When Angels Deserve To Die

Следующий месяц Кастиэль заставлял Дина жить. Да, это можно назвать только так. Он водил его по выставкам, они гуляли в парках, ездили за город, переезжали из города в город, смотрели фильмы, знакомились с девушками… Они жили. Просто жили. Человек и Ангел провели бок о бок столько времени, не расставаясь, что стали лучшими друзьями. И Дин, сам того от себя не ожидая, стал другим: он стал чаще улыбаться и смеяться, его глаза стали теплее, ему хотелось жить, ходить по этой грешной Земле рядом со своим другом. Он был безмерно счастлив, когда смотрел в эти синие глаза, в которых читалось столько заботы, в которых словно огоньки загорались, когда Кастиэль смеялся. И счастье просто поселилось в сердце Винчестера. Согнать улыбку с лица казалось непосильной задачей, потому что он хотел улыбаться всем и вся. Что этот странный паренек сделал с ним, Дин не знал, но был благодарен ему за то, что тот вдохнул в него жизнь. Теперь в нем снова горел огонь, то пламя, что толкает людей на какие-то поступки, которые останутся в их памяти навсегда. Дин больше не мог сравнить жизнь с рушащимся мостом или зияющей дырой. Он знал, что память о нем останется в чьих-то сердцах, что он, пусть и мимолетно, но оставлял свои следы в жизнях других. И во всем этом нужно было благодарить лишь одного человека - Кастиэля. Казалось бы, странный парнишка в растянутом свитере, который выглядит, как сумасшедший, оказался таким верным и, что главное, единственным другом Дина. Уже не было тех длинных, одиноких вечеров, которые нужно было пережить. Каждый день, каждый час, каждая минута – все его время было занято какими-то впечатлениями, эмоциями, мыслями, разговорами с новым другом. Кас словно тащил Дина вперед по жизни, заставляя его чувствовать вкус этой жизни по полной. А Кас… Кастиэль был счастлив лишь от того, что вот он здесь, на Земле, о которой грезил долгие годы. Он ходит по этой земле, говорит с людьми, а не просто глядит на них с высоты. Все казалось сном, нереальной сказкой, ведь не бывает так, что твоя мечта взяла и сбылась, за это нужно заплатить, нужно что-то потерять. Но Ангел не хотел думать об этом. Зачем? Сейчас все хорошо: у него есть друг, который поддержит его в самую трудную минуту, которого знает всю жизнь, не учитывая того, что сам Дин знаком с Касом лишь месяц. Они забыли об этом. Казалось, что они друзья с детства. Все мысли, недосказанные слова, короткие усмешки и взгляды понимались сразу же. Не нужно было слов. Такое бывает лишь с самыми близкими друзьями, с теми, кто знаком долгие годы. Кастиэлю льстило это. Он был горд тем, что смог найти общий язык со своим человеком, был рад, что приносит Дину какую-то радость. Но каждый раз, когда в барах они знакомились с девушками, Кас чувствовал укол совести: Дин никогда не полюбит, и Ангел знал это. Эта его чудовищная ошибка стала его бременем в те моменты, когда какая-нибудь очередная знакомая, смеясь и подмигивая подруге, оставшейся с Касом, уходила, ведомая Дином, в темную комнату мотеля. Кастиэль понимал, что из-за его ошибки все эти отношения будут лишь на одну ночь, ведь Дин не мог полюбить. А Кас страстно желал этого. Он хотел, чтобы Дин был счастлив, чтобы тот обрел жену и детей. Ангел хотел увидеть огонь любви в зеленых глазах своего человека. Он хотел знать, что когда-нибудь, когда придет его черед вести Дина на Небеса, кто-то будет горевать об ушедшем человеке. Хотел видеть слезы на щеках миссис Винчестер, на щеках сыновей и дочерей, прижимающих к себе малюток внуков. Ангел желал Дину лишь такого конца в тихом семейном кругу. А до этого…До этого много лет счастливой жизни в маленьком уютном домишке, окруженном белой оградой. На кухне всегда стоит запах вкусной, только что приготовленной еды. Белые легкие занавески колышутся на ветру, создавая некое ощущение легкости и невесомости. А во всем доме витает легкий запах лаванды, который навсегда отпечатывается в сознании, как неотъемлемая честь семейства Винчестеров. А в гараже царит другой дух. Это особое место. Священное место «детки» Дина, «Импалы». Там пахнет маслом и бензином, и играет рок, когда Дин чинит или же просто проверяет машину. Да, именно такую картину рисовал себе Кастиэль, мечтая, что однажды Винчестеру достанется этот «мини-Рай». И Ангел готов был сражаться за это, вести в одиночку войны, делать все, чтобы подарить Дину счастье, его земной Рай. Такие мысли часто одолевали Каса. Он мог сидеть и по полчаса размешивать в остывшем чае сахар, предаваясь таким мечтам и ища выход из всех проблем, что могли встать у него на пути. В такие моменты Дин думал, что Кас вспоминает детство, потерю родителей, далекое прошлое, но мысли Кастиэля были устремлены только в будущее. Ангел словно забывал о том, что его подопечный не может любить. Он верил, что чудо произойдет. Как много примеров можно взять из книг, когда холодное сердце неприступного красавца растапливала очаровательная девушка, его судьба. Но это книги, а Кастиэль мечтал втолкнуть эту сказку в реальность. Но Ангел не хотел, чтобы с Дином была неподходящая ему девушка. Она должна быть идеальной: любящей, нежной, честной, верной, умной…Он мог бы перечислить еще множество тех качеств, которые должна была иметь избранница Винчестера, но каждое новое увлечение Дина Кас считал неподходящим. Во всех них он находил изъяны, каждая ему не нравилась, была противна. В нем включался какой-то собственник, не желавший пускать своего человека к кому-то не тому. Ангел думал, что это его интуиция, ярким фонариком зажигающаяся в его голове, не дающая позволить Дину сделать неправильный шаг. Он считал, что это колкое чувство в сердце – результат его связи с человеком. Но как же мало он знал о земных чувствах. Земля полна чувств и эмоций. На Небесах есть лишь свод законов, которым нужно следовать. Ты – робот, воин, солдат. Ты – существо, не имеющее права на ошибку, а значит на чувства. Внизу же все по-другому. Мы, люди, постоянно кружимся в этом ярком водовороте разных оттенков чувств. Мы рабы эмоций. Мы принадлежим им. Они связывают нас. Чувства и эмоции кружат нам голову, толкают на необдуманные поступки. Не зная этого, не живя в этой яркой пучине достаточно много лет, ты не готов познать все и сразу. Кастиэль словно птенец, которого вытолкнули из гнезда. Выйдя из своей комфортной зоны, он, как дитя, глядит на мир, как будто видит его в первый раз. Да, он наблюдал за жизнью внизу сквозь призму зеленых глаз, но смотреть на мир своими глазами означает совсем другое. И сейчас, оказавшись так близко к своему подопечному, Ангел стал жертвой. Да, по-другому и не скажешь, ведь существо, тысячелетиями не чувствующее ничего, погибнет, ощутив это. Ангел погибал, глядя в такие давно любимые им зеленые глаза. Он вспоминал, как однажды сидел там, высоко на Небесах, и мечтал о своем человеке, рисуя в голове безупречный образ. Он одарил Дина зелеными глазами, вместившими в себя сочную зелень лугов, на которые так часто смотрел Ангел. А веснушки…Лучи солнца на его щеках, отражающиеся бликами в улыбке. Ангел чувствовал жар в сердце, но не знал, что это такое. Вопросы возникали в его голове, но спросить у Дина он не мог. И все это так больно саднило его, ведь жар, полыхавший в душе и сердце, был губителен. Любовь убивает, особенно, если не замечать ее. Кастиэль был не готов. Незнание – хуже всего. Кас даже не понимал того, что происходит с ним. Он не знал, что такое возможно, такому не учат в школах Ангелов. Никто никогда не могу представить, что Ангел полюбит Человека. Это ошибка, преступление, грех. Это было нечто новое, доныне неизведанное. Земное, плотское чувство, охватившее сердце и душу Ангела. И если Кастиэль не понимал тех странных чувств, что яркими вспышками вспыхивают в нем при виде Дина, то Винчестер не мог не заметить того, что происходило с ним. Он не мог закрыть глаза на то, что уже не представлял жизни без Кастиэля. Он не мог нарисовать себе свой вечер без его нелепых рассказов, его смеха, его скромности и непохожести больше ни на кого. Дин понимал, что такого человека больше не найти во всем мире. Только Кастиэль мог наводящими вопросами выяснять что-то об обычных бытовых вещах и действиях; только он, не понимая не единой цитаты из фильмов, что так любил произносить Дин, досконально расспрашивал об этом, заставляя Винчестера всю ночь рассказывать ему сюжет; только он был так нелеп в одежде, не умея даже галстук завязать. Иногда Дину казалось, что Новак (такую фамилию выбрал себе Кас, вычитав ее в утренней газете) просто неземной человек, чудак, свалившийся с неба. И все это составляло ту мозаику, что так любил разглядывать Дин, что была дороже всех сокровищ для него. Он не мог понять, как за месяц Кастиэль стал неотъемлемой частью его жизни. Но это было так. Дин ловил каждую улыбку, каждый взгляд своего друга, и это, порой, пугало его. Ему было страшно от того, что он мог смотреть в синюю бездну глаз, теряя нить разговора. Он мог улыбаться, глядя на Новака. Он просто хотел проводить с ним весь свой день, не теряя ни минуты. И это Винчестер еще хоть как-то понимал. Он мог объяснить это тем, что Кас – его лучший друг. Но то, что Дину наскучили девушки, он никак не мог объяснить. Он стал тяготиться общением с ними. Они казались приторными, искусственными, лишними в его жизни. Каждый раз, когда очередная пассия уводила его, кокетничая на каждом шагу, ему хотелось вернуться в уютную обстановку беседы с другом. Он хотел уйти, бросить эту дуру, желающую любым способом привлечь его внимание. Но и это было не самым страшным. Страшнее всего, что в момент поцелуя, когда его губы и губы так уже надоевшей девушки соприкасались, и он закрывал глаза, в его сознании сразу всплывал образ голубых глаз, что так манили его. Он не мог выкинуть Кастиэля из головы, как бы ни старался. Дин понимал причину, но не мог признать ее даже для себя. Он не мог быть геем, просто не мог. Как? Как это могло произойти? Почему? Когда-то он читал, что «все мы от рождения бисексуальны» и «геями не становится, геями рождаются», но почему он, такой пользующийся успехом среди девушек молодой человек, резко перекинул свои взгляды на чудака из библиотеки, его друга. Да, он никогда не любил кого-либо, но он не отрицал влечения к противоположному полу. А сейчас… Сейчас все стало слишком запутанно. Он целовал девушек, занимался с ними сексом, но не получал от этого удовольствия. Ему казалось, что он робот, машина, по привычке совершающая те или иные действия. Он должен так делать, и поэтому делает, ведь так говорил отец. Но этого ли он хотел? Нет, определенно нет. Он хотел…А чего он хотел? На этот вопрос он сам не мог ответить. Его манили небесно-голубые глаза и добрая улыбка Кастиэля, его тянул к себе этот человек, но Дин никогда не наберется смелости признаться ему, сказать о чувствах, что недавно возникли. Он хотел бы взять его за руку и смело взглянуть в будущее, но не мог, потому что это неправильно и аморально. Ведь так люди говорят? Он давно запутался в общественных мнениях, что заставляют глядеть на мир сквозь призму чужых взглядов. Все они принуждают быть таким же, шагнуть вглубь серой толпы и даже не показывать носа наружу. Эти мнения хотят выстроить стройную армию из людей, чтобы они шагали вровень. Им легче убрать с дороги нечто не такое, чем понять это. Зачем признавать, что все мы разные, зачем думать и понимать друг друга? Все это занимает слишком много времени, отнимает много сил. Легче сказать «НЕТ!» всем, кто хоть как-то отличается от общего строя и с распростертыми объятиями встречать поколения роботов, что никогда не сделают шага влево или вправо из их комфортной зоны, даже если им там и не комфортно вовсе. Все эти сложные «можно» и «нельзя» переплетались в его разуме, и Дин пытался подстроить его ситуацию под этот лад общественности. Естественно, ему не удавалось это. Он мог лишь сокрушаться о том, что он, кажется, полюбил своего друга, да и не совсем дружеской любовью. Или… Или он мог пойти против правил, набраться смелости в сердце и кислорода в легких, чтобы признаться Кастиэлю. Но тут уже другой вопрос: а как он отреагирует на это признание? Винчестер часто ловил на себе восхищенные взгляды и глупые улыбки Новака, но это еще ничего не значит. А вдруг, вдруг он скажет, откроет сердце, а Кастиэль уйдет, просто не примет такой правды. Так много вопросов вставало в голове Дина, и он бездействовал, прорисовывая в голове любой поворот событий, каждое действие, больше угнетая себя. С каждым днем Дин становился все угрюмее и угрюмее. Он уже не мог просто быть рядом с Кастиэлем, смотреть ему в глаза и выговаривать слова лжи «со мной все хорошо». Его грызла совесть, кричавшая, что нужно сказать правду, какой бы горькой она не была. Он не мог врать другу и искренне отвечать на его улыбки, а Кастиэль все больше и больше волновался. Он боялся, что Дин снова вгонит себя в ту темную депрессию, что преследовала его последние несколько лет. Он боялся, что все его старания были напрасны, и поэтому из кожи вон лез, чтобы снова заинтересовать друга хоть в чем-то. - Дин, - в сотый, наверное, раз повторяет Кастиэль, пытаясь привлечь внимание друга, который молча сидит и безотрывно смотрит в окно. Его холодные глаза сейчас словно зеленое стекло с витража церкви. Они устремлены в небо и затуманены, словно человека занимает лишь одна, такая важная, но так мешающая мысль. Раннее утро. Кафе, в которое они зашли, только открылось, и официантка лениво прохаживается между столиков, смахивая крошки со столов. В воздухе витает аромат молотого кофе и только что испеченного хлеба. Эти запахи щекочут ноздри, заставляя желудок сжиматься в ожидании заказа. Дин и Кас заняли столик, стоящий в самом углу, у окна. Они могли наблюдать за тем, как просыпается город: на улицах появляются сонные прохожие, торопящиеся по своим делам; открываются магазины и офисы; маленькие кафе уже готовы раздавать завтрак трудягам, идущим на работу; машины и автобусы заполоняют дороги. Все это похоже на старый механизм, который с годами делает свою работу все более четко и ровно. Как будто все эти рутинные утренние события являются старинным договором всех жителей этого города, которому они неизменно следуют. И эта однообразность, которая затем перерастает в новый день полный приключений и событий всегда впечатляла Кастиэля. Он любил выйти на улицу с утра и пойти гулять, просто идти меж людей, рассматривая их лица, следя за их привычками. Он смотрел, как влюбленные держатся за руки, целуются, обнимаются, как в их глазах горит огонь, идущий от сердца. Он хотел бы, чтобы у Дина было также, но самым его сокровенным и порочным, как он сам думал желанием, было ощутить любовь самому. Ангел не должен подвергаться чувствам – закон, который безоговорочно соблюдался веками. И, чтобы отогнать подобные мысли, он просто шел навстречу ветру. Так он ждал пробуждения Дина, который любил поспать подольше. Но сейчас все это живое движение за окном его не интересовало, в его голове был лишь Дин. Тот Дин, который сейчас так угрюм, который словно не слышит его. - Дин, я с тобой разговариваю, - Кас дотронулся до плеча Винчестера. - А? Что? – встрепенувшись, спросил Дин. Он словно вынырнул из воды. Его глаза забегали по помещению и другу, словно он видел их впервые. Внимательный взгляд синих глаз впивался в лицо Дина, не давая тому покоя. – Что ты так на меня смотришь? - Да ничего. Просто я уже минут десять пытаюсь с тобой говорить, а ты как будто меня не слышишь. - Прости, - осознавая, что так и было, сказал Дин.- Так что ты там говорил? - Я говорил о выставке, - произнес Кастиэль, протягивая Дину брошюру. Его глаза светились внутренним светом, который хорошо узнавал Винчестер. В такие моменты он был похож на Ангела, в чьих глазах отражались сами Небеса. Это сходство радовало Дина, заставляя сердце трепетать, ведь он считал Кастиэля своим ангелом хранителем, вытянувшим его из пучины депрессии. Дин взял в руки листок, протягиваемый другом. На темно фиолетовом фоне, который напоминал ночное небо, были слова, написанные золотыми, словно свечение звезд, буквами: «Выставка Ричарда Спейта. «Ангелы». Приглашаются те, кто хочет познакомиться с миром Небес». Так мало слов, но они словно притянули все внимание Дина, отобрав другие мысли. Он несколько раз скользнул глазами по словам, а желание увидеть эти картины все больше и больше разгоралось внутри. Наверное, это было от того, что дано так мало информации. Или…Дин все-таки захотел увидеть глазами художника тот мир, который пытался найти. Хотел увидеть в картинах тех Ангелов, что так боготворят, хотел познать Небеса хоть так. Какая-то горечь разливалась в душе от того, что он так и не смог найти своего хранителя. Хотя у него теперь был друг, который мог заменить любого крылатого защитника. - Дин? Ну что? - вкрадчиво спросил Кастиэль, давая Дину решить: идти или не идти. – Идем? - Да, - ответил Дин, улыбнувшись. И Кастиэль улыбнулся вместе с ним, снова видя, как расцветает его человек. *** Они подошли к музею искусств, в котором сегодня находилась выставка Ричарда Спейта. Ночь уже опустилась на город, и сумерки разрезали маленькие фонарики, стоящие по обеим сторонам дорожек. Играла нежная музыка, и казалось, что все вокруг неспешно вальсирует, в танце неся людей к искусству. Сам музей встречал посетителей ярким светом, лившимся из окон. Дина и Каса проводили в то крыло музея, где находилась выставка, посвященная ангелам. Пока они шли по широким коридорам музея вокруг были холодные белые стены и яркий, почти больничный свет, который резал глаза. Но там, где расположилась выставка, все было по-другому. Казалось, что ты входишь в иной мир, сотворенный кропотливым трудом художника. Свет был приглушен, тепло освещая комнату. Белых стен почти не было видно, так как они были увешаны картинам разного размера и разной техники. Где-то художник, словно с ярым остервенением водил кисточкой по холсту, делая широкие яркие мазки, передавая свой гнев. А где-то были легкие, нежные линии, который успокаивали разум и уводили тебя в другой мир, мир грез и умиротворения. Но во всех них была общая черта: каждая картина была словно частью сердца и души художника. Он как будто откалывал кусочек себя ради этих холстов. Это впечатляло, потому что этим словно веяло от каждого произведения, заставляя тебя с замиранием сердца идти от одной картины к другой, ища все новые ощущения, узнавая что-то новое. Подобраться к картинам было почти невозможно. На выставку никому не известного художника пришло слишком много людей, которые теперь толпились, рассматривая полотна, с нарисованными Ангелами и их домом, Небесами. Кастиэль повел Дина вглубь зала, куда не заходил еще ни один посетитель. Там, в полумраке, висела еще одна одинокая картина. Вокруг нее не было ярких прожекторов и толпы людей, желавших увидеть ее, и это было ее собственным шармом. Дин и Кастиэль молча стояли напротив холста, каждый по-своему обдумывая изображение. На холсте была изображена темно-фиолетовая ночь. Краски прописаны так живо и натурально, что ты, подойдя ближе, начинаешь чувствовать вечерний холодок и густоту воздуха этой ночи. Редкие звезды, не озаряли небосвода. Не делала этого и Луна, одиноко висящая в небе. Яркий шар, который дарил картине свет, был огненным. Большое огненное пламя, которое стремительно летело вниз. Можно было почувствовать, как искры летят к твоему лицу, оставляя ожоги. Художник был волшебником, потому что погружал зрителей в мир своих картин полностью и безвозвратно. Он словно хватал тебя за руку и уверенно водил в свой мир, в котором он творил, мечтал, думал и, как казалось, жил. Если присмотреться к огню, то можно было различить горевшие крылья. Это Ангел. Падший Ангел, летевший к грешной земле. Кастиэль не мог спокойно смотреть на это полотно. Оно вызывало в нем бурю эмоций, которые нельзя было подавить. Они охватывали его, повелевая над разумом. Такое с Ангелом было впервые, и он не знал, как это прекратить. Сердце щемило, а на глаза наворачивались слезы от того, что он понимал, как много его братьев пало так, какую боль они испытали. У Ангела начинали трястись руки, а к горлу подступал ком, когда он представлял, что такое могло произойти с ним. Лишиться благодати, крыльев, семьи, памяти, друзей – это лишь малая доля того, что теряет Ангел, решивший «спуститься». Огромная дыра внутри тебя, которая никогда не зарастет. Из тебя когтями вырывают твою прошлую жизнь, причиняя как можно больше боли, чтобы ты не знал, не помнил себя. Ты падаешь не новым человеком, который захочет жить. Ты падаешь пустым, белым полотном, которое нечем и некому заполнить, если рядом не появится тот, кто поможет, кто поймет. Кастиэль ужасно боялся этого. Он боялся физической боли, боялся и душевной, не хотел испытать такое. Он вглядывался в смутные черты падающего Ангела, наверное, пытаясь найти гримасу боли и отчаяние, смешанное со страхом, в глазах. Но нет. Этого не было. Ему даже казалось, что он видит легкую ухмылку, словно Ангел, охваченный огнем, говорит Кастиэлю, глядящему на него: «Я знал, на что шел. И это стоит того, чтобы пасть». Дин уже давно переключил свое внимание с картины на резко изменившегося друга. Он не мог не заметить, как Кастиэль напрягся всем телом, всматриваясь в холст, как он сжал руки в кулаки и сощурил глаза. Дин словно видел, как в голове Кастиэля крутятся шестеренки, обдумывая увиденное, а внутри что-то переворачивается. Дин, не отрываясь, смотрел, на глаза Новака. В этом синем море как будто поднималась буря. Цвет с нежно-голубого менялся на темно-синий, утягивая в самую глубину, откуда уже не выбраться. Дин пропал. Понял, что пропал, как только снова взглянул в эти сосредоточенные глаза, отражавшие боль и сострадание. Он хотел приободрить Кастиэля, но как? Похлопать по плечу? Кто знает, что так задело его в этой картине, но это было нечто сильное, чему похлопыванием по плечу не поможешь. - Кас, - тихо, почти шепотом позвал он его. Он сам не ожидал такого тихого голоса, который в звенящей тишине прозвучал громом. Кастиэль неуверенно повернул голову и молча уставился на Дина. Он смотрел только ему в глаза, понимая, что могло подвигнуть того ангела на «прыжок». Тот страх перед болью исчез при одном взгляде на Дина. Он словно придал ему сил и уверенности. «Да, я сделал бы это ради Дина. И только ради него. Как я мог думать об этом, как мог бояться, если все так очевидно. Очевидно же, что Мой Человек заслуживает этого. Если нужно, я паду ради него, превозмогая боль и страх», - сейчас думал Кастиэль, и в его сердце укоренялось то чувство, что не давало ему покоя, то чувство, что он не мог объяснить. Они молча смотрели друг на друга, и каждого снова преследовали свои мысли. Дин забыл, что хотел сказать. Сейчас все те слова утешения казались ненужным. В глазах Кастиэля больше не было отраженной от картины боли, в них была лишь уверенность и какой-то вопрос. Это взгляд, впиваясь в Дина, проникая в самую глубь, что-то требовал от него, чего-то просил. Дин мог прочесть в нем те же чувства, что и он сам испытывал в данный момент: страх, неуверенность и тысячи вопросов, ответы на которые можно было найти лишь вдвоем. Наверное, это и придало ему сил и храбрости. Он подался вперед и неуверенно коснулся губ парня своими. Легкое касание, длившееся не более нескольких секунд, заставило дрожь пробежать по всему телу, учащая биение сердца. Он отстранился, глядя в глаза Кастиэлю, боясь увидеть ненависть. Но ее не было. В них была усилившаяся уверенность и…радость, счастье, которые Ангел уже не скрывал. Дину не нужны были слова, он все прочел в глазах Новака. Сейчас они были отражением друг друга. Он прочел в них ответы на все свои вопросы, он знал, что его чувства взаимны. Кастиэль взял Дина за руку (он видел, как так делали люди на улице) и отвернулся к картине, желая взглядом сказать нарисованному ангелу: «Я понимаю тебя. Я поступил бы также».