений за офицерами и шлюхами, что Йозеф перестал доверять себе в этом вопросе. Когда-то его пытались склонить, и это почти удалось. Настойчивый фельдфебель предлагал приятно провести время, даже коленку сводил к его, кусая губы. Йозеф хотел было поддаться, перестать думать о Логанове хоть раз в жизни, но так и не смог. Заявил, что игра не стоит свеч, и быстро покинул заведение. — О чем думаешь? — спросил Андрей негромко. Всё боялся разрезать тихую гладь. — О тебе. О нас. Обо всём. Андрей тихо вздохнул. — Мне хочется так много сказать, но отчего-то слова не идут. — Тогда давай я постараюсь скрасить эту неловкость. Позволь навести кофе. Логанов кивнул и отстранился, ища место, где можно устроиться. Кухня Йозефа была на первый взгляд неказистой, но вскоре Андрей заметил в ней свое очарование. Несмотря на то, что немец старался держать свое пространство в чистоте и порядке, где-то Логанов видел проявление присущего тому хаоса. Улыбнулся этой мысли, стал наблюдать за Йозефом. Немец заметно возмужал. Если раньше он казался неспособным себя защитить, то теперь один только взгляд на его руки опровергал все предыдущие суждения Логанова. Этингер хорошо сложен, привлекателен и до невозможности сексуален. Андрей так давно его не видел, что теперь не мог так просто перестать думать обо всем, что между ними было. Закусил изнутри щеку, пытаясь унять непотребные мысли, и вскоре вернулся в привычное расположение духа. Этингер к тому моменту уже заварил кофе и поставил чашку на стол, пододвинув ближе к Андрею. — Могу предложить шоколад. Могу сделать что-то более питательное. — Меня устроит любое твое решение. Йозеф не стал долго думать. Остановился на тостах. Комната наполнилась манящим ароматом съестного. Он никогда не ел с таким удовольствием. Некогда горький кофе больше не был столь противным, а обычный прием пищи стал нечто особенным. Наверное, это потому, что рядом был Йозеф. Этингер нисколько не выказывал волнения, наоборот, его действия были столь невозмутимыми, что казалось, будто это их будничная встреча. Андрей не видел, какие взгляды бросал на него Йозеф, как сильно дрожали его пальцы, насколько он переживал, заваривая кофе и чувствуя за спиной изучающий взгляд Андрея. Ему стоило огромных трудов не броситься ему в ноги и не начать расцеловывать его пальцы, приговаривая ласковые фразы, которые поймет только его партизан. Хотелось о многом спросить. Как дела у Артёма, где сейчас дислоцируется Андрей, как отпраздновали победу красноармейцы. О жертвах он слышать не хотел — об этом и так судачили повсюду. Едва Логанов начал есть, Йозеф, стараясь сохранять непринужденную атмосферу, спросил: — Как прошла поездка? Логанов с трудом отвлёкся от перекуса. — Возникло пару недоразумений, но они не стоят лишнего внимания. Лучше поделись, как у тебя в собственности оказался столь чудный дом. Чувствовалась некоторая издевка, уже привычная Йозефу. Он расплылся в приятной улыбке. — Удалось продать особняк. Хоть и пообещали, что изымут. Прошёл через кучу волокиты, отдал некоторый процент. Потом присмотрел это место. — У нас не так, — живо отозвался Логанов. — У всех, кто был причастен к бесчинствам и зверствам, жилье отобрали. Исключений не делали. — Советская власть очень сурово обходится с преступниками. Ходят слухи, что Германию скоро вовсе разделят. — Я тоже об этом слышал. Впрочем, это лишь слухи. Единственное что, стали реже выпускать за границу. — Тогда как тебе возвращаться? — удивился Йозеф. — Возвращаться? — переспросил Андрей. Возникла тишина. Этингер будто проглотил язык. Логанов закончил с перекусом. — Есть где ополоснуться? — На втором этаже. Йозеф указал в нужном направлении, не показывая залившееся румянцем лицо, и Андрей проследовал до нужной комнаты. Хорошо обустроено. Отметил для себя, что интерьер под стать Йозефу. В это время Этингер решил стелить постель. Комнат здесь было две, себе он оставил место в первой, а вторую решил оборудовать для Андрея. После стольких лет его по-прежнему брало за живое отсутствие связи. И правда, очень многое он хотел затронуть, только вот было совсем не время! Обошлись сухим деловым разговором. Быть может, Йозеф бы и не решился что-либо спросить. Поэтому сейчас он стелил постельное белье и находился в некоторой прострации. К сожалению, он совсем не знал, на что был способен Андрей. Он мог вести себя как ни в чем не бывало, а потом внезапно показать своё нутро. Или вовсе заявить, что всё было зря, а привело его сюда глубокое чувство вины. Пожалуй, этого немец боялся больше всего, потому что терять второй раз всегда тяжелее. Он слушал, как тихо переливалась вода в ванной комнате, старался успокоить себя делом. Но ничего толкового не лезло с голову, пока Андрей находился рядом. Йозеф не видел его, но чувствовал всем телом. Когда дверь хлопнула, Йозеф сделал вид, будто занят уборкой. Логанов остановился в проеме, стараясь не помешать Этингеру, но одно его появление уже заставило немца беспокоиться. — Вполне на тебя похоже. Твои привычки совершенно не поменялись. — Я не могу изменять своим принципам, — отозвался Йозеф, наконец уложив подушку. Рядом зажег ночник, однако не с первого раза. — Ты выделил мне целую комнату? Йозеф подошел к Андрею и скрестил руки на груди. Пробрал мороз по коже. — Думаю, что так будет лучше. Логанов отошёл и наконец закрыл дверь. — Мне казалось, за всё это время ты должен был найти себе жену. — После нашей встречи многое переменилось. Оказалось, что я совсем не умею ладить с женщинами. Андрей замолчал. Потом продолжил: — Я проклинал себя, что не мог забыть. Потом осознал, что не хотел предавать память о тебе забвению. Ведь если не было тебя, то кем был я? — Я не знаю. Йозеф смутился. — Нам не хватает друг друга, и было бы существенной ошибкой это не признавать. — Мне пока нужно спуститься, — перевел тему немец. Йозеф подошел к двери и бросил взгляд на Андрея. Тотчас передумал и, приложив руки к лицу Логанова, поцеловал. Он ответил, начиная дышать чаще. Сжал плечо Йозефа, второй рукой схватил за волосы. Тело горело. Этингер не мог отвести взгляда от Логанова. Он хотел им упиваться, наслаждаться. И когда тот был рядом, все остальное теряло свое значение. Андрей был властен, непримирим. Дни, проведённые врозь, точно забылись тогда. Ему казалось, будто им снова по двадцать лет, и они, юные, неумелые, узнают друг друга. Поцелуй развеял все сомнения: чувства всё так же сильны. Йозеф опустился к его шее. То, что в войне, казалось, было безвозвратно утеряно, стало вновь разгораться. Этингер не хотел уходить, и Логанов точно прочитал его мысли. — Останешься на ночь? — Останусь, — ответил Этингер.

* * *

Впервые с момента приобретения жилья здесь был кто-то ещё, кто наполнял это бездушное место жизнью. Йозеф совершенно забыл о том, что необходимо налаживать связь. После череды потерь он больше не хотел надоедать людям, а потом и вовсе решил, что общение ему ни к чему. На некоторое время он выпал из жизни. Потому не смог вернуться в её привычный ритм. Тишина обволакивала, в ней можно было спрятаться от целого мира. И тем не менее она обжигала, не давала воли. Йозеф возвращался, понимая, что вновь столкнётся с этим поглощающим безмолвием. В нём никогда не думалось о чем-то хорошем. Этингер знал, что прошлое давным-давно кануло в лету. В какой-то момент он его отпустил и понадеялся, что это действительно сработает. Однако образы так или иначе напоминали о себе. Многие из его соседей оказались солдатами вермахта. Наверняка они убивали, когда брали в руки оружие. Наверняка, видя цель, они слепо стреляли. Вряд ли они жалели об этом. Так почему Йозеф не мог хоть на миг похоронить эти воспоминания? Почему они приходили к нему в голову и обвиняли во всем случившемся? Иногда казалось, будто они были настолько рядом, что где-то скрипело кресло или открывалась дверца шкафа. Но Йозеф каждый раз включал ночник и в очередной раз убеждался, что это плод его разыгравшегося воображения. Если бы мёртвые могли восстать, Этингера бы давно тут не было. Сейчас же мысли улеглись. Немец чувствовал руку Андрея, притянувшую его к себе, слушал его дыхание. Этингер знал, что тот не мог заснуть. Но ему не хватило смелости начать разговор. После ухода Андрея Йозеф некоторое время смотрел в одну точку. Казалось, будто всё то, что возвращало его к жизни, навсегда исчезло, испарилось. Спустя пару минут стало совсем невыносимо, так как начали терзать непрошенные мысли.

* * *

Логанов долго жмурил глаза и думал обо всём произошедшем. За такие мгновения он готов без раздумий расплатиться всем, что у него было. С улицы не доносилось ни звука. Казалось, что они остались совсем одни. Йозеф ничего не сказал про его седину, никак не прокомментировал его усталый и замученный вид. Он не стал даже спрашивать о прошлом. В комнате разве что скрипела кровать, когда Йозеф переворачивался. Логанов лег на спину, впиваясь взглядом в потолок. Он много где ночевал: в окопах под артобстрелом, на холодной земле в глухом лесу, на носилках, на операционном столе. Даже после окончания войны он ночевал не в доме: то казармы, то многолюдные квартиры. Здесь было тихо. Тихо, как в могиле. И не мог он объяснить свои ощущения. Положил руку на сердце, чувствовал сквозь пальцы его биение, пытался услышать хоть что-то. В конце концов он не выдержал тишины и вышел из комнаты. В кухне были задернуты шторы; лишь свет от фонаря пытался просочиться сквозь темную ткань. Андрей зажег свечи, стоявшие на столе и тумбе. Осторожно прошел в скромную гостиную. Йозеф не стал выбирать дорогую жизнь и ограничился только самым необходимым. Как он мог променять столь необыкновенное жилье на скромную лачугу? Впрочем, вскоре Андрей решил, что это не его ума дело и впотьмах осмотрел гостиную. В рамке, покоившейся на светлом комоде, стояла фотография. Потёсанная со временем, она уже стала частью антиквариата. Логанов взял ее в руки и вынес на тусклый свет. Он различил лицо Йозефа, его брата и супружеской пары, строго глядевших в объектив. Никогда прежде он не видел близких Йозефа. Тот не сильно распространялся насчет своей семьи. — Это мы в 1932 году у отца на фабрике. Андрей вздрогнул и выронил рамку. Благо, стекло в ней не разбилось. Тут же поднял фотографию и поставил на стол. Тогда же отметил лукавую улыбку на лице Йозефа. — Я сделал что-то не так? — Мы многого друг о друге не знаем. Большой пласт лет прошёл мимо нас. Но я всегда подозревал, что ты довольно неуклюжий. — На войне нельзя быть неуклюжим, — оскорбился Логанов. — Если хоть что-то упустишь из виду, то сразу же прикончат. — Andrej... Он отвёл взгляд. — Мы давно не на войне. Послышался лёгкий смешок: Логанов попытался разбавить паузу. — Главное, что сейчас она закончилась. Это мракобесие, безумство и попросту... — Андрей, перестань. Голос Йозефа слегка задрожал. — Нам не станет проще, если мы продолжим говорить о тех событиях. — Не хочешь вспоминать? — с насмешкой спросил Логанов. — Не хочу. И тебе не советую. Логанов, тем не менее, продолжил. — Без прошлого нет будущего. Нам нужно помнить обо всём, что тогда случилось. — Я не готов проживать это раз за разом. Мне не хочется думать о смертях! Только это я там и видел. — Если об этом забыть, оно снова произойдёт! — воскликнул Андрей. Йозеф замолчал, не в силах спорить. — Я лучше вернусь в постель. Он ушёл, а Андрей остался сидеть в кухне. Губы его были поджаты. Не знал: то ли от боли нахлынувших воспоминаний, то ли от злости из-за правоты Этингера. С той поры прошло уже много времени, но это щемящее чувство в груди, быть может, уже навсегда. Невозможно жить, как раньше! Мысли о войне не покидают, Логанов живёт только ими. Ведь и Йозеф повстречался ему на войне. Их связывает эта нить, и он не может вот так просто её оборвать. Есть ли у них будущее без этого прошлого? Если так подумать, Андрей совсем не знал Йозефа. Он не ведал о его привычках. Логанов понятия не имел, что Йозеф был за человек, ведь единственное, что их объединяло, — это упование на будущее и неистовая страсть. Андрей находился в доме чужого человека, которого, как думал, знал. Но то был лишь самообман. Нужно смириться с новым Йозефом. Новым бытом. Новой жизнью.

* * *

Он не заснул. Прохаживался по дому, рассматривал интерьер и навлекал на себя всю кару ночных мыслей. Хотелось уехать и больше никогда не возвращаться. Однако затем приходила отрезвляющая дума. Логанов не мог поверить в то, что Йозеф прав. Что им осталось от плодов смертоносной войны? Один лишь пепел. Новая жизнь его пугала, отталкивала. Даже после произошедшего он упивался войной, жил ей. Солдаты, окружавшие его, тоже не спешили возвращаться к мирной жизни. Так они и сидели каждый раз в ожидании новой атаки. Когда немцы капитулировали и стороны договорились о прекращении войны, солдаты по-прежнему ждали команды идти в бой. Даже во снах снились рейды и фронт. Сначала прошёл месяц, потом полгода. Когда рубеж перевалил за год, многие не обратили на это внимание. Они по-прежнему жили в 1945 году. Оказавшись здесь, Андрей сразу отметил непривычное спокойствие. Убедился в этом, когда Йозеф заснул. Хотелось выть от страха. Если на улице стояла тишь, значит скоро точно что-то случится. Он пытался спрятаться на диване, укрывшись одеялом, протиснуться в любой уголок, где было спасение от осколочных ранений. Но нигде не находилось покоя. Йозеф вновь спустился. Завидев Андрея, сидящего у стены, тут же подошёл и встал на колени. Логанов повысил голос из-за паники: — Почему ты так спокоен?! Наверняка они готовят снаряды. Нам нужно спрятаться! Этингер потряс его за плечи. В глазах Логанова стояли слезы. — Приди в себя, Андрей... — Здесь так тихо, что я скоро сойду с ума, — всхлипнул он. Йозеф не нашёл лучшего решения, чем налить алкоголь и подать Андрею стопку с требовательным: «Выпей». Вскоре тот перестал сопротивляться и согласился подняться. Этингер внимательно следил за тем, чтобы тот действительно лёг и попытался заснуть. Сам Йозеф в это время достал книгу и стал не спеша читать. Вскоре Андрей успокоился, перестал дрожать и наконец забылся.

* * *

Спал он долго. Когда был разбужен, время оказалось пол третьего. Тут же вспомнил о своём поведении ночью и сжался от стыда. Андрей несколько минут придумывал оправдания своим ночным выходкам. Тогда он не смог сдержаться: паника настолько завладела им, что он напрочь потерял остатки разума. Вышел, тихо спускаясь по ступеням. Но Этингер тут же встретил его в коридоре, чтобы пожелать доброго дня. Андрей натянул улыбку и кивнул. Дошёл до кухни и медленно опустился на стул. Ему совершенно не хотелось открывать рот, но чувство вины заставило завести разговор. — Прости, что из-за меня тебе было не до сна. — Я понимаю, что ты чувствовал. И должен был сразу помочь. Логанов напряг челюсти. — Это не твоя обязанность. Мне нужно было самому с этим справиться. Йозеф наконец обернулся. Во всем его виде читалась накопившаяся с ночи усталость. — Мне и правда не понять фронта, ведь я там практически не был. А тебя вон поныне штормит. Что случилось с партизанским отрядом? Логанов понял, что рано или поздно придётся отвечать на этот вопрос. — Его расформировали, когда мы присоединились к РККА. Всех, кто там был, вербовали в части, распределяли по отрядам. Я ничего не мог с этим поделать. — А Артём? Кольнуло где-то в грудине. — Артём погиб. — Мне жаль, — тихо откликнулся Йозеф. — Что случилось с остальными? — Я их не видел с тех пор. — А ты? Тебя отправили на фронт? — Я мало что помню, если тебе интересны подробности. Возможно, я вообще ничего не расскажу. Есть какие-то отдельные воспоминания, но они не складываются в единую картинку. Я тогда, честно признаться, думал только о своём отряде. Йозеф сел рядом и взял его за руку. — Мысли о том, что я сражаюсь не зря, помогали мне держаться. А после победы я потерял все ориентиры. Мне не на кого было опираться. Он ненадолго замолчал. — Потом я перестал думать о тебе. Перестал надеяться на что-то. Мне казалось, что если встречусь с семьёй, то, без сомнений, станет легче. В конечном счёте мне стало лишь хуже, — Андрей снова перевёл дух, стараясь не смотреть на Йозефа. — Я действительно сожалею о том, что тебе пришлось видеть меня таким. Раньше я бы никогда не позволил себе этой слабости. Мне стоило выдержать это, потому что я всегда выдерживал. — Ты не должен постоянно быть сильным, Андрей. — Должен. И я не справился с этой задачей. На мне всегда стояла миссия защитника. Я должен был оберегать отряд. Но я не смог спасти ни их, ни себя. Кто я теперь? Куда мне идти? Иногда, сдаётся мне, ответ лишь один: в могилу! Я живу боями, и в них должен был погибнуть. Этингер погладил его по волосам, спустился до лица и слегка приподнял за подбородок. Логанов по-прежнему отводил взгляд. — Мне не знакомы твои мысли, но я постараюсь разделить твою боль. — Я не могу позволить тебе в это погрузиться. Андрей встал и подошёл к окну. Йозеф поднялся вслед за ним. — Иначе через это не пройти. Ты знаешь, что можешь положиться на меня в чём угодно. — Я устал, — прошептал Андрей. — Я так долго жил в тени, что не знаю, как выйти в свет. Мне не известно, что значит жить мирно. Этингер встал совсем рядом, взглянул в окно. — Ты принял мое прошлое, хотя любой бы на твоем месте отказался меня выслушать. Теперь мой долг — помочь тебе освоиться здесь. Логанов скрестил руки на груди. — Родители... Вскоре они узнают, что я трусливо сбежал. Командир отправит людей на поиски. Моё имя навсегда будет опорочено. Я больше не смогу вернуться. — Тогда для чего ты это сделал?.. — Иначе я бы не смог встретиться с тобой. Мне предстоял выбор, и я его сделал. — Я не понимаю... Йозеф налил себе воды из графина. Спустя пару минут решил выспросить у Андрея побольше: — Неужели поздно что-то изменить? Скажи, и я обеспечу тебе проезд. Я постараюсь сделать всё необходимое! Тот ответил не сразу. — В этом нет нужды. Затем спросил самого себя. — Интересно, знает ли сестра? Если знает, то рассказала семье, а это значит, что мать с отцом уже рвут и мечут. — Что ты сделал? Андрей обернулся. Выглядел он таким удовлетворенным, точно все его беды навсегда закончились. — Я оставил им письмо.

* * *

Ася, получив письмо, стремглав кинулась к матери. В последнее время Андрей писал все реже и реже, поэтому получать письма от него стало крайне волнительно. Она, даже не разувшись, забежала в кухню и оповестила мать о новой весточке. Тут же уселась за стол и, вскрыв конверт, начала громко зачитывать письмо. Остановившись на последних строчках, споткнулась. — Что такое? — спросила женщина. — Он просит осмотреть ящик его стола. Мама нахмурилась. Анисья тут же побежала проверять комнату брата. Она редко тут бывала. Обычно ей становилось тоскливо, и Ася сразу же уходила. Комната не успела выветрить запах Антона и всячески напоминала своим видом о том, что он когда-то тут жил. Где-то сохранились его записи, где-то лежали его вещи. Мама не решалась их выбросить, поэтому они уже который год пылились в комоде. Иногда, когда Ася проходила мимо, то видела, как мама прикладывает одежду Антона к носу и тихо плачет. Старалась всегда проходить мимо, чтобы не спугнуть мать. Закралось неприятное предчувствие. Она выдвинула ящик и тут же принялась в нем рыскать. Сперва нашла портреты неизвестных ей лиц, каждое из которых было неаккуратно подписано, затем нашла старые монеты, несколько выпуклые, грязные безделушки военных времён и затем добралась до вещи, которую попросил найти Андрей. Это была бумага, сложенная в несколько раз, уже пожелтевшая. Она не спеша ее раскрыла и увидела еще одно письмо. «Дорогие Ася, мать, отец, я больше никогда к вам не вернусь, только если вы не попросите обратного...» Дыхание перехватило. Руки Аси замерли на месте. «... Дело в том, что я собираюсь ехать в Германию. Не знаю, когда это произойдет и попаду ли я к нему...» — К нему? — недоумевала сестра. «... Но я надеюсь на то, что это скоро станет возможным. Мы не виделись очень долго, и я смертельно по нему скучаю. Мне жизнь не видится без него. Настолько я им поглощен, настолько он в моих мыслях... Отец, я соврал тебе о женщине, которая пленила меня. Она действительно великолепна и настолько замечательна, что я не могу без нее. Только это совсем не женщина. Я полюбил мужчину...» Ася закрыла рот рукой и сперва отложила письмо. На ее устах застыл молчаливый вопрос. Затем, когда она поняла, что мать перечитывает письмо Андрея, а отец еще не вернулся, продолжила его читать. «... Я не смогу сказать, как его зовут, к своему сожалению. Мама, прости, что я никогда не смогу полюбить женщину. Я самолюбивый и совершенно не думаю о семье. Меня не интересует жизнь, которую повсюду привык видеть. И я больше не вижу смысла в женитьбе. В 1942 году я встретил девушку, которой был недостоин. Я совершил ужасный поступок. Через девять месяцев она родила, но больше я никогда ее не видел. Склонен полагать, что это мой ребенок, но она исчезла из моей жизни. Понимаю, это было не просто так. Если ей так проще, я ни в чем её не виню. Не представляю, что вы сейчас думаете обо мне. Возможно, вы решите, что я спятил и меня заставили это написать, чтобы посрамить честь нашей семьи. Но я имею смелость признаться, что все вышесказанное написано непосредственно мною. Когда-то я думал, что буду жить, как все. Несмотря на то, что в голову приходили мысли, будто со мной что-то не так, я все же пытался им сопротивляться, ведь считал, что не нашел свою судьбу. Впрочем, это не правда. Мне не стоило сомневаться в себе. Не знаю, как себя обозвать. Но я люблю этого мужчину. И, кажется, не могу без него жить. Я никогда не смогу признаться вам в этом лично, потому что не знаю, как вы воспримете предательство принципов и морали. Но я могу написать это письмо. Если вы его прочитали, то я уже в Германии, вместе с ним. Вряд ли вы перестанете меня осуждать. Мне тяжело представить, в каких чувствах сидишь ты, мама, ты, отец или ты, Анисья. Я уверен, что ты прочитаешь письмо первой. Правда когда-нибудь вскроется. Я не такой, как остальные. Надеюсь, вы простите меня за это.

Ваш Андрей».

Анисья несколько минут пребывала в состоянии немого изумления. Когда подошла мама, она не сразу расслышала ее вопрос, но как только та его повторила, девушка обратила на нее свой взгляд, полный слез, и передала в руки письмо. Дочитав до чистосердечного признания, женщина выронила лист бумаги. Сперва она стояла неподвижно, затем стала кричать от бессилия. — Как он мог, Асечка?! Я на этого неблагодарного урода потратила жизнь! А он! Он... Она заплакала, и Асе пришлось усаживать мать на кровать, а затем наводить настойку. Даже из кухни доносились её причитания. — Нет у меня больше сына! Как он мог такое натворить? Какой подлый поступок он принес нам вместо долгожданной победы! Ася молчала. Она была не в силах переварить информацию, которую Андрей выплеснул на всю их семью. Что значит любить мужчину? Разве такое возможно? Когда-то в школе шептались о том, что два мальчика часто уединялись в коридоре, но она никогда больше не слышала иных слухов. Ей казалось, что все мужчины любят только женщин. Внезапно ее окатило нескрываемое презрение. И правда, как так можно?! Он же мужчина; насколько нужно себя не уважать, чтобы делить постель с другим мужчиной? Что они там обычно делают? Их соитие мерзко и слуху, и глазу. Его извращённые вкусы должны остаться только при нём. Не должно быть никаких упоминаний о мужчинах в его речи. Впрочем, вряд ли Андрей когда-то это обсудит с ними, ведь вместо своей семьи он выбрал гадкое предательство. Ася принесла настойку. — Мама, что нам делать? — Конечно же, молчать! Что с нами будет после того, как это всплывёт наружу? — Тогда нужно проветриться, иначе я продолжу думать об этих премерзких вещах! Женщина долго не раздумывала и согласилась на предложение дочери.

* * *

Всю дорогу их терзали сомнения. Обеих посещали мысли о том, что такое нельзя оставлять без надзора, а Андрея стоит немедленно привлечь к ответственности. День был ветреный. — Мама, может всё-таки расскажем? — Я не хочу жить с вечным позором. Негоже, чтобы и соседи тыкали пальцем, зная, что мой отпрыск переметнулся на сторону фашистов. Какой стыд будет, когда они проведают и о его наклонностях! Она снова заплакала. — Я жизнь на алтарь положила ради него, а он вот так отплатил нам за заботу? Антон, сыночка мой, лишь бы ты жив был, рассудил бы что да как делать... Ася сжала губы. — Что говорить папе? Мать об этом, конечно, не подумала, поэтому вопрос застал её врасплох. — Совсем не ведаю. У него сердце, как у меня, если не хуже. Боюсь, добьет его эта новость. — Тогда давай направимся обратно в дом и спрячем это письмо от его глаз. Женщина устало вздохнула. — Уговорила. Лучше пусть считает, что он пропал без вести. И правда, слишком разгорячилась я, Ася. Всё это надо переосмыслить.

* * *

Андрей долго пытался заснуть, но в один момент всё же пришел к Йозефу. — Не спится? — спросил немец сонно. — Без тебя невесть что снится. — И дня не прошло. Андрей не подал виду, но на душе стало теплее. Пристроился рядом с Йозефом. Этингер повернулся к нему и приложил ладони к его груди. — Каждый раз, когда смотрю на тебя, не могу перестать вести себя, как влюбленный мальчишка, — признался немец. — Можешь вести себя, как захочешь. — Если мне хочется поцеловать тебя, я тоже могу это сделать? — Разумеется. Тогда Йозеф заставил Андрея лечь на спину, а сам оказался сверху. Жадно поцеловал, Андрей ответил таким же длинным поцелуем. — Мне всегда тебя мало. — Это взаимно. Йозеф нежно игрался с его прядями, целовал шею, покусывал мочки ушей. Когда-то он это делал, чтобы навсегда разлюбить партизана. Когда-то в нем сидела тоска и боль. Сейчас те же самые действия вызвали в нем отнюдь не разочарование. Логанов отвечал, сам тянулся, но Йозеф предпочитал оставлять его неподвижным. Кусал его губы, целовал нос, пальцами спускался до солнечного сплетения. Надеялся, что Андрей чувствовал то же самое, что и он. Но не стоило сомневаться, потому как в ту ночь не могло быть человека счастливее, чем Логанов. Ему не было дела до разочарования семьей, до потери работы, звания и репутации. Когда всё это было при нём, Андрей не чувствовал удовлетворения, потому как всегда чего-то недоставало. Здесь же стало спокойнее. Вдали ото всех Логанов наконец начал обретать присущие ему рациональность и уравновешенность. Если бы не его забота, Андрей не знал, что с ним стало. Кошмары преследовали практически каждый день. Когда он был с Этингером, то никакие волнующие мысли не лезли в голову. Целый день Логанов хотел отречься от него, зная, что всё это слишком рано, но не сдержался и в первую же отдельную ночь заявился к нему в комнату. Этингер был совершенно не против, наоборот, казалось, он сам являлся инициатором всего происходящего. Логанов давно не чувствовал подобного: он давно не сжимал руки на чьем-то теле, давно не испытывал столь яркого вожделения, давно не смотрел в глаза человека, который долгое время безвозмездно дарил ему любовь. Если бы они не встретились: что бы было? Жил бы Андрей сейчас с той самой женой, которую ему предвещали? Был бы он счастлив? Имел бы смелость рано или поздно прийти к истинному принятию? Наверное, если бы Йозефа не было, не была бы возможна жизнь самого Андрея. Этингер многое совершил: грязное, непростительное, требующее осуждения. Может, кто-то бы его спросил, не боязно ли жить с таким человеком. Он бы ответил, что нет. Этингер — жертва обстоятельств, которые могли произойти с любым человеком. Будь на его месте сам Андрей, то, возможно, он бы поступил так же. Он бы не смог терпеть подобное издевательство над собой. Йозеф рядом. С ним не страшно, и сам он совершенно не пугает. В нём нет злобы к миру, отвращения к окружающим. Вряд ли он остался прежним. Но, тем не менее, это прежнее научило его быть настоящим. Этингер громко задышал. Прижался к груди Логанова. Эмоции выпущены, наслаждение ушло. Осталось лишь отправиться в ванну и лечь в чистую постель. Логанов остался дожидаться своей очереди. Он часто пытался ответить себе на вопрос, жалел ли он об уезде. Только сейчас нашел ответ: нет, он совсем не жалел.

* * *

Наутро состоялся серьезный разговор с Йозефом. — Я больше не смогу вернуться. Совсем не понимаю, что мне делать. Йозеф тоже впал в раздумья. — Нужно заняться чем-то, что поможет тебе здесь обустроиться. Если есть сильные стороны — предлагай. — Я ничего не умею, кроме как стрелять из ружья, — произнес Андрей без тени улыбки. — Мне совершенно неведомо, чего я хочу и на что способен. Йозеф задумался еще крепче. Затем что-то придумал и вернулся с обувью. — Сможешь с ней что-то сделать? — Я не сапожник! Под внимательным взглядом Логанов сдался и осмотрел обувь. — Я ничего в ней не смыслю. — Зато я кое-что знаю. Позволь. Йозеф сразу же принялся в деталях объяснять как и что необходимо выполнять. Как только он закончил, Андрей пошутил. — Мне кажется, нет в мире вещи, о которой ты ничего не знаешь. — И то верно. Пожалуй, я не знаю только то, как жить без забот. — Может, и этому ты когда-нибудь найдешь решение. Йозеф поцеловал его в щеку. — Я обещаю тебе помочь. Обязательно найду способ. Тогда он ушел на работу. Андрей снова остался один.

* * *

Девушка медленно прогуливалась по улице, стремясь запечатлеть всю красоту этого дня. Редко когда приходилось не думать о войне. В основном накатывали воспоминания, терзавшие душу. Может быть, стоило дать шанс? Она здесь совершенно одна. Акушерка согласилась ей помочь и даже дала кров на первое время, но теперь предстояло выбраться в большой мир. Однако большой мир послевоенного времени неустойчивый и крайне пугающий. Поэтому ей пришлось еще на некоторое время остаться в квартире. Тем не менее хозяйка уже вернулась и настойчиво попросила съехать. В последний раз она прогуливалась по этим улицам, в последний раз брала еду по карточке, в последний раз глядела на эти руины, оставшиеся от соседнего здания. Здесь она вырастила дочь. Родные изредка присылали помощь, а надеяться исключительно на их средства она не могла. Перебивалась чем могла: стояла в переходах, читала стихи и надеялась хоть на сухую корку хлеба. Дочь постоянно плакала, поэтому она всегда стремилась ее успокаивать и в лишний раз ловила неодобрительные взгляды прохожих. Иногда от отчаяния хотелось повеситься, но она понимала, что дочь останется одна. В такое время бродяжек-беспризорников полным-полно. Она не желала той же судьбы своей дочери. Впрочем, трудные времена остались позади. Она устроилась на завод и стала получать хорошее питание, а дочь уже не кричала от голода. За последнее время ногти потрескались и потускнели, а волосы превратились в солому. Пришлось заново стричься, и новой прической она вернула себя в 1942 год, год вшей, блох и клещей. Тогда стали чесаться руки, но она сдержала этот порыв. Вышла уже обновленной, но всё такой же несчастной. Иногда она жалела, что уехала. Стоило остаться с ними и не выказывать своего «я». Может быть, и не пришлось бы побираться в переходах. Гордость стоила ей спокойной жизни. Она заработала себе кучу болезней, однако всячески отказывалась признавать то, что довела себя до такого своими навязчивыми мыслями и действиями. В какой-то момент она надеялась, что её найдут, даже если она солжёт о своей смерти. Считала, что если не один, так другой точно выяснит всю правду о её местонахождении. Акушерка человек предсказуемый и достаточно пугливый. Она бы наверняка проболталась. А, может, ей самой стоило отправиться обратно через гордость и страх. Дочь в этот раз отбежала достаточно далеко. — Ира, постой! Через время пришлось в очередной раз объяснять опасность таких прогулок. Несмотря на относительно мирное время, ходить по улицам вот так было по-прежнему небезопасно. Чтобы скрасить остаток дня, она решила провести дочь по парку. Недавно там как раз высадили новые деревья, поэтому можно было полюбоваться новым пейзажем. Там она села на скамейку и стала внимательно следить за дочерью, часто погружаясь в свои мысли. Она жалела, что всё вышло именно так. Ей казалось, её ждало нечто более великое, возвышенное. Она сотни раз винила себя в том, что согласилась отдаться по любви. Потому что любви там и в помине не было. Было лишь гадкое пользование её чувствами. Долгое время она делала вид, будто у них ещё что-то возможно. Он унижал её, презирал, а она липла до тех пор, пока не отрезало в лазарете. Именно там ей пришла мысль сбежать, забыть о них всех. Она не заметила, как кто-то подсел к ней на лавку. — Девушка, я могу чем-то помочь? — Вам-то какое дело до меня? — она поднялась и направилась к дочери. Незнакомец не стал её догонять, остановился рядом. — Мне хочется вас чем-то порадовать. Может, хотите прогуляться? Я знаю несколько хороших мест. Наконец она взглянула на него. В какой-то момент мелькнула мысль, что это мог быть он. Но это оказался совершенно другой человек. — Ладно! — довольно внезапно воскликнула она. — Дерзайте. Только имейте в виду, что далеко я не пойду. Незнакомец назвал несколько мест, и девушка ещё некоторое время прогуливалась с ним, притворяясь, что разговор ей интересен. Однако в какой-то момент мужчина стал более откровенным. По неведомой причиной поделился военной историей, тяготами судьбы и потерей любимой на фронте. Она не думала, что расчувствуется, но в тот момент у неё на глазах выступили слезы. — Я считаю, что нужно начать жизнь заново. Думаю, она бы хотела, чтобы я был счастлив. Девушка вздохнула. — Я бы тоже хотела довольствоваться чем-то большим. Но потому что сама так захотела. — Самомнения вам не занимать. — Нынче скромницы не ценятся. — Возможно, вы правы. Дочь устала, поэтому вскоре она начала прощаться. — Давайте обменяемся контактами. Могу оставить вам свой адрес. Если нужна будет помощь, я обязательно её окажу. Сперва девушка отказывалась, но в итоге сдалась под его напором. — Только скажите мне, как вас зовут. — Аксинья. Можно Ксюша. — Приятно познакомиться. Я Артём. В тот момент всё в душе перевернулось. Она даже ненадолго впала в ступор, и мужчина улыбнулся. — Приятного вам вечера, Аксинья. Она поблагодарила его, и он быстро отправился по своим делам. По пути домой Трофимова навзрыд плакала.

* * *

Йозеф вернулся. К тому моменту Андрей закончил с ужином. Днем он не вспоминал о военном времени, но к вечеру обычно накатывала беспросветная тоска. Он не смог ей сопротивляться и зашёл в гостиную, чтобы накрыться одеялом. Этингер быстро подошел к нему и опустился на пол. Логанов почувствовал запах его одеколона, крепкий, дурманящий. Йозеф положил руки на диван и принялся наблюдать за Андреем. Тот смотрел в никуда, и только моргание напоминало о том, что он ещё жив. Этингер долго сидел перед ним, молча гладя его холодные пальцы, пока Логанов не вышел из своих мыслей. — Прости, что тебе приходится это наблюдать. — Ничего. — Я хочу, чтобы это прошло. Но это никак не выходит из головы. — Дай себе время. И пойдём ужинать. Перед сном Логанов долгое время пытался придумать себе занятие. В конце концов заявил: — Я для тебя обуза. — Это не так, — возразил Йозеф. — Когда-то ты помог мне. Выходил. Спас. Теперь настала моя очередь. Андрей взял его руку в свою. — Сейчас другое время. Прокормить себя не менее тяжко. На войне хоть давали пищу, кров, когда ты был не на фронте. А здесь нужно постоянно чем-то себя занимать. — Я не беспокоюсь об этом. У меня есть счёт, есть запасной план. Не думай, что как-то объедаешь. — Неужели ты готов постоянно в меня вкладываться? — Хоть всю жизнь, если потребуется. — Тогда я надеюсь, что до этого времени точно что-то придумаю. Они рассмеялись. Йозеф погасил свет и лёг обратно в кровать. Сплёл ноги с его, потому что так было теплее. — Я рад, что ты сейчас со мной, — произнёс Этингер. Андрей в это время смотрел на полоску света от штор. В этот раз Йозеф снова не закрыл их до конца. — Когда-то я думал, что не достоин счастья. Теперь оказалось, что в этом мире остались только мы друг у друга. Йозеф разочарованно выдохнул. — История с твоим письмом поражает. У меня это произошло не по моей воле. — Разницы нет, если итог один, — ответил Андрей. — Интересно, что они сейчас думают обо мне. Злятся ли, рассказали ли кому? Йозеф выдвинул свое предположение. — Я думаю, что нет. Жаль, что мне так и не удалось с ними познакомиться. — Думаю, Ася бы тебе точно приглянулась! Она девочка такая, озорная, бойкая. В эти слова он вложил толику печали. И Йозеф знал, почему. Представить не мог, каково это — быть далеко от семьи, стать для них лжецом. — Я не хотел рубить с плеча и покидать их столь жестоко. Мне действительно хотелось признаться. — Понимаю. — Чувствую тяжесть в сердце, когда осознаю, что больше никогда их не увижу. Андрею нелегко давалось делиться чувствами. Даже сейчас Этингера изумляло его стремление всецело ему открыться. В прошлом Логанов бы не стал и рта раскрывать. Сейчас же он не переставал делиться своими мыслями. И это было лестно Йозефу. — Может быть, всё не так плохо. Мы можем следить за ситуацией, ждать смены лидера. Когда-нибудь он умрёт, и режим смягчится. — Иногда мне кажется, что он вечный. Йозеф усмехнулся. — Alles zu seiner Zeit. Логанов промолчал. Вскоре Этингер понял, что он заснул.

* * *

Ночами они говорили обо всем. Логанов ещё не скоро поделился историей знакомства с Димой, гибелью брата и становлением партизанского отряда. Как-то он поделился тем разговором с Зоей Тарасовной. — Она сказала, что никогда тебя не забудет. Настолько ты ей запал в душу. — Мы прошли через огонь и воду, — улыбнулся Йозеф. — Даже сейчас её вспоминаю. Не было человека добрее, чем она. Перешла через себя, закон, чтобы помочь мне. Большой души эта женщина. — Передавала привет, если я когда-то тебя встречу. Когда ты исчез, долгое время не могла найти себе места. В деревне до сих пор о тебе гутарят. Только так, меж собой. — Досадно, что я никогда не смогу передать ей весточку. Мне бы хотелось пожелать ей всего наилучшего. — Может быть, когда-то это станет возможным. Чем больше они проводили время, тем сильнее притирались друг к другу. Сначала Йозефу казалось, что их спонтанная встреча ничем не закончится. Не могло быть любви в военную пору, то был лишь спортивный интерес и желание узнать себя лучше. Позже Йозеф не смог видеть дом без него. Где-то всегда был Андрей: наводил порядок, готовил, встречал. Йозеф больше не мог представить жизнь без этого бывшего партизана. В один день Этингер нашел его на крыльце. Стояло лето, Андрей что-то уверенно плёл. Йозеф присел на ступеньки и недовольно пробурчал: — Гадкая сегодня погодка. Целый день хочется пить. Логанов не ответил. Этингер взглянул на него и упрямо повторил жалобу. Но и тогда Андрей ничего не ответил. — Нехорошо делать вид, будто меня тут нет! Логанов отвернулся, чтобы сделать последние штрихи, и наконец схватил Йозефа за руку. Тот стал в шутку отбиваться. — Ну погоди, успокойся. И закрой глаза, — попросил Андрей. Йозеф приготовился к самому худшему, но расслабился, когда обнаружил на пальце кольцо. — И долго ты его делал? — скептически спросил он. — Целых пять минут. Йозеф улыбнулся. На крыльце всегда было хорошо, через несколько сот метров уже начинался лес. Тишь да благодать: самое то, чтобы побыть вдали от чьих-то глаз. — Даже если нас никогда не примут, ты останешься рядом? — Пусть говорят, что хотят, — отмахнулся Андрей. — Я уже прошёл этот период. Когда-нибудь и люди смирятся с тем, что есть такие, как мы. Логанов оперся на руки. — Жаль, что я не смогу сделать тебе предложение. Всё готов отдать, лишь бы увидеть на твоей руке настоящее кольцо. — Ничто не мешает нам сделать это тайно. Логанов согласился и посетовал, что раньше не задумывался над этим. Долгое время они молчали. Андрей крутил металлический портсигар в руках и пристально в него вглядывался. Шумело в висках. Им владела душевная скорбь. — Я существовал тогда, — начал он. — И ублюдком был, и зверьем. Вредил людям, не доверял им. Если бы относился к ним лучше, то не сломал бы чужие судьбы. Йозеф рассмотрел аккуратно сплетенное кольцо на своем пальце. — Знаешь, искреннее раскаяние — уже половина пути к исправлению. Ничего уже не поделать. Мы лишь можем жить этими ошибками. Думаю, главная наша задача — не допустить их повторения. — Может, ты и прав, — прошептал Логанов. — Йозеф, что бы я делал без тебя? — Не знаю. Травил бы анекдоты в кабаке и лакал горе пивом. — Попробуй найди у нас сейчас это пиво. — Тогда водкой. Иногда я дышать не мог рядом с тобой. — Я всегда думал, что пил незаметно. Какой срам! До наступления темноты они делились сокровенными тайнами. Андрей видел Йозефа столь безмятежным, столь радостным, что хотелось желать только одного — лишь бы этот момент не заканчивался, лишь бы на его устах всегда играла улыбка, а глаза искрились от счастья. Он достоин большего. И Андрей постарается сделать всё, чтобы Йозеф не испытывал мук совести за несправедливость судьбы, ведь сейчас настало другое, лучшее время.

Конец